Стоявшие у печи лёгкие туфли уже заметно подсохли, да и сарафан теперь стал значительно легче и свободнее. Напоминания о ночной грозе испарялись, в прямом и переносном смысле слова, одновременно с удаляющейся непогодой.
Девушка, не решаясь снять с себя одежду в незнакомом месте, но желая полностью избавиться от остатков зябкой сырости, вновь опустилась к источнику спасительного тепла. На этот раз она осмелилась взять висевшую на спинке стоявшего поблизости стула ватную безрукавую телогрейку, по всей вероятности принадлежавшую кому-то из хозяев. Постелив её на пол, Аннушка села поудобнее, прижавшись спиной к печи, и стала, откусывая понемногу, то ли обедать, то ли ужинать, то ли завтракать.
Так как июльские ночи отличаются своей непроглядностью, но отнюдь не продолжительностью, тонкая ленточка светлеющего горизонта, как раскалённый нож, уже начала разрезать плотную и маслянисто-чернильную материю окружающего пространства. Девушка видела эти изменения через небольшие окошки, и прежнее беспокойство окончательно теряло над ней свою власть.
– Нюрка, ты в опасности! Совсем рядом злой человек, способный причинить боль! Вспомни молитвы и заговоры, которым я тебя учила, и повторяй их беспрестанно, пока не будешь на достаточном отдалении от этого страшного места. А теперь вставай и беги! Беги, не оглядываясь.
– Мама? Мамочка!
Прямо за оконным стеклом мама девушки – Матрёна – с тревожным лицом призывно махала рукой. Никогда ещё Аннушка не видела её, всегда невозмутимую и безмолвную, столь обеспокоенной. Она попыталась подняться с пола, но какая-то неведомая сила словно удерживала её, связав по рукам и ногам невидимыми путами.
– Мамочка, помоги!
– Доченька, Лука и Марка…
В этот момент туман серой, осязаемой пеленой вдруг заполнил собой всё пространство за окнами, и Матрёна исчезла в нём, не успев вымолвить дочери последнюю напутственную фразу. Аннушка, стремясь догнать маму, из последних сил попыталась освободиться, но так и осталась неподвижной. Глубоко и обречённо выдохнув, она, сразу распознав по обрывку незавершённую Матрёнину фразу, немедля начала читать молитву, которая уже не раз спасала ту даже перед лицом смерти. «Лука и Марка оттрудился, молился. Вынес крест из семидесяти небес. Оградил небо и землю…»
ГЛАВА 3.
Оглушительный грохот вдруг заставил девушку открыть глаза. Она по-прежнему сидела на полу, но теперь, словно очнувшись от тягостной дремоты, не в силах была понять, увиденное ею – сон или явь. Лоб девушки покрывало множество мелких капелек пота, возможно являвшего собой немое свидетельство развернувшегося только что противостояния. Но за окнами отсутствовали любые намёки на туман, и горизонт с быстро разгорающимися зарницами был хорошо различим. Эти сильно контрастирующие между собой факты лишь усиливали недоумение Аннушки. Словно сомневаясь в отсутствии тех невидимых пут, что удерживали её всего несколько мгновений назад, она, вновь переполняемая ощущением какой-то глубинной внутренней тревоги, попыталась поменять положение. Все движения ей дались абсолютно беспрепятственно. Девушка, заложив руки за голову, медленно потянулась, отчего её тело будто избавилось от значительной части тяжёлого груза, давно давившего на хрупкие плечи.
В комнате стало заметно светлее. Угли уже не давали ярко-красного переливистого свечения, а лишь местами пульсировали остатками былого жара, не желавшего покидать своё земное убежище. Гостья, мысленно поблагодарив завершающее свой жизненный цикл тепло спасительного очага, поднялась над столом и… застыла в изумлении. Поднос с выпечкой находился на дальнем его углу, противоположном тому, где был в последний раз. И, главное, – тяжёлый стул, задвинутый прежде под столешницу, был значительно выдвинут в сторону стены. Невозможно даже представить, чтобы эти изменения могли быть делом рук или ног Аннушки, так как, находясь на полу у печи, она физически не сумела бы дотянуться до сменивших своё первоначальное местоположение предметов. Это стало следствием присутствия другого человека. От осознания столь неоспоримой истины ей сделалось не по себе. Тревожные мысли, словно пытаясь вырваться из головы Аннушки, болезненно ударяли в виски. «Выпечка… Стул… Мама… Опасность… Злой человек…» «Если хозяин был в комнате и даже сидел за столом, почему он не попытался её разбудить?»
