Вороний Утес

Sirin

Вороний Утес

Глава 1. До падения

Летнее утро в поместье Стоддардов начиналось с птичьего щебета. Их голоса проникали сквозь тонкие гардины спальни Сиенны, путаясь с ароматом садовой розы, что росла прямо под окном. Солнце стояло ещё низко и золотило росу на лужайке перед домом. Белый фасад усадьбы вспыхивал в первых лучах, окружённый кружевом теней от старых дубов парка.

Сиенна лежала, ещё не открывая глаз, и наслаждалась этими звуками – мирными и безмятежными. Рядом на полу у кровати тихо вздохнул её пёс, старый сеттер по кличке Брамбл. Он чутко сторожил покой хозяйки и сейчас лениво потянулся, скребя лапами деревянный пол, почуяв, что Сиенна пробудилась.

Через минуту она уже была на ногах. Прохладный паркет приятно холодил босые ступни – лето выдалось жарким, и утренняя свежесть радовала тело. Сиенна распахнула окно настежь. В комнату ворвался запах сирени и влажной земли. Вдалеке, за холмом сада, мерцала лента реки, сверкая под солнечными бликами. Девушка прищурилась на горизонт, где небо касалось дальних рощ. Там, далеко на западе, простиралось море – она знала это со слов отца. Губы Сиенны тронула мечтательная улыбка: когда-нибудь он обязательно отвезёт её к морю, и они будут гулять по берегу, собирая ракушки. Этой мечтой Сиенна жила с раннего детства.

Стук копыт по гравию дорожки вырвал девушку из задумчивости. Во двор въехал конный экипаж – возвращались отец и кучер. Доктор Эдвард Стоддард часто выезжал на рассвете в деревни округи навестить пациентов; Сиенна не всегда могла сопровождать его так рано, но зато всегда с нетерпением ждала его возвращения. Она набросила легкий утренний пеньюар и выбежала на крыльцо.

Отец уже спешился. Высокий худощавый мужчина лет сорока пяти, он казался моложе благодаря живости зелёных глаз и постоянной полуулыбке. Тёмно-русые волосы его тронула первая седина, придавая облику благородную строгость. Завидев дочь, доктор распахнул объятия. Сиенна бросилась ему навстречу, как в детстве, – хрупкая фигурка в белом халате утонула в надежных отцовских объятиях.

– Проснулась, птичка? – тихо спросил он, погладив ладонью её каштановые кудри. От отца пахло свежим утренним ветром и тонкой горчинкой табака – видно, покуривал в дороге трубку. Сиенна с благодарностью вдохнула родной аромат.

– Давным-давно, – ответила она с лукавой улыбкой, отступая на шаг и заглядывая ему в лицо. – Как поездка?

Доктор Стоддард устало улыбнулся и взял дочь под руку. Вместе они направились к дому, пока кучер уводил лошадей. Брамбл радостно вился вокруг, виляя хвостом и тычась мокрым носом в ладонь Сиенны.

– Пациентка чувствует себя лучше, – рассказывал отец. – Вовремя сменили повязки, горячка спадает. Думаю, к воскресенью будет плясать джигу.

Он лукаво подмигнул, и Сиенна тихонько рассмеялась. Ей нравилось, как отец умел любой беде противопоставить добрую шутку. Даже смертельно больные улыбались в ответ на его мягкий юмор – таков уж был его дар. Дар исцелять не только тело, но и душу.

В столовой их ждал завтрак. Дворецкий услужливо распахнул дубовую дверь. На столе дымился чайник, а рядом красовалась вазочка с клубникой – самая первая, только поспевшая в саду. Пока отец мыл руки после дороги, Сиенна разливала чай по фарфоровым чашкам. Она знала: вернувшись от пациентов, отец всегда думал сперва о чистоте. Он сменил пыльный дорожный сюртук на домашний и только потом сел напротив дочери.

