Все тайны романа «Мастер и Маргарита»

Понятно, что это очень непростой персонаж, явно с какой-то нетривиальной предысторией. В подробности его биографии Булгаков не вдается, обрисовывая этот необычный характер метафорически – как бывшего пирата, флибустьера, командира брига. «Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой».

Помимо просто эффектной метафоры этот пассаж, возможно, намекает на реальное прошлое главного прототипа этого «пирата» – Якова Даниловича Розенталя по прозвищу Борода, он же Дядька Черномор, занимавшего должность директора нескольких знаменитых московских ресторанов. В Первую мировую войну Розенталь служил интендантским офицером, и есть основания полагать, что приключений у потомка испанских евреев-сефардов там хватало. Приехав в Москву в начале 1920-х годов, примерно в одно время с Булгаковым, Яков Данилович довольно шустро сориентировался и уже с середины 20-х годов руководил рестораном в том самом доме Герцена (прототипе Грибоедова), затем стал директором ресторана в Доме Союза писателей и Доме печати. В начале 30-х перешел на должность управляющего в ресторан Клуба театральных работников, откуда его переманили в ресторан ВТО (Всесоюзного театрального общества), открывшийся в 1937 году в Центральном доме актера. Как видно из его послужного списка, Розенталь все время работал в окружении советской творческой интеллигенции – человек чрезвычайно компанейский, он умел настолько располагать к себе и создавать такую комфортную обстановку, что многие его клиенты переходили вместе с ним, когда он менял место работы.

О нем сохранилось немало самых теплых воспоминаний. В частности, знаменитый эстрадный певец, актер и дирижер Леонид Утесов писал: «Вспоминаю Бороду – так мы называли незабвенного Я. Д. Розенталя. Мы говорили: идем к Бороде, потому что чувствовали себя желанными гостями этого хлебосольного хозяина. Он знал не только весь театральный мир, но и вкусы каждого, умел внушить, что здесь именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам».

Не оспаривая хлебосольских талантов своего героя, Булгаков, однако, придает ему гораздо более инфернальный, зловещий характер. Директор ресторана – личность двойственная: услужливый и вежливый с ресторанной публикой, для своих подчиненных он безжалостный начальник, наказывающий за любой проступок (провинившийся швейцар, помертвев глазами, без труда представляет директора в роли жестокого главаря пиратов, а себя видит повешенным на фор-марса-рее с вывалившимся языком).

Впервые Арчибальд Арчибальдович появляется в «адских» декорациях ресторанного зала ровно в полночь – среди звона тарелок, гула голосов и грохота музыки, словно «видение в аду», достойный собрат той дьявольской компании, которая уже высадилась в майские сумерки в центре Москвы.

Босой

Никанор Иванович Босой – второстепенный персонаж, председатель жилищного товарищества дома № 302-бис по Садовой улице – дома, где находится «нехорошая квартира» и проходит бал, ради которого Воланд прибыл в Москву. В ранних версиях романа он носил имя Никодима Григорьевича Поротого и впервые появился в тексте на фоне кампании по изъятию у советских граждан валюты, золота и драгоценностей, начатой в 1929 году. В более поздних редакциях Никанору Ивановичу и самому пришлось побывать среди тех, на кого эта кампания нацеливалась: глава «Сон Никанора Ивановича» переносит читателя в театр, куда свезли десятки предполагаемых владельцев валюты, которую у них настойчиво требуют пожертвовать на нужды социалистического строительства.