Под впечатлением от таинственного происшествия девушка неосознанно стала искать глазами угол со святыми образами, но найти его почему-то не смогла. И только сейчас она поняла, чего не хватало в интерьере избы при первом её знакомстве с ним – там не было столь привычных для деревенского дома икон.
Решение созрело мгновенно – нужно как можно скорее покинуть это странное место. Она сделала пару уверенных шагов в сторону выхода, но вспомнила, что оставила обувь у печи. Теперь её там не было. Отсутствовали её лёгкие туфельки, размером не превышающие башмачки Золушки, и у дверного порога.
«Куда же я пойду босиком?!» В смятении Аннушка застыла на месте, разрываясь между необходимостью обнаружения пропавшей обуви и желанием скорее покинуть пугающее место. В очередной раз обводя растерянным взглядом окружающее пространство, она вдруг подняла глаза значительно выше зоны поисков. В сектор её обзора случайно попало старое потемневшее зеркало, отражение в котором заставило гостью ощутить на себе действие пресловутого парализующего страха.
За спиной девушки, между ней и печью, стоял высокий седой старик с длинной, косматой бородой и пронзительно впивался в неё своими чёрными и колючими глазами, то ли абсолютно бесчувственными, то ли совершенно безжизненными. Его бесформенная, пожелтевшая, хлопковая рубаха с большим воротником словно подчёркивала преклонный возраст своего владельца. Старик, казалось, что-то сосредоточенно бубнил бледно-синюшными губами себе под нос, острый и сильно вытянутый. Своим устрашающим видом он сильно напоминал ворона, приготовившегося к атаке на жертву. Аннушке показалось, что её оцепенение длилось целую вечность. Но именно «вечность» дала время девушке оценить ситуацию. Собрав в кулак все свои силы, она стремительным движением развернулась спиной к зеркалу, чтобы встретиться лицом к лицу с человеком или необъяснимой силой, сумевшими застать её врасплох.
Заняв оборонительную позицию, хрупкая девушка, похожая теперь на отстаивающее своё право на жизнь в смертельной схватке с хищником животное, осознала, что находится в комнате совершенно одна. От жуткого видения не осталось и следа. Боясь оборачиваться, Аннушка ринулась прочь от несущего зло зеркала. Но на расстоянии вытянутой руки от двери что-то резким рывком остановило её движение. Она еле устояла на ногах. Но невидимая сила продолжала тянуть обезумевшую от страха гостью обратно вглубь комнаты. И в этой неравной борьбе, превосходство было явно не в пользу жертвы. Аннушка, упав на колени, одной рукой пыталась найти и ослабить хватку незримого нападавшего, а другой упиралась в пол. Всё было бесполезно, её волокли так, как ребёнок тащит за собой на верёвочке перевернувшуюся вверх колёсами маленькую и лёгкую машинку.
Девушка, потеряв надежду на положительный исход борьбы и подстраиваясь под своё сбивчивое дыхание, продолжила читать молитву, которую прежде вынужденно прервала внезапным пробуждением. «Лука и Марка оттрудидся, молился. Вынес крест из семидесяти небес. Оградил Небо и Землю, и всю Вселенну…»
Уже знакомый ей звук, неприятно ударивший по барабанным перепонкам, заставил девушку на мгновение замолчать. На полу по середине комнаты лежал тот самый тяжеленный стул, что ранее уже необъяснимым образом перемещался от стола к стене. Хриплый и сильно раздражённый старческий голос, будто с издёвкой, произнёс, а точнее – прошипел: «А, наученная шельма! И где только набралась?!»
В это самое мгновение Аннушка вдруг почувствовала, что тянувшая её, словно агнца на заклание, бестелесная сущность отступилась. Девушке удалось сменить положение, сев на пол и выставив вперёд ноги, готовые отбиваться от новой атаки. Она продолжила: «… Пере леву руку крест, пере праву руку крест…» Теперь и второй стул с грохотом оказался на полу. От его тяжёлого падения зазвенела посуда в шкафу, и затряслось зеркало. Девушка, поняв, что, возможно, это единственный шанс на спасение, стала медленно отползать к двери, не прерывая ни на секунду молитвенных слов. В ответ на её действия вся комната словно пришла в неистовое буйство: книги с тумбы полетели в разные стороны, цветное покрывало, будто сеть, брошенная умелой рукой рыбака, устремилось в направлении испуганной до предела гостьи и упало в считанных сантиметрах от неё. Массивный стол с невероятной лёгкостью переступал с одной ножки на другую. И среди этого зловещего хаоса, сопровождавшегося безумной какофонией звуков, Аннушка вдруг ощутила своей поясницей, что упёрлась в высокий порог. Она приподнялась на руках и всеми силами попыталась спиной вытолкнуть наружу запертую дверь. Та упорно не желала поддаваться, тем самым неосознанно и молчаливо содействуя своему зловещему хозяину.