– Знаешь, кого я встретил у переправы? – оживлённо заговорил он, отхлебнув крепкого чаю. – Старого Тоби Гилфора. Помнишь, он возил нас через реку зимой, когда мост смыло водой?

Сиенна кивнула: конечно, она помнит Тоби – улыбчивого рыбака с обветренным лицом. Тогда, два года назад, она страшно продрогла по пути, и Тоби снял свой плащ, чтобы укутать её, пока они переправлялись через бурный зимний поток.

– Он передал тебе подарок, – продолжил отец и достал из кармана небольшой свёрточек. Внутри оказалась раковина – крупная морская раковина нежно-жемчужного оттенка, отполированная водой до блеска. – Говорит, нашёл на ярмарке, сразу о тебе подумал. Мол, раз мисс Сиенна так мечтает о море, пусть у неё будет кусочек оного.

Сиенна осторожно взяла раковину на ладонь. Она была гладкая и прохладная, и если поднести её к уху, внутри слышался тихий шум прибоя. Глаза девушки вдруг защипало от нежности: и отец, и старый рыбак Тоби – все они знали про её заветную мечту. Мечту увидеть однажды огромную воду, бескрайний горизонт, ощутить солёные брызги на щеках.

– Какая красота… – прошептала она. – Обязательно поблагодари Тоби при случае.

Доктор Стоддард улыбался, наблюдая за дочерью. Он любил тайком баловать её – то книжку подарит, то редкий цветок для оранжереи достанет, то вот морскую раковину привезёт. Сиенна выросла без матери, мать умерла при родах, и отец старался заменить ей обоих родителей. Он воспитал в ней благородство и отзывчивость. Под его руководством Сиенна с юных лет помогала в лечебнице при усадьбе: перевязывала раны, раздавала лекарства деревенским детям. Доктор ласково называл её своей «сестричкой милосердия» – и впрямь, она была милосердна и трудолюбива, хоть и совсем юна.

После завтрака Сиенна отправилась по своим обычным делам. Утром она проверила запасы в кладовой и обсудила меню обеда с экономкой. В этот день гостей не ожидалось, и всё шло своим чередом. Отец ушел в кабинет просмотреть записи в журнале пациентов.

Ближе к полудню у чёрного крыльца дома раздался тревожный лай Брамбла. Сиенна как раз несла кухарке пучок свежего укропа из огорода и вздрогнула от резкого лая. Собака бросилась к двери, царапая её, пока слуга не распахнул створку. На пороге стоял молоденький помощник из сельской клиники доктора – запыхавшийся, белый как полотно.

– Мисс, там… сэр… – лепетал он, хватая ртом воздух. – В лечебнице… Беда!

Сиенна не помнила, как добралась туда. Кажется, уронила пучок укропа прямо на дорожке и молнией побежала вслед за пареньком, а Брамбл гнался следом, жалобно поскуливая. Усадебная лечебница располагалась всего в четверти мили от дома, на краю деревни, – небольшое одноэтажное здание с выбеленными стенами, где отец бесплатно принимал больных крестьян. Обычно там дежурила сиделка, но сегодня утром отец ещё не успел заглянуть туда после поездки. Сердце Сиенны ухало где-то в горле, страх сжал грудь: что могло случиться?!

У крыльца лечебницы уже толпились люди – несколько селян и двое констеблей. Все расступились перед девушкой. Она вбежала внутрь – и почти сразу почувствовала запах крови. Резкий, железистый дух ударил в ноздри, смешиваясь с пряным ароматом лавандовой настойки, которой отец обычно дезинфицировал инструменты. Пол приёмной был забрызган тёмными каплями. На столе опрокинулась стеклянная банка – вероятно, та самая с пиявками, которые отец держал для кровопускания. По деревянной столешнице растекалась мутная вода, в которой извивались несколько пиявок, сбежавших на пол. Но Сиенна едва это замечала – всё её внимание устремилось в дальний угол, где возле стены склонились люди.

Там, на полу, лежал её отец.

