Сорок секунд. Книга 1. Слепая зона

За иллюминатором тянулась Карелия с высоты трёх тысяч метров: заснеженные леса, чёрные прожилки замёрзших рек. Газетный человек перевернул страницу.

Мурманск-7 оказался меньше, чем она представляла: компактный комплекс из семи строений за бетонным периметром, три взлётно-посадочные полосы, ангары вдоль восточного края. Флаг над воротами ветер держал горизонтально, не позволяя провиснуть.

Ветер здесь был другим, чем в Петербурге. Там сырой и тяжёлый, здесь же сухой, резкий, с металлическим привкусом. Арина ощутила его ещё на ступеньках борта и сунула руки в перчатки.

Чуриков встретил их у трапа, пожал руку крепко и сразу:

– Я вас провожу на место. Вылетаем через двадцать минут, но там ничего нет, предупреждаю сразу. Я сам летал с поисковой группой утром. Ни обломков, ни горения. Хотел, чтобы вы это знали до того, как увидите.

– Насколько точно определили координаты?

– До ста метров. Последняя позиция из телеметрии, потом взяли сигнал детонации. Работали квадратом два километра. – Поморщился не от холода. – Чисто.

– СКАН-51 сейчас в норме?

– По диагностике да. С утра гоняли тест дважды.

Вертолёт с оранжевой полосой поднялся над базой и взял курс на север. Под ним расстилался белый лёд в трещинах и торосах, с редкими тёмными пятнами открытой воды. Январское арктическое солнце висело над горизонтом, но скорее обозначало своё существование, чем светило. Тени от торосов были длинными и синими.

Сажин отмечал что-то в планшете. Чуриков сидел напротив, смотрел в другой иллюминатор с таким видом, словно нехотя возвращался на место, которое ему с первого раза не понравилось.

– Майор.

Он перевёл взгляд.

– Диспетчер Семёнов сейчас на базе?

– Отсыпается, скорее всего. Предупредил, что вы захотите поговорить, он сказал, что без проблем, в любое время.

– Он высказывал соображения без протокола?

Чуриков подумал.

– Одну вещь сказал, когда мы летели утром. – Голос стал осторожным. – Говорит: если бы это был технический отказ, он бы так не выглядел. Отказы они грязные. Что-то отваливается, что-то горит дольше, чем должно. А здесь было чисто. Он сказал: «как будто кто-то убрал за собой».

В вертолёте стало тихо, если не считать рёва двигателей.

– Именно это слово? – спросила Арина. – «Убрал»?

– Именно.

Она повернулась к иллюминатору.

Внизу появилась оранжевая точка, маркер поисковой группы. Потом вторая, третья. Вертолёт начал снижение.

Место как место.

Это было самое точное описание. Белый лёд, торосы, синеватый горизонт, одинокое низкое солнце. Арина стояла и медленно поворачивалась на триста шестьдесят градусов. Лопасти вертолёта ещё вращались на инерции в двухстах метрах позади.

– Здесь, – сказал Сажин, сверив планшет с GPS. – Плюс-минус двадцать метров.

Она посмотрела под ноги.

Лёд был ровным. Без следов гари, без воронок. Торосы стояли, как стояли – выдавленные снизу течением и временем. Ни один не выглядел потревоженным.

– Восемь дронов, – произнесла она вслух. Не Сажину, а себе, потому что иногда нужно проговорить, чтобы ощутить масштаб. – Около двух тонн металла, пластика и авиационного керосина. Если всё это сдетонировало здесь, то след должен быть виден со спутника.

– Должен. – Сажин встал на колени прямо на лёд и водил прибором над поверхностью. – Беру пробы. Если был взрыв, то в микроструктуре льда останутся следы термического воздействия. Молекулярный анализ даст ответ.

– Сколько времени?

– Двадцать четыре часа после возвращения.

Арина медленно пошла по кругу от центральной точки и смотрела вниз. Ветер бил в лицо постоянно, без порывов, просто холодная стена воздуха. Щёк она уже не чувствовала.

Ничего.

Ни гайки, ни куска обшивки. Ни самих контроллеров, ни обломков контейнеров. Вообще ничего, только лёд и ветер и то обстоятельство, что где-то здесь, по данным телеметрии и сигналам самописцев, восемь машин перестали существовать.

