Вечный праздник Баюна

Девушка фыркнула, и это был лёгкий, счастливый звук, растопивший последние остатки его скованности. Смущение сменилось на робкую, любопытную улыбку.

– Ладно, – сдалась она, взглянув на часы. – Только быстро. И… и без сахара в моём кофе, пожалуйста.

Они пошли в «Бинго». За столиком у окна, за чашками невкусного автоматного капучино, разговор уже был не только про маски. Артём расспрашивал Катю про рукоделие, про то, что она создаёт. Она рассказывала про гирлянды из сухофруктов, как важно, чтобы вещь несла в себе не только красоту, но и тепло рук, которые её делали. Он слушал, кивал, и впервые за долгое время его лицо не кривилось от гримасы скепсиса. Ему было интересно. И спокойно.

Когда они вышли из «Бинго», метель утихла, оставив после себя хрустящий, белый покров на земле. Они стояли на ступенях здания института.

Артём, глядя на её раскрасневшееся от кофе и разговора лицо, подумал, что она похожа на новогоднее украшение.

– Спасибо за то, что согласилась попить со мной кофе и за совет, – сказал он.

– Спасибо тебе, – улыбнулась девушка, пряча руки в рукава пальто. – Если пойдёшь к бабушке – расскажешь потом? Интересно, что она тебе скажет.

– Обязательно расскажу, – пообещал Артём.

Катя махнула ему рукой и скрылась в дверях института, звеня колокольчиком на сумке.

3

В комнате воздух был густ от запаха кофе. Артём закончил очередной эскиз, щёлкнул «Сохранить», перевёл компьютер в спящий режим и откинулся на спинку стула, обитую кожей.

Он потянулся, закрыл на секунду глаза, чувствуя, как от усталости наливаются свинцом веки. И в этот момент тишину разрезало лёгкое, почти неосязаемое жужжание.

Артём сквозь закрытые глаза заметил, как мгновение назад чёрный монитор, дрогнул. Он полностью открыл глаза.

Экран мерцал, как лампа на грани перегорания, заливая комнату неровными всполохами синевы. В такт этому мерцанию, будто проступая сквозь толщу воды, на рабочем столе проявлялись буквы. Кривые, угловатые, будто выцарапанные ногтем по стеклу: я за тобой слежу.

Мозг, заторможенный усталостью, несколько секунд отказывался вникать в смысл слов. А потом взгляд скользнул ниже. Под текстом растянутое и неестественное, будто отражение в луже нефти, плавало изображение. Кот. Силуэт, составленный из сплошной черноты. Поза была искажена, неестественна, линии грубы, как в рисунке ребёнка, который видел кошмары, а не животных.

В груди похолодело. Сначала не страх, а недоумение. Вирус? Глюк? Переутомление?

Артём резко дёрнул мышью. Курсор не отзывался. Он потянулся к системному блоку, нажал на кнопку выключения. Монитор захлебнулся, пискнул и погас, втянув в себя мерзкую картинку, оставив после себя лишь тёмное зеркало, в котором отражалось бледное лицо Артёма.

«Бред какой-то», – пробормотал он вслух, и собственный голос прозвучал очень громко во внезапно наступившей тишине. Он встал, щёлкнул выключателем, погрузив комнату в темноту, прорезанную только слабым светом луны за окном, и почти не глядя добрался до кровати.

Одеяло было холодным. Мысли, словно назойливые мошки, кружили вокруг одного образа – лица Кати, освещённого тусклым светом зала «Бинго». Он ловил её взгляды, улыбки, замечал эту её лёгкую растерянность – но ведь она со всеми такая, добрая, открытая? А вдруг это просто проявление вежливости? Он уже строил планы, чтобы как бы «случайно» встретиться снова, что сказать, куда позвать в следующий раз.

Лунный свет пробивался сквозь неплотно сдвинутые шторы, ложась на пол узкой серебристой лужей. Она тянулась от окна прямо к его кровати, будто дорожка. Артём, устав от внутренней круговерти, тяжко перевернулся на другой бок, спиной к свету. Глаза слипались. Сон, наконец, начал мягко и неумолимо затягивать его в тьму, и тут он услышал – шорканье, неспешное, будто по дереву кто-то водит когтем. Звук шёл из угла комнаты, оттуда, где стоял компьютерный стол и громоздились папки с эскизами.

«Просто мыши. Старая хрущёвка», – мгновенно, откликнулся его спящий рассудок, цепляясь за простое объяснение происходящего.

Сердце гулко стукнуло один раз, замерло, и потом забилось с бешеной частотой где-то в горле. Он лежал неподвижно, зажмурившись, пытался дышать тише. Нет, не оборачивайся. Не смотри. Это сон, это уже сон.