– Отец! – голос сорвался у неё с губ почти беззвучно.

Она кинулась через комнату. Констебль попытался преградить ей путь, но Сиенна вырвалась. Она упала на колени рядом с распростёртым телом. Доктор Стоддард лежал навзничь, голова неестественно запрокинута. Глаза закрыты; на виске пульсировала жилка – он был жив! Но всё его тело заливала кровь – алая, липкая, она пропитала сорочку на груди и расползлась огромным чёрным пятном. Кровь продолжала сочиться из глубокой раны под рёбрами. Отец судорожно сжимал окровавленные бинты, будто пытался сам себе зажать рану.

– Нет… нет, нет… – Сиенна в панике прижала дрожащие ладони к этой ране, стараясь остановить кровь. Горячая влага сразу залила ей пальцы, хлынула меж них. Отец тихо застонал. – Папа, держись… Прошу…

Мир перед глазами пошатнулся. «Этого не происходит… не может быть…» – билась в голове отчаянная мысль. За спиной слышались голоса, кто-то метался взад-вперед, но Сиенна ничего не различала. Вся вселенная сузилась до её окровавленных рук, отчаянно пытающихся удержать жизнь, уходящую из дорогого ей человека.

Доктор Стоддард открыл глаза. В них плескалась мука, но, увидев лицо дочери, он попытался улыбнуться сквозь мучение.

– Сиенна… – его голос был едва слышен. Губы совсем побелели. – Доченька… всё хорошо…

– Прошу, не говори… Надо остановить кровь… – сбивчиво выдохнула она и оглянулась в поисках помощи. Сиделка уже принесла таз с водой и чистые полотна. Констебль, тяжело дыша, держал в руках окровавленный нож – орудие преступления. На лезвии всё ещё поблескивала густая тёмная жидкость, смешанная с чем-то – видимо, нападавший тоже был ранен.

– Кто?! – выдохнула Сиенна, лихорадочно наматывая полотенце на рану. – Кто это сделал?!

– Бродяга… – ответил один из селян, мявшийся у двери. – Раненый пришёл, сэр его перевязывать стал, а тот взял да ножом… Господи помилуй…

Дальнейшие слова утонули в гуле в ушах. Сиенна поняла: отец, как всегда, хотел помочь – перевязывал рану незнакомцу, а тот… может, был не в себе или задумал грабеж. Это уже не важно. Важно одно: он ударил доктора ножом, а потом скрылся. Констебли уже погнались ловить злодея, но будет ли толк?

Руки Сиенны тряслись, несмотря на всю её волю. Бинт мгновенно промок кровью, горячие струи текли по её запястьям до локтя. Отец вдруг застонал сильнее, грудь его судорожно вздымалась – и внезапно выгнулся, захрипел. Лицо его исказилось в предсмертной боли.

– Отец! – вскрикнула Сиенна. Она обхватила его, поддерживая голову. – Папа… папочка, прошу…

Доктор открыл глаза в последний раз. Слабеющим движением он накрыл руку дочери своей окровавленной ладонью. Пальцы на миг сжали её дрожащую руку.

– Живи… Сиенна… – хрипло выдохнул он. Багровая пена показалась у него на губах. – Не… кори… себя… Не… бойся…

Он захлебнулся собственной кровью. Тело вздрогнуло в последней судороге – и обмякло на руках у Сиенны.

Мир остановился. Сиенна застыла, уставившись на то, как погас свет в дорогих глазах. Взгляд отца остался открытым, но уже пустым. Губы приоткрылись, словно хотели ей что-то сказать – но уже никогда не скажут.

Она не сразу поняла, что это именно она кричит. Тишину лечебницы разрезал пронзительный крик, полный ужаса и боли, и лишь когда сильные руки констебля осторожно потянули её назад, Сиенна осознала, что кричала она сама, захлёбываясь рыданиями.