За двенадцать лет она видела авиакатастрофы дважды. Это самое страшное, что она помнила: россыпи деталей на квадратных километрах, запах горелого пластика, который не выветривается неделями. Взрывы на складах образовывали кратеры и рваный металл. Наземные подрывы образовывали воронки, спечённый грунт, рисунок на поверхности, который взрывотехники читают как текст.

Здесь не было ничего.

Что-то случилось настолько аккуратно, что природа не заметила.

– Сажин.

– М?

– Если взрыватель срабатывает внутри закрытого корпуса, то, что с ним происходит?

Он поднял голову.

– Зависит от мощности и характера взрыва. При направленной детонации энергия идёт в одну сторону, корпус рвётся с одной стороны. Объёмный взрыв разрывает корпус равномерно, обломки разлетаются по всему радиусу. На высоте восемьсот метров разлёт будет по очень большой площади. – Он встал, отряхнул снег с колена. – Для восьми бортов составит квадратные километры рассеивания. Мы работали два на два километра, но это мало.

– С высоты в январе при этом солнце, – медленно произнесла Арина. – Белый металл на белом льду.

– Да, – сказал Сажин.

Она посмотрела на горизонт.

– Мне нужен спутниковый снимок. Не визуальный, а радарный, мультиспектральный. С шагом в шесть часов от двух ночи до сегодняшнего момента. Запросите через ЗАСЛОН.

– Если Слуцкий даст добро.

– Я дам добро.

Сажин кивнул и открыл планшет. Арина стояла.

Она утром, пока собиралась, позвонила в медпункт Амдермы. Не потому, что это входило в расследование. Ей сказали: пациент стабилизирован, получил инсулин из резервного запаса соседнего посёлка, вертолётом успели доставить.

Она тогда выдохнула. И сейчас, вспомнив, поняла: не должно было иметь значения, но всё-таки имело.

Чуриков перехватил её, когда возвращались к вертолёту, дождавшись, пока Сажин уйдёт вперёд.

– Я хотел сказать кое-что, что не вошло в протокол.

Она остановилась.

– Утром, когда мы прилетели, – начал он, – Варенцов взрывотехник по профилю, он встал вот так. – Майор развёл руки в стороны, голову опустил вниз. – Стоял и молчал. Я спрашиваю: что не так. Он говорит: всё. Говорит: я видел взрывы на открытом пространстве много раз. Волна идёт от центра, снег и лёд получают отметины, это физика, так всегда бывает. – Чуриков замолчал. – Он говорит: здесь нет ни одной отметины. Значит, либо взрыва не было, либо взрыв был такой, что волна не дошла до поверхности.

– Второе возможно?

– Теоретически, если детонация произошла так, что энергия полностью поглотилась конструкцией до того, как волна вышла наружу. – Он посмотрел на неё. – Но это значит очень точно выверенный заряд. Не больше и не меньше нужного, такого не бывает случайно.

– Варенцов даст письменные показания?

– Если попросите официально.

– Попрошу.

Она пошла к вертолёту. Белое поле осталось позади нетронутым, безмолвным.

Кто-то очень хорошо понимает, что делает.

На обратном пути Сажин перекинул ей предварительные данные с анализатора.

– Я взял девять проб. Три показывают лёгкое термическое воздействие. Не взрыв, а кратковременный нагрев. Словно что-то горячее упало на поверхность на долю секунды и дальше улетело, словно шло на скорости.

– Значит, что-то всё-таки есть.

– Что-то есть, только визуальным поиском мы это не найдём. Радиус рассеивания при восьми бортах на восьмистах метрах, это до двенадцати километров. – Он посмотрел на неё. – Спутниковый снимок может это зафиксировать металлические обломки, дающие на льду характерный отклик.

Арина открыла финальные пакеты телеметрии. Она уже читала их в самолёте, но сейчас смотрела на один параметр взрывательного блока.

Все восемь бортов несли системы экстренного уничтожения. В каждом финальном пакете содержится пометка о состоянии блока за секунду до детонации.

Активировано командным протоколом.

Не аварийная активация и не физическое повреждение. Есть командный протокол, и кто-то отдал команду.

– Сажин, командный протокол активации может быть автоматическим? Система может сама сгенерировать команду при превышении каких-то параметров?