Изначально председатель жилтоварищества задумывался фигурой более устрашающей: предполагалось, что он не только нечист на руку, но и вымогает взятки, а также пишет доносы на жильцов (что вполне ожидаемо от человека на его должности). Однако функции доносчика Булгаков передал Алоизию Могарычу, а Босой предстает просто не самым добросовестным управдомом, которому случается давать слабину и поддаваться искушениям. Так, он без особых колебаний берет взятку у Коровьева, как раньше не брезговал брать взятки и у других желающих прописаться. И тем не менее на фоне остальных чиновников и служащих он выглядит вполне безобидно и обрисован скорее сатирически. Человек немолодой, весьма упитанный и легко краснеющий, по словам Воланда – «выжига и плут», едва ли не больше всего на свете Никанор Иванович любит с удовольствием выпить и сытно покушать. На театральном представлении, устроенном для валютчиков, он очень живо откликается на все перипетии музыкально-театральной постановки и, будучи человеком девственно чистым в культурном отношении, принимает за чистую монету монологи литературных героев, которые исполняются со сцены. И, конечно, догадка о том, что за «артисты» поселились в квартире № 50 в подведомственном ему доме, осеняет его слишком поздно, о чем он очень сокрушается задним числом.

Галерея управдомов в произведениях Булгакова имеет длинную историю, беря начало с управляющего по фамилии Христи, фигурирующего в рассказе 1922 года «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» (где впервые упоминается доходный дом на Большой Садовой и будущая «нехорошая квартира»). Потом был толстый председатель домоуправления «в барашковой шапке» – в рассказе 1924 года «Воспоминание» (основанном на эпизоде с пропиской Булгакова в Москве), незабвенный Швондер в повести «Собачье сердце» (1925), Анисим Зотикович Аллилуйя в буффонаде «Зойкина квартира» (1925), Иван Васильевич Бунша-Корецкий в водевиле «Иван Васильевич» (1936). И замыкает этот ряд Никанор Иванович Босой, уже мало чем напоминающий самого первого домоуправа, с которым Булгаков близко и не в самых приятных обстоятельствах столкнулся в Москве 1921 года, – караима Илью Вениаминовича Сакизчи. В начале 1920-х годов Сакизчи было чуть за пятьдесят, вместе с женой и дочерью он занимал отдельную квартиру № 53 в 10-м доме по Большой Садовой (в романе Босой с супругой тоже занимают отдельную квартиру под номером 35 – те же цифры 3 и 5). В домовой книге он значился как заведующий отделом домоуправления и послужил непосредственным прототипом управдома Бориса Самойловича Христи в рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна».

Никанор Иванович Босой, как и все персонажи, очень тяжело перенес столкновение с Воландом и его свитой, которое закончилось для него арестом и ужасным обвинением в хранении валюты. Психика его не выдерживает допросов, ему начинают мерещиться черти, а защиты он просит у «Бога истинного, Бога всемогущего», моля его о прощении. После клиники доктора Стравинского он очень изменился, и самая большая метаморфоза, по какой-то злой иронии, коснулась его отношения к театру: все связанное с театральным искусством стало вызывать у него весьма нервную реакцию, а поэт Пушкин и артист Куролесов – откровенную ненависть. И так же, как и многие другие персонажи, особенно сильно он тосковал в полнолуние, заглушая тоску алкоголем, иногда даже «напиваясь до ужаса».

Кузьмин

Профессор Кузьмин – эпизодический персонаж, «лучший специалист по болезни печени», к которому спешит на прием буфетчик Соков, едва узнав о страшном прогнозе и неминуемой скорой смерти. Люди науки и особенно медицинские светила изображаются у Булгакова, как правило, с уважением и даже некоторым пиететом: профессор Кузьмин ведет частную практику в своем особняке, принимает только по записи и берет, видимо, недешево, хотя сам цену не называет, а в своем кабинете восседает в высоком кресле с готической спинкой. Манеры Кузьмина и атмосфера во время приема приводят на память другого героя Булгакова – профессора Преображенского, который тоже вел прием у себя дома и считался светилом в своей области. Да и по возрасту 60-летний Кузьмин, закончивший университет в 1894 году (судя по фотографии его университетского выпуска) выглядит ровесником Преображенского.