Дальше всё было как в дурном сне. Люди, лица, слова – всё смешалось. Сиенна не помнила, как её отвели прочь от бездыханного тела отца, как усадили на скамью у стены. Она смотрела на свои руки – они дрожали и были красными от крови, и она никак не могла понять: неужели это кровь папы? Того самого доброго доктора, который столько чужих ран залечил… а теперь его самого никто не спас… Сынишка мельника подскочил с кружкой бренди – она жадно выпила, почти не чувствуя вкуса. Потом её, будто в забытьи, довели до дома. Словно во сне, она видела, как служанки и экономка плачут, закрываясь платками, как старый дворецкий с каменным лицом раздает тихие распоряжения. Брамбл выл под дверью спальни, чуя непоправимое горе.

День похорон Сиенна помнила тоже смутно. Над открытой могилой у церкви она стояла окаменев, выплакав все слёзы ещё в ту страшную минуту в лечебнице. Капли дождя стекали по чёрному крепу её траурного платья, сливаясь с одинокими слезами на подбородке. Казалось, вместе с отцом в могилу опустилась и часть её самой – самая жизнерадостная, светлая часть.

Но впереди ждали новые удары. Вскоре после похорон объявились кредиторы. Оказалось, милосердный доктор Стоддард ещё при жизни заложил имение ради денег на содержание клиники и помощь беднякам. Долги оказались огромны. Сиенна ничего не смыслила в финансовых делах; поверенный от души сожалел, передавая ей официальные бумаги, но суть их была неизменна: всё имущество, включая дом, землю и даже отцовскую библиотеку, предстояло продать с торгов для покрытия долгов.

Она пыталась бороться – умоляла об отсрочке, предлагала выплачивать постепенно из скромных средств, что у неё оставались. Но то были гроши, которых хватило лишь на похороны. Вскоре в усадьбу явились незнакомые люди, началась опись имущества. По дому, ещё недавно бывшему их тихой гаванью, бродили чужаки: перекладывали, оценивали родные вещи, лепили сургучные печати на мебель.

Сиенна чувствовала себя призраком в собственном доме, где каждая мелочь дышала воспоминаниями. Вот на этой террасе они вечерами пили с отцом чай, а теперь по ней грубо проносят ящики для вывоза утвари. Вот камин в гостиной, где прошлой зимой они жарили каштаны в рождественскую ночь, а теперь чужие руки снимают с каминной полки фамильные часы – те самые, что дедушка Сиенны получил когда-то из рук короля.

И ничего нельзя сделать. Закон и долг были сильнее их горя.

Последнюю ночь перед отъездом Сиенна почти не спала. Она бродила по опустевшим залам, прижимая к груди единственную спасенную ценность – медальон с портретом матери да кольцо отца, которые слуги тайком вынесли для неё, пока приставы инвентаризировали вещи. Брамбл всё ходил за ней следом, тихо скулил, чувствуя её отчаяние. Девушка гладила пса по голове, шептала ласковые слова, извинялась сквозь слёзы, что ничем не может его успокоить. Пёс внимательно заглядывал ей в лицо и тихо повизгивал, словно спрашивал: что случилось, почему хозяйка плачет?

Наступило утро прощания. У ворот поместья ждал наёмный экипаж, готовый отвезти мисс Стоддард в Лондон. Ей удалось продать пару нарядов и безделушек, чтобы оплатить дорогу. Ехать предстояло несколько дней по почтовым трактирам, и времени на раздумья не оставалось. Да и ехать, по правде, было особенно некуда: единственная старшая сестра матери жила на севере Англии и давно прервала связь с семейством. Ближе никакого пристанища, кроме пыльного и шумного Лондона, не находилось. В огромном городе хотя бы можно затеряться и попытаться найти работу.