Боясь даже на мгновение потерять из виду комнату, девушка, не оборачиваясь, пыталась нащупать ручку. Неожиданно для себя, таким образом она сумела обнаружить задвинутый в добротную дверную коробку до самого упора тяжёлый железный засов, который как раз и не позволял Аннушке покинуть избу.
Терзаемая страхом быть вновь застигнутой врасплох, девушка, за неимением иного выбора, с большим усилием, под скрип упирающейся планки, сумела-таки распахнуть дверь. Не помня себя от царившего в душе ужаса, она, подобно стремительной лани, пронеслась в мгновение ока по тёмным сеням и вырвалась на улицу.
Солнце ещё не вышло, но его свет уже разогнал по закоулкам и оврагам остатки ночного мрака. Аннушка первым делом после своего вызволения бросилась к соседнему дому, располагавшемуся метрах в пятидесяти от обители жуткого старика. Не разбирая дороги, она неслась туда в поисках защиты. Каково же было её разочарование, когда стало очевидным, что это место давно необитаемо. Окна были заколочены широкими досками, а вся лужайка, как и подходы к строениям, заросли травой высотой чуть ниже её роста.
Досада девушки будто передалась её зловещему преследователю. Она почувствовала каждой клеточкой своего тела его пронзительный взгляд. Беглянка невольно обернулась, опасаясь быть настигнутой. Возле своей избы стоял, сложив руки на груди, тот же страшный старик, которого она явственно видела в потемневшем зеркале. Вглядываясь вдаль своими холодными, чёрными, как самая непроглядная ночь, глазами, он более не преследовал её, но даже на таком расстоянии, Аннушка отчётливо слышала его шипящую, полную непреклонной уверенности, речь.
– Беги, беги! Далеко не уйдёшь. Тот, кто испробовал моего хлебушка, уже никуда от меня не денется.
ГЛАВА 4.
Девушка почти летела по растянувшейся вдоль реки незнакомой деревне в поисках людей, но к её величайшему горю ни одного жилого строения она обнаружить так и не смогла. Везде взору Аннушки представала повторяющаяся из раза в раз удручающая картина: закрытые ставни, забитые глазницы окон, ветшающие постройки и поглотивший всё непролазный бурьян. Достигнув последнего дома, беглянка вновь обернулась, но уже не смогла разглядеть никого. Старик вновь исчез. В ином случае она бы, наверное, успокоилась, ведь если нет преследователя, отсутствует и опасность. Только не здесь и не сейчас – перестав быть видимым, лиходей мог неожиданно объявиться в непосредственной близости от неё в любой момент. Этот страх заставил запыхавшуюся Аннушку ещё стремительнее бежать прочь. Единственным укрытием, способным спрятать её от вездесущих глаз старика, она посчитала лес, растянувшийся по краю поля тёмной, бесконечной полосой.
Только когда почерневшие от времени или царившего вокруг зла крыши деревенских домов стали неразличимы на фоне полного неровностей пейзажа, девушка, наконец, смогла сделать глубокий вдох. Позволив себе лишь на миг расслабиться, она вдруг ощутила пронзительную боль в нижней части тела, сдерживаемую ранее только высочайшим уровнем сосредоточения на поставленной цели. Опустив глаза в попытке понять её причины, Аннушка осознала всю отчаянность своего положения. Ноги были босы – туфли навсегда сгинули в чистилище, из которого она чудесным образом смогла вырваться обратно к свету.
