Омар Си. Автобиография

– Ты доволен не только торжественным вечером, но и возможностью уйти с него, да?

– Я отдаю все, что у меня есть, а когда энергии не остается, я просто ломаюсь. Я усвоил урок. Раньше я бывал вымотан. Теперь я так не поступаю.

– Значит, на сегодня все?

– Приходи завтра.

– Окей, приду в обед?

– Я тебе скажу, когда.

Вторник, 16 ноября 2021

Омар устроился на ковре, рядом с журнальным столиком, опершись спиной на диван. Он разворачивает небольшую посылку: это набор инструментов с отверткой и множеством других предметов, скрепленных вместе. Называется «130 в 1».

Омар любит мастерить своими руками.

«Я готовлю обед, ты будешь? Я вообще люблю готовить. Одновременно будем разговаривать».

В меню: кордон блю, макароны в форме ракушек и йогурты.

Значит, Омар еще и повар. К нам подходят его дочь Саба и племянник Алассан. Они улыбаются и подтверждают: он очень вкусно готовит говядину по-бургундски и рыбу с рисом по-сенегальски.

Мы все садимся за круглый стол, пока Омар готовит, одетый в черный спортивный костюм.

Элен, занятая чтением электронной почты, тоже здесь: она живет в двух часовых поясах и отвечает по утрам французам, а по вечерам – американцам.

С нами в комнате находится еще щенок стаффордширского терьера, Тато. Ему пять месяцев. Элен с детьми подарили его Омару, чтобы тот скрашивал его одиночество, пока актер находится вдали от семьи.

Упс… Тато написал на своей лежанке. И был пойман с поличным! О-ля-ля, Омар хватает Тато за шкирку, громко ругает его со строгим выражением лица и поворачивается ко мне: «Я его дрессирую, знаешь ли. Нужно, чтобы он мог повсюду меня сопровождать».

Тато должен хорошо себя вести, стать тенью Омара. И его светом тоже.

Вот так, Омар Си еще и дрессировщик собак.

– Я могу достать свою тетрадь, пока кипит вода для макарон?

– Да.

– Итак, чем является фильм «1+1» спустя десять лет?

– Послушай, я отдаю себе отчет в том, что вчера слегка получил по морде. Это фильм вне времени, но он знаменит еще и той свободой, что была у нас, той, которой все меньше. Я вижу все, что было потеряно за десять лет. Легкость этого фильма невозможно воспроизвести снова. Я спрашиваю себя, почему сейчас нет тех шуток, что были тогда? Увы, сейчас больше цензуры и все больше закручивают гайки…

– Возможно, это эффект прошлого – ощущение, что невозможно повернуть время вспять?

– Я не так уж часто возвращаюсь в прошлое. У меня будто слегка кружится голова, когда я смотрю на то, что было раньше. Я осознаю, как менялась моя карьера. Вспоминая прошедшие десять лет, я понимаю, что ностальгирую больше о своей личной жизни, чем о профессиональной.

– Ну ты же не сожалеешь о том, какая у тебя жизнь сейчас?

– Нет! Мне нравится моя настоящая жизнь. И та, что была раньше, тоже. Это разные вещи: мои дети были маленькие, мы жили в хорошем поселке в окружении дикого леса, недалеко от города Трапп, где я родился и рос. Нам было хорошо с детьми и собаками. А еще раньше, когда у нас было в три раза меньше всего, мы тоже хорошо жили, хотя и лопали кордон блю с макаронами и йогурты. У нас с Элен была машина – Peugeot 406 купе. Да, дорогая?

Элен добавляет:

– Мы были молоды, и у нас была одна жизнь на всех. Было просто, но не очень легко. Сегодня у каждого из нас она своя, но мы все соприкасаемся с возрастающей известностью и имиджем Омара Си. Однако шницели кордон блю, макароны и йогурты остались.

– Фильм «1+1» перевернул всю вашу повседневную жизнь.

