Крэйд

– Отлично, – сказал я. – Значит, у него будет шанс стать человеком.

– Тогда в чём проблема?

– В том, что они поставили себе целью изжить меня из города, – сказал я ровно. – А я не могу себе позволить помогать тому, кто будет платить им деньги. Даже если эти деньги сначала пройдут через твои руки.

Иара долго смотрела на меня.

– Ты ошибаешься, – сказала она тихо. – Это… дети.

– Дети, – повторил я. – С уровнем и навыком. Дети, которым мир уже сказал: «ты взрослый, тебе можно добиваться того, что ты хочешь, средствами которые тебе по силам».

Она открыла рот, но слов не нашла. Потому что слов на это правда не хватало. Я кивнул ей на прощание и вышел.

Это был интересный расклад. Теперь Иаре придётся выбирать между человеком без навыка, который годами держал качество и не подводил, и мальчишкой‑засранцем, который ещё ничем себя не доказал, зато получил профильный навык. Вряд ли я сумею убедить Иару отказаться от «Чистого помола» сразу. Но у меня были соображения, как сделать так, чтобы выбор перестал быть для неё удобным.

Жаль терять эту подработку. Слухи о ценах на лут – штука капризная, а переработка ингредиентов давала мне стабильный заработок. Но некоторые вещи всё равно приходится делать – особенно когда тебя пытаются выдавить из города.

К караванному дому я пришёл через караванную таверну – ту, где не столько пьют, сколько подписывают сделки, если не хотят ставить подпись на улице.

Роуд сидел у окна. Он всегда сидел у окна: владелец караванного пункта любил видеть людей до того, как они зайдут. Крепкий, плотный, сложенный так, будто когда-то таскал на себе не мешки с зерном, а людей из-под клыков – и, может быть, таскал. Но руки у него были не «драчуна», а человека, который привык держать перо и считать: чернила под ногтями встречались у него чаще, чем кровь.

Я сел напротив, успел проглотить пару кусков сухого мяса и хлеба, и мы поговорили о слухах – как всегда, будто говорим о погоде. О том, кто куда ушёл, кто что привёз, кто кому не вернул долг, и почему в этом месяце все внезапно стали «интересоваться рогами».

Признаться, мне было приятно, что этот человек разговаривает со мной как с приятелем, а не как с мальчишкой «без цифр». По меркам нашего посёлка Роуд был фигурой крупной: через него шли сделки караванов, оценка, расписки, печати, а ещё – таверна и дом отдыха, где тоже оседают деньги.

И при этом он почему-то вёл дела и со мной. Если Лисса когда-то начала присматриваться из-за моих родителей, то Роуду я ничем таким не был обязан. Я не знал, чем именно заслужил его расположение, и потому старался не злоупотреблять.

– Ладно, – сказал я в конце и положил на стол мешочек. – Десять серебряков. Как договаривались.

Роуд не тронул деньги. Он молча достал из-под столешницы заранее подготовленную расписку, с печатью караванного дома и подписью писаря. В бумаге было написано, что месяц назад я совершил куплю-продажу на двести серебряков, и обе стороны получили то, чего желали: я – большой набор для обработки ингредиентов, продавец – мои двести серебряных.

– Зачем тебе подтверждение покупки на двести, когда покупки не было? – спросил Роуд.

– Я плачу за бумагу, оформление которой стоит пять медяков, – сказал я. – Именно для того, чтобы не получать таких вопросов.

Роуд хмыкнул, но бумагу отдал.

– Бумага иногда стоит дороже меча, – заметил я. – А иногда и разит значительно сильнее.

– Ты, Крэйд, иногда пугаешь меня больше, чем дикие земли, – признал он.

– В диких землях хотя бы честно, – отозвался я. – Там тебя убивают сразу.

А что мне оставалось делать? Я не мог жить «как все»: без уровней и навыков ты либо становишься грузом, либо учишься быть полезным иначе. Приходилось придумывать радикально другие способы держаться на плаву.

Дверь распахнулась так, будто её толкнули лбом. В таверну влетел Мико. Он был красный, злой и очень гордый тем, что знает слово «кляуза».