Но и без булгаковской иронии тут тоже не обошлось – в последние годы писатель, уже тяжело болея и не получая реальной помощи, очень разочаровался в большинстве так называемых «светил». Кузьмин, как и многие другие персонажи, тоже становится невольной жертвой царящей в романе чертовщины. После ухода Сокова он обнаруживает на своем рабочем столе котенка-сироту, потом пляшущего воробья, а потом и сестру милосердия с мужским ртом и мертвыми глазами, которая сгребает со стола этикетки – все, что осталось от денег, которыми щедро расплатился буфетчик. В результате Кузьмину самому приходится обращаться за помощью к коллеге – специалисту по нервным болезням.

В 1920-е годы в Москве действительно жил и работал доктор медицины Василий Иванович Кузьмин (1851–1924), известный хирург, профессор Московского и Казанского университетов. Он много лет проработал в военных госпиталях и специализировался на огнестрельных ранениях. По состоянию здоровья рано ушел на пенсию и вел частную практику. Жил он в своем особняке на Садово-Кудринской улице, 29, где и принимал больных. Здание не сохранилось, но находилось оно действительно в нескольких минутах ходьбы от дома № 10 по Садовой улице (№ 302-бис в романе), из которого выскочил перепуганный буфетчик, сразу же бросившись искать специалиста «по болезни печени».

Нередко можно встретить информацию, что именно профессор Кузьмин лечил Булгакова в конце 1930-х годов от прогрессирующей почечной недостаточности. Однако у Кузьмина была другая специализация, да и умер он за четыре года до того, как были сделаны первые наброски романа.

В сентябре 1939 года Булгаков обратился за консультацией к другому весьма известному терапевту, доктору наук Мирону Семеновичу Вовси (1897–1960). Сферой его научных интересов как раз и была нефрология – болезни почек, а также легких и системы кровообращения. Посещение Вовси и сделанные им прогнозы оставили в душе писателя очень тяжелый осадок: профессор дал ему несколько дней жизни.

Как все это происходило, зафиксировала в дневнике Елена Сергеевна Булгакова: после резкого ухудшения состояния Булгаков обратился к «невропатологу М. Ю. Рапопорту и специалисту по почкам Вовси. Они полностью подтвердили диагноз: гипертонический нефросклероз». Предлагали Михаилу Афанасьевичу лечь в Кремлевскую больницу, но он отказался. Вовси на его отказ ответил: «Я не настаиваю, так как это вопрос трех дней». Булгаков «слышал это… Я уверена, что если б не эта фраза – болезнь пошла бы иначе… Это убило его. А он ведь прожил после этого не три дня, а шесть месяцев…»

Эта история легла в основу сцены посещения Соковым профессора Кузьмина, которая была написана через несколько месяцев после общения Булгакова с Вовси. А сам пророческий прогноз, который в романе писатель дал буфетчику (умершему в феврале, через девять месяцев после встречи с Воландом и его свитой), расходится с датой смерти Булгакова буквально на несколько недель.

Куролесов

Савва Потапович Куролесов – эпизодический персонаж, появляющийся в 15-й главе «Сон Никанора Ивановича». В отличие от всех остальных действующих лиц трагикомического театрального представления, устроенного властью для изъятия валюты и драгоценностей у населения, Савва Куролесов не плод воображения управдома Босого, а популярный драматический артист, которого Босой знал по его выступлениям на радио. На неискушенного театрала Босого сценическая декламация Куролесова, пафосно читающего пьесу А. С. Пушкина «Скупой рыцарь», произвела очень сильное и неоднозначное впечатление, особенно когда артист «стал обращаться к кому-то, кого на сцене не было, и за этого отсутствующего сам же себе и отвечал, причем называя себя то „государем“, то „бароном“, то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, а то на „ты“». Изобразив смерть, как положено по сюжету, Куролесов «поднялся, отряхнул пыль с фрачных брюк, поклонился, улыбнувшись фальшивой улыбкой, и удалился при жидких аплодисментах».