– Он ее взорвал. Франсуа Клерк, в то время отвечавший за прокат в компании Gaumont, после первого показа фильма в Ангулеме предупредил меня о том, что с людьми что-то происходит, что будет период до фильма и после него. Тогда я не понимал, насколько он прав. Ни я, ни моя семья не отдавали себе в этом отчет. Что-то щелкнуло в мозгу, когда я однажды привел моего сына Тидиана в школу и услышал, как другие родители говорят: «Это сын Омара Си!» Тогда я понял, что может произойти нечто разрушительное, ведь раньше я был всего лишь «папой Тидиана». Я сказал себе, что не могу воспитывать детей в этом месте, что они будут меня ненавидеть. Я почувствовал, как меня охватывает страх, и подумал, что нужно как-то все организовать, чтобы не попасться в эту ловушку.

– С выходом фильма «1+1» ты тоже стал другим Омаром Си, твои профессиональные навыки изменились.

– Да. Я не сразу это понял. В тот момент, когда мне предложили роль в «1+1», я был комедийным актером… Я смешил людей на Canal+ вместе с Фредом в культовой передаче канала «Послепродажная служба передач». Эрик Толедано и Оливье Накаш – отличные ребята, они мне подкидывали работу время от времени. Я снимался в их фильме «Так близко» – комедии об одной семье, вышедшей в 2009 году. Я им сразу понравился, и они захотели дать мне главную роль. Я ответил им: «Окей, ребята, я к этому готов». Они набросали образ, который впоследствии преобразовался в «Самба». Фильм, вышедший в прокат в 2014 году, рассказывает историю сенегальца без документов. Потом они отложили в сторону эту идею, потому что посмотрели документальный фильм, вдохновивший их. Это был рассказ о жизни Филиппа Поццо ди Борго, бизнесмена, ставшего парализованным в результате аварии параплана. Так и появился фильм «1+1», где одна история накладывается на другую. Я, бывший, по их мнению, Дриссом, стал частью истории, рассказанной ими. Они повторяли: «Ты поймешь, что ты настоящий актер». Ладно, я влился в процесс, понимая, что должен соответствовать тому доверию, которое они мне оказали. Я занялся спортом, сбросил десять килограммов, постоянно работал с персональным тренером и делал все, что мог, чтобы подготовиться к роли.

– В то время тебе все-таки приходилось себя заставлять?

– Вовсе нет, я следовал за ними с тем же усердием, которое демонстрировали они сами. Мы вместе проживали одно приключение, и я не давил на себя, потому что уже выиграл спор с самим собой, получил главную роль – это и была победа. Потом съемки проходили легко, без давления, были полны эмоций и естественны. Мы постоянно веселились. Мне нужно было лишь быть самим собой.

– И воспользоваться своим шансом.

– Скорее подарком судьбы. Я бы сказал, что «1+1» стал настоящим подарком, который скрывает многие другие… Это похоже на матрешку: сегодня фильм «Люпен» также является наследником «1+1».

Появляется Саба. Она идет по комнате, еле слышно повторяя:

– Подарок, который по-прежнему дарит сам себя…

Она слушает с безразличным видом.

– …Подарок, который мог бы быть отравой, если бы ты не понял, что он является целым ворохом удач.

– Возможно, это и есть определение успеха. Это прекрасно, это хорошо, но твоя удача испарится, и ты умрешь, если будешь слишком много думать о том, что ты самый лучший. Меня гладили по шерстке, мне никто ни в чем не перечил, я мог бы пойти ко дну. Иногда я больше не мог всего этого слышать. Я вырос на отказах, и это помогло мне услышать тихий голос, говорящий мне: «Подожди, твое место не здесь. Отойди, это ловушка». Мне нужно было проветриться. Фильм вышел в прокат в ноябре. В апреле следующего года мы с Элен приняли решение уехать, а 12 августа 2012 обосновались в США.

– Вы приняли решение покинуть Францию?