– Это из-за твоих кляуз меня не взяли! – заорал он, не глядя ни на кого конкретно, но попадая точно в меня. – Ты всё испортил! Ты… ты…

Он на секунду замялся – искал то самое красивое оскорбление. Нашёл.

– Ты отрицательная величина! Там, где ты стоишь, весь город теряет потенциал!

Я поднял бровь. Он просто повторил то, что говорили его старшие товарищи утром?

– Ты выучил новую фразу, – сказал я. – Поздравляю.

Роуд посмотрел на Мико негодующе.

– Он… – Мико шагнул ко мне и сжал кулаки. – Он!

Он бросился на меня с кулаками. Не как рейдер и не как боец – как подросток, которому кажется, что удар решает всё, потому что ему шестнадцать и Система наконец дала ему право быть громким. Он добежал до меня и даже успел ударить меня по лицу вскользь. Двое стражников караванного дома ухватили его в тот же момент. Один взял его за плечо, второй – за пояс, и через секунду Мико уже хрипел, получая науку в рёбра. Не смертельно. Достаточно, чтобы помнить.

Его вытащили наружу и вышвырнули на улицу, как мешок с мусором. Роуд даже не встал. Он просто повернул голову к двери и сказал спокойным голосом:

– Передайте его отцу. В караванный дом ему вход закрыт, пока он не придёт лично и не извинится. Материально. Репутация безопасного места торговли – это не слова. Это деньги.

Я моргнул. Такой реакции я не планировал. Но всё к лучшему. И всё развивалось слишком быстро: я не ожидал, что Иара уже сегодня откажет Мико. Значит, нужно успеть подготовиться, пока события не покатились сами по себе.

Я поднялся, спрятал расписку, кивнул Роуду и вышел, торопясь. Роуд ничего не сказал мне.

Сивер – один из тех, кто доставал меня у ворот, – уйдёт на перерыв довольно скоро, если уже не на перерыве.

А рога – в схроне. Стоит поторапливаться. Мой схрон был на отшибе городка, рядом с поместьем Радора.

Радор был богатым стариком. В нашем городе это звучало почти как «легендарный предмет»: из тех, кто имеет шанс хорошо заработать, мало кто доживает до преклонного возраста. Возможно, когда-то давно он умудрился выбить из монстра не ингредиент, а самый настоящий предмет. И теперь проедал полученные тогда деньги. Правды я не знал.

Его дом был ухоженный, сад – подстрижен, дорожки – чистые. И на фоне этой вылизанной красоты странно смотрелся кусок земли рядом: заросший всяким сорняком. Там стоял старый, неухоженный дом – пустой, перекошенный, с окнами, забитыми досками. Но двухэтажный, из некогда белого камня, с каменной отмосткой вокруг дома.

Его не покупали не потому, что дом был плохой. Его не покупали потому, что под ним был плохой грунт.

Здесь, под землёй, выходил болотный газ. Не яд в привычном смысле: он не валил сразу и не убивал за вдох. Просто мерзкий, приставучий запах, от которого вскоре начинает болеть голова. Говорили, что если жить рядом годами, у детей пойдёт носом кровь, у собак начнутся судороги – может, и правда, а может, люди любят пугать себя задним числом. Но главное было не это. Главное – запах цеплялся к одежде так, будто хотел остаться с тобой навсегда.

Обычно этот газ можно встретить на болотах и в некоторых местах диких земель, но по нелепой случайности он выходил и под этим домом.

Поэтому дом стоял пустой.

Я пробрался к задней двери, пролез внутрь, спустился в подвал. Внизу было сыро и тихо. Запах газа щекотал нос, но я давно привык: в малых дозах он был просто ещё одним напоминанием о том, что мир не обязан быть удобным.

В углу, за старой кладкой, был мой тайник.

Я достал оттуда мешки.

Рога кремнерога – крупный лут, тяжёлый, неудобный, с острыми краями. Они пахли сухой землёй и чем-то металлическим.