Он думал дольше, чем думают, когда ответ очевиден.

– Теоретически такая логика может быть заложена. Но это нестандартный функционал, его нужно программировать специально.

– Значит, не заводская прошивка?

– В стандартной прошивке командный протокол требует внешнего сигнала, авторизованного с кодовым ключом. – Он посмотрел на неё. – Вы спрашиваете, мог ли кто-то это перепрограммировать?

Арина не ответила.

– Серийные номера взрывательных блоков находятся в финальных пакетах?

– Должны быть. – Он открыл нужный раздел, листал. – Есть. Серии от 4417 до 4424. Последовательные номера, одна партия.

– Пробейте по реестру.

Пальцы по экрану заработали методично, без спешки.

– Вот. Серия 4417–4424. Взрыватель МРВ-Р. Партия выпуска: март позапрошлого года. Завод ЗАСЛОН, корпус четыре. Ответственный конструктор и разработчик модификации… – Он замолчал.

– Сажин.

– Рябов К.В. – произнёс удивлённо.

Арина посмотрела на экран его планшета.

Серый бланк, чёрный шрифт, таблица. В строке «Ответственный конструктор»: Рябов Константин Вениаминович, ведущий инженер-конструктор, отдел взрывательных систем ЗАСЛОН.

– Что вы о нём знаете?

Сажин помолчал, подбирал слово. Технические люди обычно не подбирают слова о коллегах.

– Рябов это легенда, если говорить честно. Он разработал МРВ-Р весь, от концепции до финальной прошивки, в течение семи лет. Для такого изделия очень быстро. Он немного другой человек, я с ним пересекался один раз на техническом совете. И не очень интересуется тем, что происходит вокруг, пока это не касается его разработки.

– Сейчас он в ЗАСЛОН?

– Насколько знаю да.

Огни базы появились внизу. День окончательно ушёл.

Арина убрала планшет.

Имя в реестре может ничего не значить. Ответственный конструктор, это человек, чья подпись стоит на документации. Но это не доказательство того, что он делал что-то нарушающее регламент и что он знал, как будут использованы его взрыватели.

Только факт: его разработка стоит на восьми исчезнувших бортах, и именно она активировалась по командному протоколу в три ночи над арктическим льдом.

Вертолёт шёл на посадку, ветер бил в фюзеляж ровно, методично.

Сорок секунд. Восемь бортов. Один конструктор.

Имя – это только начало вопроса.

Семёнов пришёл сам, постучал и вошёл, высокий, чуть сутулый, с термосом. Арина увидела его впервые, но узнала сразу, что-то в нём было от людей, профессионально обязанных всё замечать.

Сел с угла стола, не напротив, а сбоку. Так садятся, когда не воспринимают разговор как допрос.

– Вы летали на место? – спросил он.

– Да.

– И?

– Ничего.

Кивнул, не удивлённо, как человек, получивший подтверждение. Отпил из термоса.

– Расскажите про пометку в протоколе, про сорок секунд. Когда вы это заметили?

– Не сразу. – Он смотрел на термос. – Сначала смотрел на экран и пытался понять, куда исчезли точки. Потом Колесов поднял временны́е метки. Я смотрел, смотрел… – Короткий жест плечами. – Я знаю эту систему пятнадцать лет. Сорок секунд это не случайное число. Я не мог не написать.

– Когда именно поняли, что это неслучайно?

– Сразу понял, а что именно нет. Это уже не моя работа.

– Другие нештатные ситуации с конвоями в вашем секторе за эти годы были?

Семёнов посмотрел на неё, подумал.

– Потери были. Отказы навигации, обледенение, раз военный борт задел гражданский. – Помолчал. – Но чтобы исчезли и ничего? Нет, за пятнадцать лет ни разу.

– Никогда?

– Никогда, – повторил он. – До октября.

Арина смотрела на него.

– До октября?

Семёнов взглянул на неё и понял, что сказал лишнее.

– Октябрь, – произнёс он. – Сектор Б-3. Я дежурил. Было пять бортов и те же сорок секунд. Я написал рапорт, но мне сказали, что принято к рассмотрению и больше ничего.

В кабинете стало тихо. Сажин перестал печатать.