– Нет, такой мысли не было, было желание сделать паузу, подумать над вопросом: как жить теперь той новой жизнью, которая намечается? Я захотел совершить некую полную перезагрузку, что-то вроде обнуления, чтобы привести все в порядок. В то время я не знал, что мои дети станут американцами. Мысль была в том, чтобы уехать на время кампании по присуждению наград – обычно она длится четыре-пять месяцев, – взять с собой детей: Селли, Сабу, Тидиана, Алиджу… (Амани еще не родилась тогда). Мы заслужили большие каникулы, поэтому мы закрыли дом во Франции и поместили собак в зоогостиницу. Мы дали себе год, записали детей в школу, решили, что воспользуемся этим временем, чтобы передохнуть и остановиться.

– И остались надолго.

– Однажды я увидел, как моя дочь Саба перестала быть зажатым ребенком. В один момент я вновь стал неизвестным отцом, который мог спокойно ходить на школьные праздники или сопровождать детей на экскурсиях. Я сказал себе, что именно здесь должна жить моя семья. Под защитой. Конечно, за многие сотни километров от Франции, но жить той жизнью, которая полностью им принадлежит. Поэтому мы остались в США. Я жил там, но одновременно не уехал отсюда, не покинул Францию.

– Ты никогда не боялся, что все разрушится, не страдал о том, что произойдет завтра?

– У меня никогда не было таких мыслей, я не боюсь завтрашнего дня. Я родился в бедной семье, я там вырос, я ем картошку и макароны. Меня это устраивает, делает счастливым. Моя позиция проста. Если у моих детей, моей жены и у меня все хорошо, если мы все вместе выберемся из этой ситуации, все остальное не сложно. В последнее время мне стало казаться, что я нахожусь в резервации для богатых. Движение по кругу, как на карусели. Действительно, это опьяняет. Но не надо забывать: чтобы в какой-то момент все остановить, нужно будет сойти с карусели.

– Ну, тебе еще может повезти, и ты получишь бесплатный круг на карусели, не так ли?

– Да, там я его получаю, поэтому повторяю себе все чаще, что нужно будет ловко сойти.

– А у тебя голова немного не кружится? Ты постоянно перелетаешь из одной страны в другую, каждый раз сталкиваешься с разным менталитетом. Приходится подстраиваться, адаптироваться.

– Ну, это и называется быть актером, не так ли? Я надеваю костюм, выхожу на сцену, даю представление и возвращаюсь за кулисы, в свою обычную жизнь. Это настоящая свобода: быть способным играть, понимать сцену, владеть мастерством, отдаваться ему полностью, а когда погружение становится слишком сильным, иметь возможность уйти, вернуться домой, стать другим человеком – стать собой.

– Нужно, чтобы у тебя всегда был еще один выход, запасная дверь?

– Когда я нахожусь здесь, во Франции, где периодически работаю и живу, я не так остро ощущаю это давление, нехватку воздуха; оно не исчезло совсем, но, скажем так, я могу его выносить, потому что знаю, что свободен, что могу взять билет на самолет и вернуться к семье в любой момент. В США я другой: там я живу как в отпуске, там для меня место отдыха, расслабления, где можно насладиться другой жизнью. Очень сложно разделять некоторые вещи в профессии, которой я занимаюсь. Физическое расстояние является хорошим вариантом, потому что оно дистанцирует и обязывает размышлять практически естественным образом. Уехать, чтобы оказаться на правильной и точной дистанции.

– И жить несколькими жизнями, на несколько домов… Париж для работы, Лос-Анджелес для семьи, Сенегал для того, чтобы собрать всех вместе.

– И Сен-Реми, как, например, в эти выходные, чтобы сделать передышку. Там я куплю кусок сыра, покатаюсь на мотоцикле, съем порцию картофеля фри, погуляю пешком. У меня много разных миров, и я перехожу из одного в другой. Только мои дети и моя жена имеют право пересекать это пространство-время вместе со мной.

– Миры, которые ты то покидаешь, то возвращаешься, которые вас объединяют или разделяют, эти движения туда-сюда, с одной сцены на другую, не ухудшают ли вашу семейную жизнь?