Я потратил десяток минут на то, чтобы подготовить сюрприз тем, кто решит пробраться в мой схрон. После чего я проверил, не оставил ли следов, потёр камень там, где мог коснуться, поправил пыль на ступенях, чтобы она выглядела нетронутой, и выбрался наружу.

Теперь – к Хельму.

Хельм был крепким лавочником с руками разделщика: пальцы сильные, движения экономные, взгляд всегда считает вес и риск. Внешне – просто приёмщик лута, внутри – человек, который слышал достаточно историй о рейдах, чтобы перестать верить в случайное везение.

Он был старым другом семьи. Родители когда-то говорили мне прямо: если с ними что-то случится, Хельм не даст мне пропасть и поможет встать на ноги. Я не знал, насколько далеко заходит это обещание, но помнил его – как запасной ремень на случай, если порвётся основной.

Хельм принимал лут в маленькой коморке у лавок. Внутри стоял запах сушёной кожи и железа – так пахнет место, где чужие приключения превращают в вес и цену. Весы, нож для проверки, стол со следами сотен разделок.

Когда я вошёл, у стойки уже стоял Сивер – сиял, как человек, которому впервые кажется, что он перехитрил мир. За его спиной лежала гора рогов кремнерога, сложенная так аккуратно, будто это не лут, а доказательство собственной значимости.

– О, – Сивер заметил меня. – Тоже пришёл?

Я только плечом повёл. Хельм кивнул мне коротко.

Я увидел мешок с деньгами на прилавке Хельма. Слишком большой для такой партии лута. Сивер быстро подхватил купленный лут и вышел из лавки.

– Удачи донести, – бросил я ему вслед.

Он не ответил. Когда дверь закрылась, Хельм посмотрел на меня.

– Ладно, – сказал он. – Ты был прав. Они неделю у меня эти рога выметали. Всё дороже и дороже, всё увереннее и увереннее.

– Эти уже не купят, – сказал я про принесённые с собой рога. Я одолжил их у Хельма «подержать у себя», не заплатив ни медяка. – У Сивера не могло быть так много денег: полагаю, эти он украл уже у родителей.

– А как ты это провернул? – в голосе у него была не подозрительность, а интерес ремесленника к чужой работе.

– Я ничего не «проворачивал», – сказал я. – Я несколько раз вышел из лавок с рогами на виду. Сделал вид, что накрываю рога так, чтобы никто не догадался, что это именно рога. А люди всё равно догадались, что это рога. И придумали себе причину их прятать. Тут многие уверены, что только я знаю, что вскоре подорожает. Ну и сложили это с тем, что я скупаю рога по лавкам. А я ведь их даже не покупал, я просто брал их на время, как у тебя.

Хельм усмехнулся.

– И ты никого ни в чем не убеждал?

– Я молчал максимально убедительно.

Он коротко усмехнулся. Отсчитал мне долю – честно, без попыток что-то утаить. Эти несчастные рога скупали по цене, завышенной по меньшей мере вчетверо, поэтому на мою долю пришлись невероятные сто шестьдесят серебряных. И меня при этом даже и упрекнуть не в чем: до сегодняшне встречи с Лиссой я про рога ни с кем даже не говорил.

– Если придумаешь ещё что-то такое, – сказал Хельм, – говори.

– Вряд ли они поведутся на тот же трюк второй раз, – сказал я, убирая серебро. – А люди с мозгами на это не купятся даже в первый. Но если придумаю новый – зайду.

Потом подумал, развернулся и сказал:

– Спасибо.

– Да брось ты. Когда я был твоего возраста, меня твой отец на своей спине из диких земель вытащил. Помочь его сыну в такой мелочи для меня – за счастье.

Я ещё раз поблагодарил его и пошёл домой, выжатый, но спокойный.

***

Ночью я долго не мог уснуть. День был удачным. Это всегда тревожит.

Я лежал в темноте и думал о простом: люди глупы. И в своих ошибках предпочитают винить других. То, что случилось сегодня, было для парочки моих недоброжелателей серьёзным ударом – они потеряли деньги. Они приобрели опыт. Просто дорогой и не отображающийся в интерфейсе.