– Вы не знали, что это не рассматривалось?

– Нет. Я думал, кто-то занимается. Я доложил, а система приняла.

Он взял термос, посмотрел на него и поставил обратно, не отпив.

– Система приняла, – повторил он. Теперь в голосе было что-то тяжелее злости. – Только ничего с этим не сделала.

Арина думала о трёх написанных словах синей ручкой на последней странице октябрьского отчёта.

Диагностика не проводилась.

Семёнов написал рапорт. Варенцов стоял на льду и говорил, что это неправильно. Техник составил анализ с рекомендацией. Все трое сделали то, что должны были.

И всё ушло в папку на край стола к человеку в безупречном тёмно-синем костюме.

– Спасибо, Виктор Андреевич. Варенцов нужен мне сегодня, до восьми. И если вспомните что-то, что казалось несущественным, то звоните в любое время. – Она положила на стол карточку.

Он взял, убрал в карман куртки, встал. В дверях обернулся:

– Тот пациент в Амдерме диабетик. Вы не в курсе?

– В порядке, успели.

Что-то в лице Семёнова слегка изменилось. Не то чтобы стало легче, но что-то.

– Хорошо, – сказал он.

И вышел.

До обратного борта оставалось меньше трёх часов.

Арина вышла на улицу не потому, что нужно было куда-то идти, внутри стало слишком душно. Мороз ударил сразу, прожекторы окрашивали периметр в жёлтый свет. За периметром стояла темнота, и в ней белый лёд, на котором ничего нет.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Слуцкого: Спутниковый запрос одобрен. Данные будут к утру.

Она убрала телефон.

Рябов разрабатывал взрыватель, знал его изнутри каждую логику, каждый протокол и возможный режим. Если кто-то мог встроить в систему что-то, позволяющее активировать её способом, не предусмотренным регламентом, этот кто-то должен понимать устройство так, как понимает его только один человек.

Или нет.

Рябов не единственный, кто работал с документацией. Есть производство, испытания, отдел стандартизации, офицеры приёмки. Цепочка длиннее, чем одно имя.

Она напомнила себе об этом второй раз за день.

Постояла ещё минуту, позволила холоду делать то, что он умел лучше всего: убирать лишнее.

Потом вернулась внутрь.

Глава 4. Человек-схема

Борт сел в Пулково с опозданием. Метеорология.

Арина пересекла терминал, не останавливаясь. Выгнала машину с парковки, выехала на Пулковское шоссе. Петербург в девять вечера, это не город, а декорация: подсвеченные мосты, редкие прохожие, реклама над магистралью, мигающая с монотонностью вещей, от которых никто ничего не ждёт.

Больше суток без сна, от чего информация укладывалась чуть медленнее, чем обычно. После визита сразу домой. Всё остальное утром.

Дорога к жилому комплексу инженеров ЗАСЛОН шла через сосновый массив, и в темноте казалось, что сосны стояли вплотную по обе стороны, казалось, фары вырезали из них узкий тоннель. Арина ехала и держала в голове то, что сказал Варенцов перед отлётом: Кто-то убрал за собой. Так не падают, так уходят.

Версию из этого не строила, только держала в памяти.

КПП появился из темноты. Прожекторы, шлагбаум, дежурный. Тот провёл её карточку по считывателю, сверился с бумажным списком, именно бумажным, Арина отметила машинально.

– Вельская Арина Сергеевна, уровень А-0. – В голосе едва уловимый сдвиг, но не удивление, а что-то ему предшествующее. – Цель визита?

– К Рябову К.В. Корпус семь.

Шлагбаум поднялся.

Комплекс изнутри выглядел именно так, каким и был: тщательно спроектированной версией нормальности. Девятиэтажные корпуса с правильными интервалами, фонари через равные промежутки, хвойные деревья, детская площадка с горкой. Никаких признаков того, что эти люди работают на предприятии с грифом секретности выше четвёртого уровня.

За три года в ЗАСЛОН Арина ни разу здесь не была. Инженеры в её работе были именами в документах, не адресами на карте.

До сегодняшнего вечера.

Она набрала номер квартиры на панели у подъезда.

Дверь открылась без вопроса и без звука интеркома.