Но любопытство, оказалось сильнее. Медленно, он начал поворачиваться на спину, потом на другой бок, лицом к комнате. Лужа на полу освещала центр пространства. И в этом серебристом свете… В трёх шагах от кровати сидел кот. Ночное свечение его обволакивало, выхватывая из черноты. Тело было большим, приземистым, неестественно неподвижным. Два серебристых диска, с чёрными, вертикальными щелями зрачков посередине. Они сами были источником этого призрачного, отражённого свечения. И эти глаза были прикованы к нему. Не моргали. Просто смотрели. Он не видел усов, оскала. Только эту тяжёлую, бархатистую тьму и два горящих в ней серебряных шара. От силуэта исходила беззвучная вибрация, которую он чувствовал костями – низкое, утробное мурлыканье. Веки сами просились закрыться.

Артём замер. Воздух в комнате наполнился запахом мёда, хвои, лаврового листа и ещё чего-то… чего-то старого.

Кот не двигался с места. Он просто сидел и смотрел. И в этом взгляде не было угрозы. Был интерес. Оценка.

Мысль возникла в его голове не изнутри, а пришла извне, оттуда, от бархатной тьмы: «Ты думал о даре. Ты думал о ней. Мы слышали. Мы пришли посмотреть на того, кто тоскует. На того, кто готов взять».

Веко Артёма дёрнулось. Он безумно захотел протереть глаза, крикнуть, отогнать видение.

Серебряные глаза медленно прищурились. Это было настолько осмысленное, почти человеческое действие, что от него стало в тысячу раз страшнее.

Тьма в углу комнаты колыхнулась. Нет, не кот двинулся. Просто тени вокруг него сгустились и поползли, поглотив серебристый силуэт. Через мгновение на полу была только безобидная лунная лужа. Запах стал слабеть, растворяясь в спёртом воздухе спальни.

Тишина. Только бешеный стук собственного сердца в ушах.

Артём лежал, уставившись в потолок. Он не знал, что это было – галлюцинация от переутомления, сон наяву, или нечто иное. Теперь сон бежал от него как от прокажённого. Всю оставшуюся ночь он пролежал в оцепенении, глядя в темноту, где видел горевшие два холодных лунных диска.

Утро пришло серое, размытое. Артём встал, и первое, что сделал, – схватил телефон. Ему нужно было действие. Нужен был якорь в реальности. Но перед тем как идти на рынок, к той самой бабке, ему отчаянно хотелось убедиться, что он не сходит с ума. Он набрал номер телефона бабушки.

Артём слышал лишь прерывистое, чуть хриплое дыхание деда где-то на другом конце беспроводной линии. Потом раздался лёгкий шорох, будто телефон перехватили.

– Артёмка, – голос бабушки, Анастасии Петровны, звучал не как всегда – тепло и расслабленно, а собранно, почти официально. Будто она перешла на какой-то иной, давно не используемый язык.

– Про кота, бабушка. Большого, чёрного. С глазами… как лунный свет. Он был здесь, прошлой ночью. И пахло от него… мёдом и хвоей. Знаешь, как у вас иногда в шкафу со старыми вещами пахнет.

– Он старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул на последних словах.

Тишина. Очень долгая.

– Настёна… – глухо проговорил на заднем плане дед, в этом слове была тревога, и Артёму стало не по себе.

– Молчи, Петрович, – отрезала бабушка, но не резко, а устало. Потом снова заговорила с Артёмом, в её голосе появилось беспокойство. – Артём. Солнышко. Ты спишь хорошо? Не переутомляешься с этими своими проектами?

– Бабуль, это был не сон. Я не спал в тот момент. Кот был реальным.

– Настоящим, – сказала она, и это слово прозвучало как констатация факта, а не вопрос. – Трещина в зеркале… и вот теперь визитёр. Два знака подряд. Цепляется одно за другое, как звенья.

– Какой визитёр? Какие знаки? – в голосе Артёма зазвучала паника. – Вы знаете, что это было? Кто это?

Бабушка вздохнула. Этот вздох был долгим, несущим в себе груз многих лет молчания.

– Не «кто», внучок. Не в этом дело. Оно не имеет имени, которое можно выговорить. Это… сторож. Или вестник, когда в человеке или в месте назревает перелом. Когда тонкая плёнка, что отделяет наш уютный мирок от… от другой реальности, истончается или трескается, – она сделала паузу, и Артём мысленно увидел, как её взгляд уходит куда-то вдаль, в прошлое. – Твоё неловкое движение, эта трещина… она была не просто в стекле, Артёмка. Она была в завесе. Ты сам, своей тоской, своим желанием… ты позвал внимание. И оно пришло посмотреть.

– Посмотреть на что? – прошептал парень.

– На того, кто стоит на пороге. Кто хочет шагнуть из одной жизни в другую, пусть даже сам того до конца не осознавая. Кто мечтает о даре, не думая о цене. Оно приходит, чтобы оценить твою… готовность. Или уязвимость.