Но ничего не изменится. Они будут винить меня. Они будут рассказывать друг другу, что я – злой гад, который против них точит нож. Они будут считать, что это я «начал противостояние».

Я начал противостояние? Нет. Я просто перестал проигрывать.

И я очень надеялся, что их злости хватит, чтобы перевести всё в эндшпиль. Потому что затянутое противостояние – это болото. В болоте тонут даже самые прославленные герои.

Я уже почти заснул, когда заметил за окном рыжий отблеск.

Огонь.

В поселке, где большинство домов из дерева, пожар – это не «неприятность». Это приговор всему городу. Искра, ветер – и вот уже улица превращается в факел.

У нас была водонапорная башня – роскошь фронтира, которую построили не из любви к комфорту, а из страха перед тем, как быстро заканчиваются города. Башня стояла ближе к богатому кварталу – туда, где дома каменные, где улицы шире, где живут те, кто платит за безопасность больше, чем остальные.

И именно оттуда шёл свет. Потушат быстро. А вот разбирательство будет большим и жестоким.

Я встал, быстро оделся и достал из ящика документы. Те, которые нельзя оставлять, если тебя вдруг решат «пригласить».

Спустя час, когда огонь давно уже погас, в дверь постучали. Отец вошёл без обычной своей спокойной уверенности. Он старался держать лицо, но глаза выдавали тревогу.

– Крэйд, – сказал он тихо. – Стражник у ворот. Просит тебя пройти с ним.

– Что случилось? – спросил отец следом, не выдержав. – Тебе нужна помощь?

Я посмотрел на документы в руках, и почувствовал, как день наконец-то становится «моим».

– Всё в порядке, – сказал я. – Я разберусь.

И вышел к стражнику.

Глава 3

** Глава 3 **

Стражник у ворот терпеливо ожидал меня.

– Крэйд, – произнёс он, глядя куда-то мимо. – Начальник стражи просит пройти. Вежливо.

Слово «вежливо» в устах стражи всегда звучит как «безопасно» в устах караванщика. Значит, будет либо дорого, либо больно. Иногда – оба варианта сразу.

Отец шагнул ко мне, и тут же остановился. Он умел держать лицо, но в такие моменты его спокойствие было не «всё под контролем», а «если я сейчас вмешаюсь, станет хуже».

Я едва заметно качнул головой. Если родители полезут в разговор со стражей, это перестанет быть «вызвали парня» и станет «семья рейдеров пришла качать права». А у фронтира на любое «качание прав» есть простой ответ: «давайте за ворота и решим как взрослые».

Мне не хотелось решать как взрослый. Мне хотелось решать как умный. Я накинул плащ, сунул документы во внутренний карман и вышел.

Мы шли по улице, и город успевал на ходу превращать ночной пожар в утреннюю сплетню. Вчера это было «горит богатый квартал, всё пропало». Сегодня – «слышал, кто-то поджёг заброшку, а стража уже всё нашла». Люди любят считать чужие беды локальными, иначе приходится признать, что беда может быть общей.

Запах дыма тянулся со стороны поместья Радора. Там дома каменные, а люди – из тех, кто не любит, когда сгорает что-то, во что они вложились. Я ещё издалека увидел чёрный силуэт у земли рядом с его вылизанным садом.

Мой схрон.

Вернее, то место, где он был.

У заброшенного дома не осталось крыши. Стены стояли упрямо, как старики на площади: уже никому не нужны, но уходить не собираются. В подвале ещё тлело что-то, и сырой пар смешивался с дымом, делая воздух липким.

У руин суетились стражники. Кто-то делал вид, что держит оцепление. Кто-то носил бочки. Кто-то старательно топтался на месте, где, возможно, ещё были следы. Театр расследования, постановка по мотивам реальных событий: главное – чтобы зрители поверили, что у власти всё под контролем.

Я задержал взгляд на земле у задней двери. Песок там выглядел иначе – будто его гладили огнём. Если знать, куда смотреть, термит узнаёшь сразу.

Стражник рядом заметил мой взгляд и невольно ускорил шаг.