– Это больше касается Элен: у нее сверхчеловеческая способность адаптироваться, она одновременно гибкая и решительная. Каждый раз с рождением детей мы начинали новый жизненный этап: они отмечали наш взлет и укрепляли наш путь. Селли, моя старшая дочь, родилась в тот же день, что и я, в Траппе. Ее принимал доктор Виель, который за двадцать три года до этого помог мне появиться на свет. Саба, Тидиан и Алиджа родились в Версале. А Амани, самая младшая, появилась в Лос-Анджелесе. Я присутствовал на каждых родах. Дети являются базовой составляющей моей жизни, они всегда в ней присутствовали. Я вырос в окружении детей, я много думал о них и об условиях их жизни. Я считаю, что взрослые нужны для того, чтобы вручить детям ключи для их правильного развития, а это происходит через самопознание, сознание своей истории, возможности продолжить ее. Я пытаюсь применить это все к своим детям.

– История твоих детей больше американская, чем французская? И совершенно не похожа на твою, не так ли?

– Очевидно, они впитали американскую культуру, однако они не перестали быть французами. У меня и моих детей разные истории, это правда. Это моя победа, мое счастье: у них другая жизнь, не такая, как у меня, что уже неплохо. Их история – это движение вперед, в будущее. Еще до меня мой отец хотел, чтобы его дети понимали это: мы не повторяем прожитое до нас, а продолжаем его и следуем вперед. Каждый раз, когда мы расставались, мой отец повторял эту фразу, таким образом говоря мне «до свидания»: «Не бойся, сынок, мчись, беги, не смотри по сторонам». По отношению к своим детям я будто из другого места, как мой отец был из другого места по отношению ко мне. Я думаю, именно способность изобретать себе новые места и сближает поколение с поколением. В конечном счете, мы не так уж и далеки друг от друга.

– Тогда, следуя твоей логике, откуда ты сам?

– Из многодетной семьи, где родственные связи сильны, многочисленны, но также и сложны. Мой отец приехал из Сенегала, в котором родился в 1934 году. А в 1962 году он переехал во Францию. Вначале он женился на женщине, которую все называли Гог – «тетушка» на местном наречии. Ее настоящее имя было Селли, и она была младше отца на четырнадцать лет. Поскольку она не могла родить ребенка, отец женился повторно: его женой стала Диарату, моя мать. Она родом из Мавритании, из города Селибаби, где у моего отца также были родственники. Моя мать приехала во Францию в 1974 году (на тот момент ей было шестнадцать лет), чтобы выйти замуж за сорокалетнего мужчину и жить в одном доме с другой женой, которая была старшее ее на десять лет. Моя мать родила ребенка в семнадцать.

В свою очередь, Гог поехала за ребенком своей сестры, чтобы усыновить его с моим отцом во Франции. Его зовут Ибраима – он самый старший в семье. Моя мать родила первого сына Алассана в 1975 году, а потом еще шестерых детей. Это моя сестра Селли, которую все зовут Амината, родившаяся в 1976 году. Затем я – 20 января 1978 года. В 1979 году на свет появилась Уму, потом Рамата в 1983, Мустафа в 1990 и Джиби в 1992 году. Так что я не самый старший, не самый младший: где-то посередине. Я помню два периода моего детства: первый – где я младший брат Ибраима, Алассана и Аминаты, а второй – где я старший брат Уму, Рамата, Мустафы и Джиби. Элен познакомилась с двумя последними, когда им было семь и девять лет, поэтому мы заботились о них, как о собственных детях, которых у нас еще не было.

Мы росли в этой сложной атмосфере между двух жен, воевавших между собой, но одновременно между двух матерей, любивших нас всех, и мы любили их обеих одинаково… Моя сестра Уму обожала Гог, и та тоже ее очень любила.