Впереди ей предстоял неблизкий путь, полный неизвестности, вероятных тягот и опасностей, а девушка даже не имела самого необходимого – обуви для его преодоления. Да и на ноги её без слёз нельзя было смотреть. Сильно исколотые, местами уже кровоточащие от порезов и ссадин, они представляли жалкое зрелище, создавая ощущение полной бесперспективности дальнейшего перехода. Но был ли у Аннушки иной способ добраться до дома, кроме того, который предполагает движение вперёд? Нет! И она это прекрасно понимала. Только превозмогая боль и преодолевая страх, девушка получала шанс вновь увидеть родных. И воспользоваться им требовалось во что бы то ни стало.
Стараясь максимально сосредоточиться на тексте молитвы, которую она не прерывала ни на миг, Аннушка, стиснув от боли кулаки, быстрым шагом продолжила свой путь. То и дело беглянка резко оглядывалась. Она никак не могла избавиться от застрявшего в памяти, словно острая заноза, пристального взгляда старика, который будто проникал в самые сокровенные глубины души.
Лесополоса становилась ближе, не так скоро, как того хотелось бы. Утро уже вовсю играло своей ароматной свежестью и калейдоскопом красок. Солнце ощутимо пригревало. Стайки неугомонных пернатых опять закружились в своём стремительном хороводе, раззадоривая друг друга звонким щебетанием. Вся природа вокруг пребывала в движении, преображаясь каждый миг новыми чудными проявлениями, будто стараясь тем самым хоть немного отвлечь Аннушку от жутких событий минувшей ночи.
Стойко преодолев все препятствия, с какими сталкивается путешественник, решившийся босиком пересечь не знавшее косы бескрайнее поле, мужественно перенося боль от душевных и телесных ран, уязвимо хрупкая и в то же время безмерно сильная девушка наконец достигла опушки. Высокие деревья, удивлённые неожиданным появлением босоногой гостьи, казалось, перешёптывались между собой. Раскачивающиеся в унисон верхушки сосен создавали ощущение, будто лес, прознавший от ветра-всезнайки возмутительные детали произошедшей с Аннушкой истории, искренне сочувствует ей. А кучно стоявшие ели, словно сросшиеся друг с другом ветвями, даже расступились, чтобы принять беглянку под свою защиту.
Девушка, до этого момента пребывавшая в смятении, наконец, почувствовала себя в безопасности. Она почему-то твёрдо верила, что между этих добрых, зелёных исполинов злу будет гораздо сложнее отыскать её и дотянуться своими длинными, крючковатыми пальцами. Но оставалась нерешённой проблема, которая обещала вскоре ещё более усугубиться. Лесная подстилка изобиловала упавшими шишками и сучьями, торчащими из земли корнями и переплетающимися вицами, сваленным сухостоем и колючими кустарниками. Двигаться без обуви по такому тернистому ковру было возможно, но лишь в крайне медленном темпе, тщательно обдумывая каждый шаг.
Спасительная идея пришла как-то неожиданно, сама собой. Чуть в глубине леса Аннушка обратила внимание на переломленную ураганом вековую берёзу, ствол которой частично оголился из-за оторвавшейся коры. Свернувшись в широкий буро-жёлтый свиток, она словно дожидалась последней возможности быть кому-то полезной прежде, чем безвозвратно превратиться в прах. Её-то как раз и приметила сообразительная девушка. Оторвав два достаточно широких куска, беглянка, прежде расправив, положила в каждый из них в качестве подошвы пихтовые лапки и мягкую траву, а затем обернула вокруг своих ступней, прочно зафиксировав узкими полосками древесного лыка. Конструкция получилась хоть и неказистой, но очень эффективной, позволив своей владелице какое-то время беспрепятственно передвигаться по лесу, сосредоточившись лишь на поиске дороги домой.
По отсутствию троп и изобилию грибов, радующих глаз многоцветием своих шляпок, можно было уверенно судить, что места здесь нехоженые. То тут, то там попадались густые заросли малины, которую Аннушка расценивала не иначе как спасительную «манну небесную», ниспосланную свыше. Обессиленная девушка ела её сейчас с таким неподдельным наслаждением, будто это был уникальный гастрономический изыск.
Двигаясь по лесу, она старалась не углубляться далеко в чащу, чтобы не потерять из виду выбранное направление. Пару раз её путь пересекали небольшие ручейки с вкусной, прохладной, прозрачной водой, образовавшиеся благодаря бившим из-под земли родникам. Имея возможность утолять голод и жажду, а также укрываться от палящих лучей летнего солнца под густым навесом из рождающих желанную тень крон, Аннушка уверенно шла навстречу поставленной цели. Психика, пребывавшая в режиме предельного напряжения уже столько времени, нуждалась в разгрузке, и девушка, сама того не замечая, чуть слышно начала напевать какую-то приятную мелодию.