В рукописях Булгакова нет точных указаний на возможный прототип этого персонажа, поэтому все гипотезы исследователей основываются на догадках и косвенных «уликах». Основных версий две. Первая исходит из того, что в ранних редакциях его звали Илья Владимирович Акулинов, в чем при желании можно увидеть намек на Владимира Ильича Ленина: переставленные местами имя и отчество и Акулина вместо Ульяны в основе фамилии. Затем Булгаков переименовал его в Илью Потаповича Бурдасова и описывал как «пожилого, бритого, во фраке». В окончательном варианте он стал Куролесовым – якобы чтобы подчеркнуть тот факт, что В. И. Ленин во главе партии большевиков изрядно «накуролесил» в России.

Однако в последней версии романа Савва Потапович оказывается уже «рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе» (совсем не напоминая вождя революции), который, выйдя на сцену, «без всяких предисловий скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом». Артистические навыки Куролесова не вызывают сомнений: это не просто революционный оратор (в духе Владимира Ильича), а эмоциональный чтец, говорящий разными голосами и в лицах разыгрывающий сюжет пьесы.

Эта деталь натолкнула исследователей на другую, более интересную версию: этот образ отсылает к пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому, который так же патетически (но с гораздо большим успехом у публики, чем Курослесов) читал свою поэму «Владимир Ильич Ленин» осенью 1924 года. Нетрудно представить Маяковского на сцене во фраке – во времена нэпа он любил щегольские костюмы, сохранились фотографии, запечатлевшие его не только во фраке и галстуке, но и в цилиндре, с тростью в руках. В своей поэме, написанной после смерти Ленина, обращаясь к нему, Маяковский говорит от первого лица то в единственном числе, то во множественном, называет его «революции и сыном и отцом» – в точности как Савва Куролесов «называл себя то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, то на „ты“». Еще одну красноречивую подсказку можно найти в предсмертной записке В. В. Маяковского: «Понимаю, что я много и хорошо накуролесил, понимаю, что мои куролесы всем порядком надоели; ухожу из жизни сам – это моя последняя выходка».

Гибель Маяковского ошеломила всех. Смертельный выстрел прозвучал в понедельник 14 апреля 1930 года – на следующий день после еврейского праздника Песах, который всегда приходится на полнолуние. Маяковскому было 37 лет – по всем параметрам, это возраст расцвета. В финале романа о судьбе Куролесова читатель узнаёт, что «талантливого артиста <…> в самый расцвет его карьеры хватил удар». И случилось это как раз при полной луне – Булгаков такими деталями никогда не разбрасывался: прочитав в газете известие о его смерти, Никанор Иванович в тот же день «в компании только с полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса».

В СССР сталинской поры народные кумиры назначались сверху. И когда после самоубийства Маяковского никаких сигналов не поступало, память о нем мало-помалу начала угасать. Ситуация изменилась только благодаря Лилии Брик, написавшей в 1935 году тщательно продуманное письмо И. В. Сталину, в котором она просила «реализовать огромное революционное наследство Маяковского». Других революционных поэтов равного таланта советская власть не вырастила, и Сталин вынес резолюцию: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление».

На смену «жидким аплодисментам», сопровождавшим поэта в последние годы, пришли бурные посмертные овации.

Майгель

Барон Майгель – эпизодический персонаж, который появляется только в одной главе, «Великий бал у Сатаны», и только для того, чтобы выслушать обвинения, равносильные приговору, и быть тут же казненным. Номинально Майгель – служащий зрелищной комиссии, где его задача – налаживать контакты с иностранцами, знакомя их с достопримечательностями столицы. А фактически это осведомитель, работающий на органы безопасности, «наушник и шпион», как литературно формулирует Воланд.

Дворянское звание и соответствующие манеры позволяли барону умело втираться в доверие к высокопоставленным иностранцам, собственно, и на бал к Воланду он попадает с той же целью. И хотя все гости на дьявольском балу – покойники, для еще живого Майгеля делают исключение. О его внешности Булгаков не сообщает, подчеркивая только, что он ничем не отличался от остальных гостей. Однако реагировал на происходящее, конечно, иначе: он был не просто взволнован, а шокирован увиденным. Причем настолько, что на протяжении всей сцены не издал ни звука – словно парализованный ужасом и, видимо, предчувствием конца.