Нам всем было хорошо в нашей пятикомнатной квартире, расположенной у сквера Ренуара в Траппе. Мы жили как типичная африканская семья. В наших спальнях стояли двухъярусные кровати, и я спал на нижней полке. Мы клеили на стены постеры с футболистами и баскетболистами. В холодильнике хранили специи, и когда ты его открывал, то сразу чувствовал перец. А вот продуктов в холодильнике было мало. Ртов было много, а денег – нет, но родители как-то выкручивались… Мы, дети, не понимали трудностей, не ощущали нехватки чего-то, хотя боялись скандалов, и у нас внутри все сжималось, когда мы возвращались домой из школы в субботу в полдень, потому что мы знали, что в выходной день в доме находился наш отец и матери, и мы старались, с большим или меньшим успехом, сглаживать бури, проносившиеся над нами.

Но я повторяю, что нам было хорошо вместе, потому что мы были детьми. Мы жили, радовались, ощущали тепло. В нашей жизни было много смеха и шуток… И еще была музыка: мой отец Демба слушал Далиду и Сильви Вартан, моя мать напевала песни Джо Дассена, Клода Франсуа, а Гог знала весь репертуар Саши Дистель. Мы вместе слушали Стиви Уандера, Йуссу Н'Дура, у нас звучали песни малийских певцов. Главным разногласием между моей матерью и Гог был мой отец, Демба. Во всем остальном эти живущие в одном доме женщины были солидарны. Моя мать читала для Гог каждый номер журнала Amina (это был самый популярный глянцевый журнал у африканских и антильских женщин), а Гог стала готовить для всех бутерброды по утрам.

– Твои родители работали?

– У моего отца Дембы был магазинчик в Сент-Уэн-л'Омон. Он продавал автозапчасти для Yamaha, Mitsubishi, Seat и Porsche. До магазина отец добирался на электричке или на мотоцикле. Именно благодаря ему я первый раз прокатился на Porsche. Я помню, что это была 911 модель цвета серый металлик со светло-коричневым кожаным салоном. Я сел на водительское сиденье, схватился за руль и подумал, что однажды и у меня будет Porsche.

– А чем занимались Гог и Диарату?

– Моя мать Диарату занималась уборкой офисов, а потом устроилась уборщицей в Техноцентр Renault в городке Гианкур. Гог работала в столовой в Париже. Она уезжала довольно рано утром, поэтому именно она готовила всем бутерброды на завтрак.

– А где они обе сейчас?

– В 1988 году мой отец и Гог развелись по настоянию старших. Она уехала жить в город Мант-ля-Жоли. Я помню, как однажды в субботу она позвонила в нашу дверь – приехала забрать какие-то вещи. Мы все были к ней привязаны: для детей она была доброй и милой мамой, частью нашей жизни. Сейчас я думаю, действительно ли она ушла, чтобы оставить нас «в покое», как она говорила? Верила ли она сама в это? Без нее нам понадобилось много времени, чтобы обрести спокойствие. Я очень волнуюсь, когда говорю об этом, потому что между нами возникло недопонимание. И я сожалею, что не сказал ей одно маленькое слово, воплощающее всю мою детскую благодарность: спасибо.

– Ребенком ты получал любовь дома в двойном размере. У тебя никогда не было возможности сказать этим женщинам, насколько они важны для тебя?

– Увы, для Гог мне не хватило времени: она умерла до того, как я научился озвучивать эти вещи, эти чувства. Но я верю, что по-своему выразил ей свою признательность. Я подтвердил это действиями: как только я получил свое водительское удостоверение, я регулярно ездил к ней повидаться в Мант-ля-Жоли. Так я ездил два года, ничего не говоря своей матери… Маленький мальчик внутри меня хотел скрыть это. Но в действительности моя мать была очень довольна, когда узнала об этом. Она гордилась мной. А потом Гог умерла в 2005 году. Ей было чуть больше шестидесяти лет. Она знала моих дочерей Селли и Сабу. Кстати, моя дочь носит ее имя – Селли. Я надеюсь, что Гог может услышать мое спасибо отсюда.