Птицы, не рассматривавшие человека в качестве потенциальной угрозы для своего потомства, гнездились здесь повсеместно и достаточно близко к земле. Путешественница с умилением наблюдала за птенцами, с надеждой высматривавшими в небе своих кормильцев-родителей. Одни были ещё не оперившимися и совершенно беспомощными, другие уже вполне взрослыми и явно засидевшимися на шее у мамы с папой.
Но неожиданно представшее перед ней зрелище напрочь заглушило чувство восторженного любования. Огромный ворон, вынужденный из-за приближения Аннушки прервать своё ужасающее пиршество, с раздражённым криком взлетел на высокую ветку, шумно взмахивая широкими крыльями. Внизу остался результат его кровавого бесчинства – разорённое гнездо и усыпанная белым пухом и светло-серыми перьями земля, на которой распласталось искалеченное тело мёртвой птицы, до последнего издыхания пытавшейся спасти своих беззащитных малышей. Жестокий убийца, будучи не в силах совладать с разыгравшимся и требующим утоления аппетитом, злобно смотрел своими чёрными и блестящими, как агат, глазами, ожидая удобного момента для продолжения страшной трапезы. Его бездушный взгляд заставил с детства отличавшуюся состраданием девушку вновь вспомнить о существовании беспощадного старика, угроза внезапного появления которого может и сократилась, но полностью не исчезла.
Находясь под тяжёлым впечатлением от случившегося и не будучи в состоянии хоть чем-то помочь бедным пернатым, она в скорбном молчании покинула это, источающее смерть, место. В голове с трагичной интонацией непрерывно крутились грустные строки из написанного по случаю её одарённым Ваней стихотворения:
«Я в глаза заглянул умирающей птице,
Покалеченной тем, кто не знал состраданья.
Можно было уйти, убежать… Просто скрыться!
Только б смог ли потом я найти оправданья?
Я увидел в глазах, покидаемых светом,
Не обиду, не боль, не упрек, не испуг.
Лишь желание дольше прожить это лето,
Лишь надежду на чудо: а если?! а вдруг?!
Не забуду глаза умирающей птицы,
Устремившие к звездам свой задумчивый взгляд.
Небо вновь ей позволило ввысь устремиться,
Чтоб уже никогда не вернуться назад».
ГЛАВА 5.
Аннушка шла, ведомая лишь внутренним голосом. Относительно ровный рельеф лесистой местности постепенно начал меняться – невысокие холмы стали то и дело чередоваться с неглубокими оврагами. Девушке вскоре даже пришлось сменить свою истрепавшуюся «обувь» на новую, также наспех изготовленную из подручных природных материалов.
Её сильно одолевали комары, в огромных количествах обитавшие в этих влажных, тёплых, тенистых местах. Рой за роем, словно хищники, охотящиеся стаями, они атаковали открытые участки тела своей жертвы, покрывая их следами своей непомерной кровожадности. Единственным средством защиты от звонкой и назойливой напасти была пушистая ветка пихты, которой Аннушка, со временем приноровившись, умело орудовала, словно янычар острым ятаганом. Но неугомонный и неутомимый враг, влекомый инстинктом, брал количеством…
Солнечные лучи уже не проникали сквозь листву хорошо различимыми пирамидами света, день готовился к вхождению в сумеречную фазу. Ландшафт, будто съёжившись в предвкушении наступающей прохлады, становился всё более сложным. Поверхность земли напоминала бессистемно разрезанный яблочный пирог, где глубокий и длинный овраг сменялся ещё более глубоким и длинным оврагом, то пересекаясь, то расходясь.
Девушке приходилось скатываться и карабкаться, ползти, цепляясь за деревья и кустарники, некоторые из которых, не сумев удержаться корнями за обрывистые склоны, устилали теперь донья лощин, создавая тем самым непреодолимые препятствия на пути идущего.