На пятый этаж пошла пешком, так как лифт гудел где-то между третьим и четвёртым. Коридор пах жареным луком и нагретым пластиком радиатора. Семнадцатая квартира была в конце.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы был виден узкий прямоугольник прихожей с полоской жёлтого света.

Арина постояла секунду и толкнула дверь.

Рябов стоял в прихожей.

Он был выше, чем она ожидала увидеть, судя по фотографии из личного дела. Сутулый, плечи чуть завёрнуты внутрь, будто он годами укорачивал себя под потолок, которого давно уже нет. Серые волосы с остатками тёмного у висков, очки на лбу. Лицо сосредоточенное, не спокойное, как у человека, который только что закончил думать о чём-то трудном.

Он смотрел на неё без удивления и без настороженности, будто смотрел на неизбежное.

– Я ждал. – Голос медленный, с паузами не потому, что думает, а потому что уже подумал и взвешивает, что именно произнести. – Налить кофе?

Схемы.

На стене у прихожей висело три листа А3, вертикально, мелкий карандашный почерк, стрелки, пометки. В коридоре ещё два, и поверх них, прямо на обоях, тонким маркером линия с ответвлениями и цифрами. В комнате через открытую дверь висел лист миллиметровки на всю стену.

Книг почти не было, только одна полка с техническими изданиями, заставлена плотно, корешок к корешку. Никакого декора, никаких фотографий. Пепельница на подоконнике чистая, но с тёмным кольцом внутри. На столе у окна стакан с карандашами и блокнот, открытый на середине.

Кухня узкая, вытянутая. Кофемашина стоит на самом краю столешницы, человек, который не отодвигает лишние предметы, пока они не мешают. На холодильнике лист с колонками цифр на магните.

Арина села. Квартира была прохладнее, чем следовало градуса на три. Рябов этого, кажется, не замечал. Руки, не успевшие отогреться с улицы, лежали на краю стола.

В дальнем левом углу стола лежал лист бумаги. Она не смотрела на него намеренно.

– Вы знали, что я приеду? – спросила она.

Рябов поставил перед ней чашку, взял свою и сел напротив.

– Я знал, что кто-то приедет. После того, что случилось ночью, должны были.

– Вы слышали о происшествии?

– Утром пришла рассылка. «Технический инцидент в секторе А-7, расследование ведётся». – Поднял взгляд. – Я читаю то, что написано между строк.

Арина взяла чашку двумя руками и держала её чуть дольше, чем нужно, чтобы отпить, отогревала руки.

– Тогда начнём с МРВ-Р.

Он рассказывал долго.

Не с защитой и не со скованностью, с которой говорят о работе, когда понимают, что она стала предметом расследования. Говорил как человек, который создал вещь и знает о ней всё с точностью и без украшений.

МРВ-Р имеет четыре режима работы.

Контактный базовый. Параметры давления, чувствительность сенсорной плёнки, диапазон скоростей. Говорил медленно, не торопился. Иногда брал карандаш и чертил прямо перед собой небольшие диаграммы. Не объяснял, а иллюстрировал: вот вектор, вот момент, вот зона чувствительности. Рисовал быстро, почти не глядя на лист.

Арина слушала и спрашивала.

Каков порог ложного срабатывания при вибрационных нагрузках в условиях низких температур? Ответил. Какой минимальный тепловой след оставляет детонация при скорости борта выше ста двадцати? Ответил. Как ведёт себя система при частичной потере питания?

Ответил прямо и исчерпывающе, но ровно на то, что она спрашивала.

Дистанционный командный режим. Протокол активации: двухуровневая верификация осуществляется через криптографическую подпись источника, потом приходит контрольная сумма пакета. Ни один уровень не пройти в обход второго.

– Цепочка ключей генерируется под серийный номер изделия. Каждый экземпляр уникален. Подобрать ключ к конкретному борту без доступа к производственному реестру задача нескольких лет вычислительного перебора.

– Несколько лет, это точная оценка?

– На момент разработки. – Он посмотрел на неё. – Это было пять лет назад.

– Изменились насколько?

– Это вопрос к криптографическому отделу. Я конструктор взрывателя.

Арина пометила в блокноте. Не уклонение, граница компетенции, обозначенная точно.