Сиенна стояла на крыльце, обхватив себя за плечи, и не могла заставить ноги сдвинуться к экипажу. Всюду вокруг был её дом – вековые дубы в парке, клумбы, где они вместе с отцом сажали тюльпаны, старый колодец, над которым она смеялась, глядя на своё отражение в детстве. Всюду жили тени воспоминаний – такие живые, недавние. Ей казалось, стоит протянуть руку, и она снова увидит отца, выходящего из-за угла дома с книгой или в соломенной шляпе…

– Мисс… пора… – тихо напомнил старый дворецкий, стоявший с дорожным чемоданчиком позади. Она собрала с собой совсем немногое – одно скромное платье, пару книг да немного белья. Всё остальное отныне ей не принадлежало. Даже Брамбла Сиенна не могла забрать: вести большого пса в нищету лондонских трущоб значило обречь его на муки. Дворецкий договорился пристроить Брамбла к местному викарию, у которого имелась усадьба с псарней. Там пёс будет сыт и в безопасности.

«Как же так, Брамбл… прости…» – беззвучно рыдая, Сиенна опустилась на колено рядом с любимцем. Тёплый пёсий нос ткнулся ей в щеку, слизывая соленые дорожки. Брамбл непонимающе смотрел и всё вилял хвостом, но чувствовал неладное. Она обняла пса за шею, утыкаясь лицом в мягкую рыжеватую шерсть. Брамбл заскулил, метнулся за ней, когда она поднялась, – псина упиралась, не желая отпускать хозяйку. Пришлось дворецкому тихонько свистнуть, отвлекая животное. Пёс замер, дрожа, и позволил незнакомому кучеру взять себя на поводок.

Сиенна отвернулась, не в силах смотреть, как её последнего друга уводят прочь.

Вскоре она уже сидела в экипаже. Колёса тронулись, мелко задребезжали по гравию. За окном медленно поползла назад крона аллейных вязов, исчезли распахнутые ворота… На прощание Сиенна бросила взгляд на свой родной дом. В пустых окнах дрогнула занавеска, точно сама усадьба махнула ей на прощание. И что-то у неё внутри оборвалось окончательно.

Глава 2. Улей

Она очнулась от тяжелого, беспокойного сна. Сердце её колотилось – в ночи ей снова мерещилась кровь, слышались крики… Она резко села на узкой кровати, пытаясь унять дрожь в теле. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как рухнула её прежняя жизнь, но кошмары не отпускали по ночам. Днём она ещё могла держать лицо неподвижной маской, но ночью память выпускала на волю призраков.

Сиенна провела ладонью по лицу, отгоняя наваждение. Комната едва освещалась скудными лучами рассвета, пробивавшимися через щель в ставнях. Тесная комнатушка с низким потолком – вот её нынешнее пристанище. На стенах – пятна сырости да трещины в штукатурке; в углу – видавший виды сундук, рядом шаткий стул у крохотного туалетного столика. Над столиком – овальное зеркальце, где сейчас смутно отражались широко распахнутые глаза Сиенны.

Откуда-то снизу доносились звуки: кашель старой соседки, хлопанье дверью. Дом, где она снимала эту комнату, был старым и шумным. Доски пола скрипели при каждом шаге; через тонкие стены доносились обрывки чужих разговоров. Здесь ютились сразу три семьи, помимо неё: лавочник с женой внизу, вдова-прачка с детишками на чердаке и постоянно скандалящая парочка в соседней каморке. По вечерам дом наполнялся запахом дешевой стряпни, табачным чадом и криками младенцев. Но выбирать не приходилось – эта комната стоила всего пару шиллингов в месяц и находилась недалеко от её новой работы.

Сиенна взяла себя в руки. Время вставать – впереди предстоял долгий день. Она умылась холодной водой из кувшина, пытаясь смыть липкий след ночного ужаса. В зеркале на миг появилось её лицо: оно чуть осунулось за эти месяцы, черты заострились. Большие зелёные глаза казались огромными на побледневшем лице. Когда-то нежный румянец играл на её щеках, а теперь кожа была почти прозрачной. Сиенна не тратила деньги на румяна или пудру – да и ни к чему. Она туго заплела свои густые каштановые волосы в низкий узел и надела строгое тёмно-синее платье для работы.