Погрузившись с головой в пересечение полосы этих немыслимых преград, Аннушка в поисках более пологих склонов даже не заметила, как отдалилась от края леса. В сгущающихся сумерках стало невозможным определить, в каком направлении она двигалась первоначально. Девушка просто не могла поверить, что заблудилась дважды менее, чем за пару суток, в то время как прежде этого с ней не случалось никогда! Её душевное состояние, вмиг лишившееся львиной доли царствовавших там ранее надежд или иллюзий, начало заметно сказываться и на состоянии физическом. Тело, не получающее более положительного энергетического заряда, стало отрицательно реагировать на перегрузки. Напомнили о себе разом и израненные ноги, и зудящая кожа, и пульсирующая голова, будто хором призывавшие свою хозяйку остановиться и, прекратив бессмысленное сопротивление, сдаться на милость обстоятельствам.
Лес с уходом солнца значительно преобразился. Вместо звонкого щебета говорливых птиц, вернувшихся в гнёзда к своим соскучившимся по родительскому теплу чадам, чаща наполнялась шорохами, будоражившими собой всё окружающее пространство. Безусловно, Аннушке вся линейка этих сумеречных звуков была давно и хорошо знакома. Но одно дело, когда речь идёт о местах, тобой досконально изученных, и совершенно другое – о чём-то чужом, грозном, непредсказуемом.
Девушка, помня наставления матери, продолжала без устали повторять слова молитвы-оберега, благодаря которой, в чём она ничуть не сомневалась, ей сегодня удалось вырваться из цепких объятий зла.
***
Спускаясь в очередную ложбину, серо-чёрную от отсутствия света, блуждающая теперь в потёмках путешественница поскользнулась на влажном, осыпающемся местами грунте и кубарем слетела вниз, сильно подвернув при этом без того нездоровую ногу. Ноющая боль, кипятком растекающаяся по голеностопу при каждом шаге, поставила крест на возможности вновь выбраться наверх. Аннушка, хромая, продолжила свой путь по дну глубокого и мрачного оврага, надеясь впоследствии отыскать из него более податливый для её теперешнего положения выход.
Покрытые редкой растительностью обрывистые склоны, тяжело нависали своей огромной тёмной массой над чуть плетущейся девушкой. Картина со стороны напоминала движение лабораторной мыши, бегущей по узкому пространству замкнутого лабиринта и не имеющей ни единой возможности вырваться из него на свободу. Так и тут, не было видно ни конца, ни края этой лощины, которая запросто могла превратиться в смертельную западню для обессилевшего и впавшего в уныние путника.
По дну оврага начинал стелиться туман, лёгкий и чуть заметный, но его непрошенное появление вызвало у Аннушки нарастающее чувство внутренней тревоги. По первости, он едва дотягивался волнами прохлады до колен девушки, но, чуть погодя, уже скрывал её с головой. От прозрачной дымки не оставалось более следа, теперь это был скорее молочного цвета шифон, чьи воздушные прикосновения к телу становились всё ощутимее.
Выставив вперёд руки, девушка, будучи ослеплённой обступившей её плотной дымкой, то и дело упиралась в возникающие из ниоткуда преграды. Упавшие стволы, огромные валуны, цепкие кустарники выскакивали перед ней будто призраки. Ей мерещились тени, мелькавшие поблизости в тумане, который теперь стал не просто плотным, но скорее липким. Аннушка вдруг вспомнила, что впервые в жизни столкнулась с такой же вязкой, тягучей пеленой вчерашним утром в логе, где собирала малину по пути к деду Матвею. Это событие было абсолютно незаурядным для тех мест и потому в подробностях зафиксировалось в её памяти.
Монотонную и неуверенную поступь Аннушки неожиданно прервал звук парящих крыльев прямо над её головой. Какая-то огромная птица своим бреющим полётом заставила густую пелену завихриться, вспениться, заклубиться. Девушка невольно пригнулась, стараясь уклониться от возможного столкновения. Но видение исчезло так же стремительно, как и появилось. Вглядываясь ввысь, она на миг даже сумела узреть небольшой кусочек приоткрывшегося неба с уже различимыми искрами разгорающихся звёзд.
В этот самый момент Аннушка вдруг поняла, что наполненный прежде всевозможными звуками лес словно замер, не осмеливаясь ни вздохнуть, ни шелохнуться. Давящая на перепонки тишина была настолько абсолютной, что позволяла девушке отчётливо слышать пульсацию в собственных венах. От отсутствия в воздухе маломальских вибраций больно звенело в ушах. Сколько продолжалось это необъяснимое действо, а точнее – бездействие, природы, сказать было сложно. Может несколько мгновений, а может и целую вечность – во всяком случае, именно так это восприняло впавшее в ступор измученное сознание испуганной путешественницы.