А что касается моей матери… Сейчас уже стало просто, я говорю ей «я тебя люблю», говорю «спасибо» или «целую». Раньше я любил, благодарил, целовал, но молчал.

– А как проходила твоя учеба в школе? Каким учеником ты был?

– Я всегда справлялся с заданиями; можно сказать, что я хорошо учился. Я был прилежным, у меня были хорошие оценки. В каждом триместре меня отмечали как хорошего ученика. Кажется, у меня были склонности к математике.

– Значит, маленький Омар был хорошим учеником…

– Да, но и немного беспокойным. Я часто дрался в школе, часто открывал свой рот, задавал много вопросов – я честно хотел, чтобы мне объяснили то или это. Я хотел понять, но многие учителя считали, что я слишком часто спрашиваю о вещах… Учительница, мадам Прим, утверждала, что у меня проблемы с чтением, и я помню, как ее пальцы хватали и тянули мои волосы рядом с ушами. Другие учителя принимали мои постоянные вопросы за провокации и нахальство. Так же было и со старшеклассниками нашего квартала: они считали, что я слишком много открываю рот, и поэтому меня били.

В средней школе я однажды остался на второй год, и это было связано не с успеваемостью, а опять же с проблемами с поведением, которые мне ставили в вину. Я в один миг очутился на одном уровне с моей сестрой Уму, и вот тогда у меня что-то щелкнуло. Я стал лучшим по успеваемости в классе. В тот год я познакомился с Нико и Каримом. В колледже у меня были отличные оценки в каждом триместре, в свидетельстве о среднем образовании я получил лучшую оценку по математике из всей школы.

– Нико и Карим – это Николя Анелька, известный во всем мире футболист, и Карим Деббуз, брат комика и актера Жамеля?

– Да. Семьи Анелька и Деббуз были нашими соседями: они жили в квартале Ван-Гог в Траппе. Мы выросли вместе, а сейчас и у меня, и у Жамеля Деббуза есть дом в Сен-Реми-де-Прованс, там, где жил художник Винсент Ван Гог, там, где он отрезал себе ухо, там, где он лечился в психиатрическом госпитале.

– Как будто история этого художника была немного связана с вашей… Ты ничего не оставляешь на волю случая.

– Вот так. И я сказал себе… Кем на самом деле был этот чувак? Все преисполнено смысла.

– Такая редкость, что у троих учеников из одного квартала оказались столь удивительные судьбы.

– Нико, Карим и я сейчас живем похожими жизнями. Опять та же карусель: мы крутимся вместе, мы смотрим и говорим одно и то же о том, что однажды нам нужно будет сойти. Когда мы встречаемся, то вспоминаем о прошлом, о нашем детстве. Мы были бедны, это правда, но мы развлекались, играли в футбол, подшучивали друг над другом, ездили за кукурузой в поля, искали каштаны, вишню или сливы в садах сельчан. Когда мы видимся, с первых слов они начинают меня подначивать: «Мы знаем, что ты не говоришь по-французски, можешь не притворяться…» Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше… Подшучивание – это важно. Когда ты ребенок и у тебя пятнадцать друзей, которые смеются над тобой, это закалка, которая останется с тобой в будущем. Это учит тебя быть наглым, решительным, уметь обозначить свою позицию перед другими и защищаться. Мне необходимо вновь и вновь окунаться в эту атмосферу: это меня ставит на место, напоминает, кто я и откуда. Я в этом нуждаюсь. Я же не стану начинать верить во все, что я говорю?

– Значит, ты не из тех, кому верят?

– Да нет, это маленькая часть меня. Я же не точный образ Омара Си. Не нужно обманываться: мне бывает неудобно. Это ранит. Если я стану образом себя, я зациклюсь на чем-то, что внешне будет как у всех, но внутри не будет иметь ничего. Я перестану быть живым, я умру… Я исчезну из моей собственной жизни. (Щенок Тато начинает беспокоиться. Он просится выйти.) Давай на этом закончим, Эльза.