Кофемашина выдала последнюю капсулу. Рябов встал, заварил чай из пакетика, поставил перед ней без вопроса. Она не пила чай, но взяла чашку, так как руки снова успели замерзнуть. Отметила: он держал свою чашку так же обеими руками, локти на столе.

Сенсорный режим. Алгоритм распознавания имеет три этапа: захват, анализ, подтверждение.

– Семь лет. – В голосе что-то изменилось, не потеплело, но стало объёмнее. Как когда человек говорит о том, что давалось тяжело, и это ещё помнит тело. – Испытания в арктических условиях, в пустыне, в городской застройке. У каждой среды своя акустика и своя тепловая карта. То, что принято за стандарт в одном климате, даёт ложное срабатывание в другом.

– Сколько итераций до финальной версии?

– Тридцать одна.

Арина смотрела на него.

– Вы помните точную цифру?

– Я помню каждую. – Без пафоса, как факт. – Это нормально, это моя работа.

Она кивнула и секунду спустя поняла, что сделала это машинально, а не как знак того, что услышала. Тридцать одна итерация за семь лет. Это была не защита.

– Расскажите про процедуру переключения. Что происходит между получением команды и фактической сменой режима?

Рябов взял карандаш.

– Команда приходит на приёмный модуль. – Начал рисовать, одновременно говоря. – Верификация подписи занимает около ста миллисекунд в стандартных условиях. После верификации система переходит в режим применения новых параметров, проходит несколько тактов внутреннего цикла для перезаписи рабочих регистров. Потом подтверждение: обратный сигнал о смене режима.

– Сколько времени весь цикл?

– От полусекунды до секунды, в зависимости от температуры и состояния батареи.

– А между верификацией и подтверждением? Момент, когда система переписывает регистры?

– Доли секунды. Технически необходимый буфер, иначе система не сможет корректно принять новый конфигурационный пакет.

– Система в это время открыта?

– Система в это время занята. – Ударение мягкое, но точное. – Это разные вещи.

Арина смотрела на него. Он смотрел на неё.

Ни один не добавил ничего.

Она сделала пометку. Он опустил карандаш.

Граница ответа совпадала с границей вопроса. Ни разу за всё время он не добавил ничего сверх и не предложил контекст, который она не запросила. Ни разу не поправил её формулировку, а формулировки не всегда были точными, это был один из приёмов. Он отвечал ровно на то, что она спрашивала.

Так отвечает человек, который знает, где граница и держится её.

Около полуночи Рябов сделал то, чего она не ждала.

Они говорили о регламенте установки, Арина спрашивала об этапах контроля качества, о праве финального допуска изделия. Рябов отвечал, потом остановился на полуслове и встал. Прошёл к окну, стоял спиной к ней.

Арина ждала.

– Когда я сдавал первую серию в производство, – сказал он, не оборачиваясь, – технический контроль прогнал её через восемнадцать проверок. Каждую я знал наизусть. На девятнадцатой я запросил дополнительный цикл испытаний по своей инициативе. Мне сказали: не в регламенте.

Он повернулся.

– Регламент написан для систем, которые кто-то разработал до меня. – Вернулся к столу и сел. – Это нормально, регламент не может знать о каждом изделии всё.

Арина не стала ничего писать. Первая фраза за всё время, которая вышла за пределы вопроса. Он не рассказывал о МРВ-Р, а рассказывал о чём-то другом.

– И что стало с девятнадцатым циклом?

– Я провёл его сам неофициально на полигоне в нерабочее время. – Взял чашку и допил остатки. – Изделие прошло. Я подал дополнительный отчёт. Его приняли к делу, но регламент не изменили.

Арина записала. Он это видел и не прокомментировал.

Она закрыла блокнот.

– Спасибо. На сегодня достаточно.

Рябов кивнул и проводил до прихожей. Она надела куртку, застегнула, взяла сумку, повернулась к нему.

– Мне придётся вернуться, возможно, с официальным запросом.

– Я буду здесь.

Арина открыла дверь. Шагнула в коридор. Обернулась машинально, тем движением, с которым проверяют, не забыли ли чего.

Ничего не забыла, но увидела.

Через открытый дверной проём кухни стол. В дальнем левом углу лежал лист, который весь вечер был на краю поля зрения. Теперь, с угла коридора, он лежал прямо перед ней.