Значит, они нашли. Значит, слово «поджог» уже шепчут внутри стражи, пусть ещё не смеют говорить вслух.

И значит, мне сейчас будут не помогать. Будут выяснять, удобно ли меня сделать виноватым.

***

Дом Радора встретил меня тишиной, которая стоит денег. Обстановка была роскошная, хоть и не вызывающая.

Посередине сидел Кай, начальник стражи.

Не в кресле хозяина – Радор, даже в статусе просто богатого старика, был слишком важной и уважаемой фигурой, чтобы отдавать своё место даже начальнику стражи. Но зато Кай сидел в гостевом кресле так, будто это его кресло и оно здесь самое важное. По праву должности, привычки и силы.

По бокам от него стояли двое стражников. Плащи, ремни, спокойные лица людей, которые готовы разрушить пол дома, если разговор вдруг перестанет быть разговором.

И несмотря на важные лица, парадные плащи и простую арифметику – трое вооружённых мужчин против одного, – картина выглядела не как «допрос». Скорее как «гость пришёл с важными словами, и хозяин милостиво разрешил ему их произнести».

– А вот и наш юный предприниматель, – произнёс Радор, когда я вошёл. – Прошу вас, юноша, проходите.

Он кивнул на кресло напротив Кая.

– Я рад, что меня пригласили, – отозвался я. – Уже начал подозревать, что меня сюда привели.

Кай посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пытается шутить в присутствии собственного палача.

– Садитесь, – сказал он ровно.

– В моём доме распоряжаюсь только я, – мягко перебил Радор. – Наш уважаемый начальник стражи путает казарму и гостиную. Позвольте, юноша, пригласить вас присесть.

Я сел.

Кай на мгновение прикрыл глаза. Он умел терпеть. Но очень сильно не любил, однако в присутствии таких людей как господин Радор приходилось.

– Крэйд, – начал он. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Отлично. Я люблю ярмарочные викторины, – сказал я. – А приз – тюрьма?

Кай не улыбнулся.

– Этот разговор должен быть без свидетелей.

Радор слегка наклонил голову, как человек, которому предложили выйти из собственной гостиной и оставить свою фамилию на вешалке.

– Чтобы юноша мог быть честным? – уточнил господин Радор с искренним интересом. – Тогда ему точно нужны свидетели. Я настаиваю, чтобы этот разговор происходил в моём присутствии.

Кай перевёл взгляд на Радора.

– Господин Радор, – сказал он со всей возможной вежливостью. – Прошу не вмешиваться. Мне нужна непредвзятая картина.

– Непредвзятая картина в моём доме, – повторил Радор, – в моём присутствии и при обстоятельствах, когда вы пришли защищать закон, а не чьё-то удобство.

В комнате стало чуть холоднее. Кай выдержал паузу.

– Хорошо, – произнёс он. – Тогда отвечайте при господине Радоре. Но отвечайте мне.

Он немного наклонился вперёд, и в этом жесте была попытка создать на меня побольше давления.

– Вы знаете, что произошло этой ночью?

– Только предположения.

– Будьте любезны, изложите ваши предположения.

Я кивнул.

– Видел дом. Вернее – то, что от него осталось. По тому, как он выгорел, и по тому, как сейчас суетятся ваши люди, можно предположить поджог.

– «Предположить», – подчеркнул Кай.

– Вы просили предположение, – напомнил я. – Не обвинение.

Кай не дрогнул.

– Если это поджог, – сказал я, – то пытались сжечь не дом. Пытались сжечь то, что было внутри. Мой тайник.

Повисла тишина. Кай медленно спросил:

– У вас там тайник?

– Был, – поправил я. – Судя по виду именно был, а сейчас у меня там горка пепла, и повод не любить пожарных.

– И вы догадываетесь, кто это сделал?

– У меня есть предположение, – сказал я. – Оно довольно простое. Сегодня меня пытались «поставить на место». Дважды. Один раз у ворот. Второй – у караванного дома. Прилюдно. У караванного дома даже дошло до серьёзного рукоприкладства; если бы не охранники – быть бы мне сейчас в постели с переломами.