Думаю, Омару достаточно на сегодня. Погружение в прошлое нас изрядно намочило – дальше попробуем так глубоко не заплывать, чтобы не вымокнуть уж слишком сильно.

– Хорошо. И последний вопрос, чтобы закончить беседу: та детская мечта, о которой ты говорил… У тебя сегодня есть Porsche?

– Я куплю его перед выходом на пенсию, когда покину карусель. Это будет моей наградой, знаком, что я смог реализовать свою мечту.

Вторник, 23 ноября 2021

Я узнала, что министр юстиции был приглашен на съемки фильма «Люпен», состоявшиеся на Вандомской площади в Париже. После долгих переговоров власти разрешили установить большую сцену и провести съемки в присутствии более трех сотен статистов. Министр явился пожать руку Омару Си во время съемки – и это в разгар президентских выборов.

Я говорю об этом с Омаром.

Его это раздражает. «Я не кусок мяса», – говорит он.

Понимаю, что не будет никакого фото с этим моментом и никакого комментария от Омара, даже для меня.

Среда, 24 ноября 2021

Тела людей, плавающие на поверхности, были обнаружены в проливе Па-де-Кале, во французской его части, одним рыбаком. Всего двадцать семь мертвецов, среди которых шесть женщин и одна девочка. Двух людей удалось спасти.

Омар пересылает в Twitter сообщение, опубликованное ассоциацией «Путешествие в изгнание», которая содержит центр помощи мигрантам, помогает им справиться со страданиями и многочисленными травмами.

Я сразу ему звоню.

– Омар, у тебя есть пара минут?

– Не больше, Эльза. Давай, я тебя слушаю…

– Я спрашиваю себя, зачем ты запостил сообщение об этой ассоциации?

– Знаешь, мне понадобится больше двух минут, чтобы тебе ответить… Сейчас, присяду и поговорим, если хочешь, но только не очень долго, потому как через полчаса у меня важный звонок.

– Хорошо, договорились.

– Итак… Вопрос в мигрантах?

– В социальных сетях ты дал оценку работы этой ассоциации, занимающейся проблемами мигрантов. Ты хочешь, чтобы к ней присмотрелись пристальней?

– Судьба этих людей меня постоянно волнует – это касается всех нас. Несколько лет назад это мог бы быть я. Если бы мой отец не уехал из Сенегала, то я бы это сделал. Я мог быть одним из тех мужчин без паспорта, а не тем, кто я сейчас. Мигранты – это такие же люди, как ты и я. Очень мужественные, к тому же потому что нужно много смелости, чтобы уехать так, как они это делают. У них ничего нет, и миграция – единственный их шанс на то, чтобы выжить. Нужно видеть, что находится за этими статистическими данными, за цифрами, за словом «мигранты»… Это мужчины, женщины, дети. У них есть имена, история, они заслуживают, чтобы на них смотрели как на равных. Кто знает, кто завтра окажется в этой роли? Откуда они уедут и куда направятся? Может, это будешь ты, может, я, может, нашим детям придется бежать, чтобы выжить. Ты знаешь… Ассоциации по защите животных больше делают для своих подопечных, чем мы все вместе взятые – для мигрантов. Факты таковы, что хотя проблема затрагивает всех, никто не хочет ее решать. Можно не обращать на это внимания, пустить все на самотек. Это как с мировым голодом. Он существует, это данность той эпохи, в которой мы живем. Я чувствую себя совершенно беспомощным. Я не хитрю, я первым привлек внимание к ассоциации, потому что не знаю, что делать. Внутри я чувствую несправедливость из-за того, что получается, будто мы хорошие, а они плохие. Нет единого решения для того, чтобы покончить с трагедией мигрантов, чтобы восстановить равновесие – все завязано на экономику и геополитику. Будем честны: напрасно кричать, звать на помощь перед лицом этой нищеты; никто не подводит счет этой катастрофе. Мы отводим от нее взгляд и возвращаемся к своей обычной жизни.