Когда она только приехала в Лондон, на руках у неё было совсем мало средств – лишь те несколько фунтов, что удалось выручить с продажи уцелевших драгоценностей. Первое время пришлось туго: город встретил её холодно и враждебно. Огромный, равнодушный улей, где никому до неё не было дела. Сиенна неделями скиталась по улицам, тщетно пытаясь найти место гувернантки или компаньонки – но везде требовали рекомендации, которых у неё не было. Голод уже начал подступать; мысли становились всё мрачнее.

Она снимала крохотную каморку при дешевом пансионе на окраине – сырой чердак с одной узкой койкой. Ночами, когда город утихал, Сиенна лежала в темноте без сна. Лишь тогда она позволяла себе беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в потрёпанную подушку, чтобы никто не услышал. В такие часы боль утраты накатывала с нестерпимой силой. Перед внутренним взором вставала отчётливая картина: вот отец, живой, улыбается ей при свете камина, произносит ласковое слово… и тут видение смывалось алым потоком крови. Сиенна кусала угол рваного одеяла, заглушая рыдания. В пальцах она сжимала медальон с портретом матери и отцовское кольцо, чудом у неё сохранившиеся. Эти две безделушки были теперь всем её наследством и единственным утешением.

«Как мне жить дальше? Зачем?» – спрашивала она себя в отчаянии, раз за разом не находя ответа в пустоте ночи. Так продолжалось до тех пор, пока слёзы не иссякали, оставляя после себя страшную усталость. Но каждое утро Сиенна заставляла себя подняться. Пережив ещё одну ночь, она решила жить назло судьбе, хотя бы из упрямства и в память об отце. Она твёрдо дала себе слово, что не опустится до протянутой руки и не обратится в жалкую нищенку на паперти.

По вечерам Сиенна видела оборванных женщин на обочинах дорог и думала, что и её может ждать та же участь – стать одной из тех сломленных теней, выпрашивающих у богатых господ жалкие монетки или продающих себя за кусок хлеба. Или ещё хуже – угодить в работный дом Святого Луки на Кингс-роуд, куда свозили обездоленных женщин.

Но судьба оказалась чуть милосерднее. Однажды утром, проходя мимо модного квартала неподалеку от Слоун-сквер, Сиенна заметила вывеску: «Салон миссис Роузи – причёски, парики, модные шляпы». Под вывеской стояла молодая девушка и болтала с разносчиком, смеясь звонким голосом. Сиенна невольно остановилась – сама не зная зачем. Девушка перехватила её взгляд. Это была Полли – так Сиенна познакомилась со своей будущей подругой.

Полли Эванс оказалась ученицей, работавшей в салоне миссис Роузи. В тот день она ждала на крыльце хозяйку, а увидев бесконечную грусть на лице незнакомки, не выдержала и первой завела разговор. Сиенна смутилась – она не привыкла обсуждать свою жизнь с посторонними, – но в лучистых карих глазах Полли было столько участия, что вскоре девушка призналась, что отчаянно ищет работу и что всё без толку.

– А ты приходи к нам в салон, – вдруг выпалила Полли, окинув оценивающим взглядом скромное, но опрятное платье Сиенны и её аккуратно уложенные волосы. – Миссис Роузи как раз нужна помощница!

Сиенна опешила: она никогда не думала о работе мастерицы-парикмахера. Конечно, в детстве её увлекало наблюдать, как горничные укладывают ей локоны, а позже она и сама научилась искусно заплетать косы – на балах её причёски хвалили подруги. Но работа в салоне? Это значило служить тем самым светским дамам, среди которых она когда-то вращалась…

Однако гордость пришлось проглотить. В тот же день Сиенна пошла с Полли к миссис Роузи. Хозяйка салона, дородная рыжеволосая дама в кричащем шёлковом платье, сперва подозрительно встретила новую соискательницу – косо глянула на чересчур благородную осанку гостьи и на чуть устаревшие, но качественные пуговицы на её лифе. Однако стоило Сиенне принять смиренный вид, потупить глаза и тихо, почтительно заговорить, миссис Роузи смягчилась. Она потребовала от Сиенны показать свои умения: уложить на манекене сложный парик. Сиенна справилась с неожиданным испытанием ловко, уложив волосы не хуже придворного мастера – она запомнила этот навык, когда модистка её матери трудилась над пышными париками для балов. Миссис Роузи осталась довольна и приняла девушку на испытательный срок.

Каждый будний день она вставала чуть свет и пешком отправлялась из своей лачуги в Челси до салона, находившегося ближе к фешенебельному Вест-Энду. Путь был неблизкий: сначала по узкой улочке мимо ряда лавок и пекарен (оттуда по утрам тянуло ароматом свежего хлеба), затем через шумную торговую площадь, где уже сновали тележки с овощами, а крики разносчиков сливались в хаос. Далее предстояло пересечь широкий проспект, вдоль которого высились особняки с коваными оградами. Здесь мостовая была чище, и по утрам тянулась вереница экипажей, развозивших господ по делам. Сиенна, кутаясь в тонкое пальто, старалась держаться ближе к обочине. Ещё пара поворотов – и вот знакомая вывеска салона. Она всегда приходила одной из первых, задолго до открытия, чтобы прибрать приёмную, растопить маленькую печь зимой или развесить сушиться вымытые полотенца летом.

Салон миссис Роузи занимал два небольших смежных помещения на первом этаже дома. В одном располагалась собственно парикмахерская – вдоль стен стояли кресла и туалетные столики с трюмо, а на полках поблескивали инструменты: железные щипцы для завивки, щётки, гребни, баночки с помадой, коробочки с пудрой. Тут же на боковых столиках возвышались манекены с париками всех оттенков и фасонов. В воздухе витали смешанные запахи – цветочные помады для волос, рисовая пудра с ароматом ириса, и лёгкий привкус горелого рога от нагретых на огне щипцов для завивки. В соседней комнате за ширмой шла торговля готовыми шляпками и лентами – там хозяйничала компаньонка миссис Роузи. Сиенне же надлежало помогать именно в парикмахерской.

Вскоре являлась и сама Полли – всегда чуть запыхавшаяся и лохматая. Она жила неподалеку, с родными на Черчилл-стрит, и вечно выбегала из дома в последний миг, дожёвывая на ходу сладкую булку. Полли была круглолицей, курносой и веснушчатой девицей девятнадцати лет – полной противоположностью статной, утончённой Сиенне. Она всюду сновала, болтала без умолку, часто смеялась. Поначалу Сиенну слегка утомляла эта беспечная болтушка, но постепенно она прониклась искренней добротой Полли и даже полюбила её громкий, заливистый смех.

– Сиенна, дорогуша, ты опять первая примчалась! – весело воскликнула Полли в одно из таких утр, бросая шаль на крючок. – Уже и пол подмела, гляди-ка! Ах, будь у меня твоя расторопность да педантичность, миссис Роузи бы меня, поди, на руках носила!

Сиенна лишь улыбнулась краешком губ – похвала подруги её смущала. Она не считала свой труд чем-то особенным, напротив: старалась быть безупречной, чтобы ни у кого не возникло повода её упрекнуть. Прошлое научило её, что лишний раз привлекать внимание опасно. Поэтому она держалась тихо, но выполняла поручения усерднее других.

День начинался обычно с наплыва клиенток ближе к полудню. А пока было время приготовить всё необходимое. Сиенна разложила чистые льняные полотенца и салфетки, заранее сбрызнутые душистой водой. Из кабинета миссис Роузи уже пахло крепким кофе и слышался скрип её пера – хозяйка разбирала счета. Полли, болтая без умолку, наклонилась к зеркалу поправить кружевную оборку чепца: