Полная версия
Вечный праздник Баюна
Вечный праздник Баюна
Пролог
Мороз выбелил стёкла павильона № 12 «Новогоднее чудо», скрыв внутренность непрозрачным ледяным узором. Внутри, в кромешной тьме после закрытия пахло хвоей, мандаринами, воском от свечей. И здесь ощущалась горьковатая обида, кислинка невыплаканных слёз.
На прилавке лежали связки желаний. Невзрачные, сморщенные. Одна, перевязанная красной ниткой, тихо позванивала, будто в ней слышался детский смех. Другая, тёмная и липкая, издавала едва слышный скрип – звук сломанной игрушки.
Женский голос, хрипловатый, будто простуженный морозом, нарушил тишину. Он ворчал сам себе, как делают это все старьёвщики, перебирая свой скарб.
– Пустое… Всё пустое… Блестит, да не греет. Хотят сиюминутного. Щелчок – и готово. Чудо из коробки. Ни глубины, ни жертвы. На что это годится? На подложку для следующего желанья. Одноразовое.
Тени в углу, за заваленным рулонами плотной бумаги, зашевелились. Не от сквозняка. Они сгустились, стали бархатистыми, поглотившими и без того скудный свет от уличного фонаря. Воздух затрепетал от низкой, грудной вибрации, больше похожей на звук работающей где-то далеко котельной, чем на голос.
– Всегда торопишься… – прошелестело из темноты. Слов не было – был смысл, отпечатавшийся в сознании. – Самое ценное зреет в тишине. В томлении. В долгом взгляде на витрину, когда рука уже не тянется за кошельком, потому что понял. Вот там, в этой щели между «не то» и «невозможно»… там и растёт наше семя.
Хозяйка павильона фыркнула, щёлкая чем-то мелким и твёрдым. В свете внезапно вспыхнувшей и тут же погасшей спички мелькнули её пальцы, перебирающие чётки из чего-то тёмного и блестящего. Каждая «бусина» была разной: одна – как застывшая капля смолы, другая – будто обломок зеркала, третья – крошечная, словно высохшая ягода.
– И много таких… тоскующих по семенам нашлось? – в её тоне сквозила скептическая усталость.
Из тени, не отвечая прямо, стали перечислять. Будто диктор на аукционе зачитывает лоты.
– Лот первый. Молодой человек. Взгляд пустой, но ищет наполнения. Ненавидит бутафорию. Мечтает о материале, который выдержит любой дождь из хлопушек… Лот второй. Девушка. Верит, что тёплом можно пропитать вещь, как маслом пряник… Лот третий, четвёртый, пятый… Спутники. Один всё отрицает, и от этого его отрицание – самая горячая молитва. Другой ищет волшебство в канализационных люках. Третий притворяется, что ему нужно только бесплатно поесть. У каждого… своя пустота. Идеально подобранный набор камертонов. Затронешь один – зазвенит весь хор.
– И что с этим хором делать? Дать ему спеть и разойтись?
Вибрация в углу усилилась, перейдя в довольное, почти неслышное урчание.
– Дать им дирижёра. Дать ноты, которые не рассыплются. Дать инструмент, который не фальшивит. Картон вечный. Клей неразрывный. Маску, которая станет лицом. Они так хотят чего-то настоящего… что не заметят, как настоящее начнёт хотеть их.
– Мелко. Слишком тонкая работа. Незаметная.
– О, это и есть высшее искусство! – «голос» стал проникновенным, убеждающим. – Мы не воры. Мы – собиратели. Принимаю то, что им уже в тягость. Их скуку. Их разочарования. Их невысказанные слова, которые застряли в горле и стали ядром тоски. Они с облегчением отдадут этот хлам! А взамен получат… чудо. Настоящее, осязаемое. И ты… будь нашим добрым проводником. Улыбнись. Посоветуй. Скажи, что подарки судьбы редко падают с неба. Что у всего есть цена. И что… часть её кто-то уже внёс. Это создаёт иллюзию выгодной сделки. Ощущение, что ты входишь в уже начавшуюся прекрасную игру.
Издалека, сквозь стены и километры ночного города, донёсся единственный, пробный удар башенных часов. Глухой, металлический, будто проверка связи между мирами.
Хозяйка павильона замерла, подняв голову. Её тень на стене, отброшенная угасшей спичкой, показалась на мгновение кривой, не соответствующей её позе.
– Пора?
В углу, где сгущалась тьма, воздух стал тягучим. Не огоньки. Скорее, отражения далёкого, серебристого пламени в двух идеально чёрных щелях. Они горели не светя, а поглощая последние проблески света вокруг. Из этой густоты раздался ответ, прозвучал не голос, а будто сдавленный вздох самой темноты:
– Время… уже тикает. Его завели их собственные сердца. Пусть танцуют. Пусть верят. Пусть готовят свои лучшие маски. А мы… мы будем ждать за кулисами. С первым аккордом – проснётся аппетит. С финальным аккордом – опустеет зал. И на сцене сыграют новый спектакль.
Точки погасли. Вибрация стихла, растворившись в привычном ночном гуле. Остался лишь запах. Крепкий, сложный, травяной: мёд, хвоя, что-то пряное, и под этим – едва уловимая, холодная нота машинного масла и пыли на шестерёнках.
Женщина вздохнула, смахнула невидимую пылинку с прилавка и потянулась к лампе. Свет, жёлтый и уютный, заполнил павильон, превратив тени в обычные углы, а странные связки на столе – в просто пачки сушёных трав и кореньев.
Снаружи, на гвоздике, покачивалась от ветра одинокая маска. Грубая, картонная, с нарисованной усмешкой кота. В свете фонаря её пустые глазницы казались просто дырками. Но если приглядеться… в глубине этих дырок, будто на другом конце туннеля, тоже что-то мерцало. Ожидало.
Игра уже шла.
1
Солнце пробивалось сквозь приоткрытое окно, слепило. Артём нехотя открыл глаза. Вставать не хотелось, в попытках закончить в срок курсовую работу не спал несколько ночей.
Встал с кровати, протирая глаза, заварил в чайнике чай. Смакуя каждый глоток чая, стал просматривать новости в телефоне. Лента новостей была забита однообразной рекламой. Пришло сообщение.
Он знал, о чём оно. Отец снова писал. «Нам бы встретиться, ведь Новый год на носу», и что мать, сжавшись в комок от обиды, ждала от Артёма подтверждения её правоты. Он не стал читать сообщение. Просто поставил галочку «просмотрено». Эта переписка длилась уже пять лет, он был её заложником, который устал судить кто прав, а кто виноват. Бросил телефон на стол. Артёму стало больно.
Вспомнил о родных бабушке и дедушке, они приняли его, когда между родителями случился раскол. У них он чувствовал теплоту и заботу.
«Надо обязательно навестить после пар», – машинально подумал он.
Перед выходом из дома посмотрел в зеркало, разглядывая мерцающие серебром нити в волосах несмотря на то, что ему всего двадцать лет. Он провёл рукой по волосам. Выходя из квартиры, наспех закинул за спину рюкзак.
…В институте было шумно, тепло и обыденно. Артём сел в аудитории на своё место, расстегнул рюкзак выудил тетрадь и ручку, положил на парту. Застегнул рюкзак. Начал запись конспекта о напряжениях и деформациях.
Объявили перерыв в десять минут. В воздухе витал запах чёрного чая с ароматом чабреца, заваренного в термосе. Следующая пара была в той же аудитории посвящена консультации курсовой работе.
Консультация длилась до позднего вечера.
Цифры и формулы плясали перед глазами.
Артём невольно перевёл взгляд на окно. В тёмном стекле отражался перекошенный, тускло освещённый фрагмент аудитории. Он потёр веки, чувствуя усталость.
Учебный день закончился. Одногруппники, сгребая учебники и блокноты, шумно пробирались к выходу, перекликаясь и обсуждая предстоящую карнавальную ночь. Смех раскатывался по аудитории, перекликаясь с гулом голосов. Артём медленно складывал вещи, чувствуя себя островком тишины в этом бурлящем море.
– Тёма, ты чего приуныл? – знакомый голос раздался прямо над ухом. Рядом пристроился Лёня, его одногруппник с вечно озорным блеском в глазах. – Новый год на носу, а ты будто на похороны собираешься.
Артём взглянул на него, попытался улыбнуться. Не получилось.
– Да так, – буркнул он, застёгивая рюкзак. – Не до праздника как-то.
Артём закинул рюкзак за спину и двинулся вместе с Лёней к выходу, толкаясь в общем потоке студентов.
– Ну, это зря, – заявил он, спускаясь по лестнице. – Новый год будет интересным! Карнавал! Феерия! Мы с Семёном и Кирюхой на окраине города снимаем коттедж, там и отпразднуем. Места – море. Соберутся многие. И девчонки наши, и со смежных потоков. Тебе билет не нужен, ты свой человек. Будет музыка до упаду… Ну, ты приедешь?
Лёня разошёлся, красочно рассказывая детали грядущего безумия. Артём слушал вполуха. Слова друга не могли пробиться сквозь усталость и внутреннюю тяжесть.
– Лёня, – перебил наконец товарища Артём, когда они вышли на крыльцо. Холодный воздух резко ударил в лицо, заставив вздрогнуть. – Не знаю я. Может, не поеду.
– Чего?! – Лёня остановился как вкопанный, его лицо выразило неподдельное изумление. – Ты чего это? Опять к бабке с дедом махнёшь? Ну, навестить – это святое, я понимаю. Но в самую ночь-то! Скукотища же!
Артём молча шёл по тротуару, засыпанному снегом. Фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые, размытые круги на асфальт.
– Не в бабушке дело, – тихо сказал он. – Просто… настроения нет. Семейное это дело Новый год.
Лёня, наконец, уловил грустные нотки в голосе друга. Озорной блеск в его глазах сменился на более серьёзный, внимательный. Он замедлил шаг.
– Опять родители? – спросил он уже без обычной своей дурашливости.
Артём лишь кивнул, глядя себе под ноги. Он не хотел вдаваться в подробности семейных отношений. В эти пять лет всё повторялось как на заезженной пластинке: одни и те же обиды, упрёки.
– Отец – коротко бросил он. – Предлагает встретиться на Новый год. А мать… ждёт, что я приду и всем своим видом покажу, что она права, а отец – сволочь. И так каждый год. Я уже не помню, когда у нас был просто праздник. Без скандала.
Лёня присвистнул, но уже не для бравады, а от понимания.
– Жёстко. Я, конечно, в эти ваши расклады не врубаюсь до конца, у меня своя история. Но вижу же, как тебя это выматывает.
Они дошли до перекрёстка, где их пути расходились. Лёне нужно было в сторону общаги, Артёму – к остановке, откуда уезжал автобус в спальный район города.
– Слушай, – Лёня ткнул товарища кулаком в плечо, но уже по-дружески. – Думай, конечно. Но имей в виду. Коттедж наш. Музыка. Тусовка. Отвлечься можно знатно. А если эти твои семейные разборки накроют с головой – приезжай. Дверь открыта, серьёзно. Хоть в три ночи. Разберёмся, остынешь.
Артём посмотрел на бесшабашного приятеля. На его открытое лицо, на котором сейчас было выражение искренней озабоченности. В груди что-то ёкнуло – не то тепло, не то та же усталость, но он уже не чувствовал себя таким одиноким.
– Спасибо, Лёня, – выдохнул он. – Я подумаю.
– И не забудь навестить бабулю с дедом! – крикнул Лёня ему уже вслед, отходя задом и спотыкаясь о сугроб. – Они тебя точно не напрягают!
Артём махнул ему рукой и повернул к остановке.
* * *Он ехал в уютную тишину бабушкиной квартиры, где пахло пирогами и старыми книгами, и где не нужно было никого судить.
Дорога заняла полтора часа на электричке. Показался деревянный дом с облезлой штукатуркой. За дверью в доме пахло ванилью, пирогами, ощущалась доброта. Бабушка, Анастасия Петровна, крепко обняла внука.
– Артёмка, заходи, солнышко! Совсем взрослый стал. Иди к деду, он тебя заждался.
В гостиной висело большое овальное зеркало в резной деревянной раме. Стекло было чистым, без единого изъяна отражало уютный, цельный мирок: фикус в кадке, кружевные салфетки, портрет молодого деда, вставленный в рамку.
Вечер прошёл в тёплых, неторопливых разговорах. Дед рассказывал про службу в театре, бабушка суетилась с чаем. Артём расслабился, впервые за долгие недели чувствуя, как внутренний комок напряжённости понемногу размягчается. Под конец вечера, когда они разбирали старые фотографии, бабушка попросила внука достать с антресолей шкафа тяжёлую картонную коробку. Артём встал на табурет и потянулся: коробка была задвинута глубоко в антресоли. Наклонившись, он неудачно перенёс вес, и его плечо дёрнулось в бок, задев край зеркала, – раздался глухой сухой удар, похожий на щелчок по хрусталю.
Все замерли.
Артём медленно спустился с табурета, посмотрел на зеркало. От верхнего края зеркала к центру бежала тонкая, зигзагообразная трещина. Она не разбила стекло вдребезги, а лишь расколола его, создав две слегка смещённые, искажённые реальности. В одной половине всё ещё был виден раскидистый фикус, в другой его отражение ломалась, уходя в странный угол.
Тишина повисла тягучим полотном.
– Ничего страшного, внучок, – первой нарушила молчание бабушка, но её голос звучал приглушённо. – Стекло ведь не рассыпалось. Просто трещинка. Бывает.
Она произнесла это слово – «бывает» – с такой тихой, смиренной покорностью судьбе, что у Артёма похолодело внутри. Это было то самое слово, которым она когда-то комментировала уход его отца из семьи.
Дед хмыкнул, глядя на трещину: «Эх, Артём… Зеркалу-то уже лет пятьдесят, переживёт. Только вот примета нехорошая…» Он не стал продолжать.
Артём бормотал слова извинения, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки. Он разбил. Не просто вещь. Целостность этого места. Тихую иллюзию неприкосновенности бабушкиного мира. И сделал он это нечаянно, одним неловким движением, что было в тысячу раз хуже.
Уезжая, он снова посмотрел на зеркало: в свете лампы тонкая линия раскола казалась чёрной, почти живой. Она делила его отражение пополам, искажая черты.
Бабушка на пороге обняла его, как ни в чём не бывало.
– Не думай об этом, слышишь? Стекло – оно на то и стекло, чтобы когда-нибудь да треснуть. Ты не виноват. – Но в её глазах, мудрых и усталых, он прочитал не упрёк, а что-то другое. Будто она видела в этой трещине что-то большее, чем просто повреждённое имущество. Будто это был знак, который она давно ожидала. – Береги себя, Артёмка. И смотри… – она запнулась, её взгляд скользнул по его вискам, где пробивалась седина. – Смотри, чтобы свои трещины вовремя замечал. Пока они не пошли дальше.
Изъян в бабушкином зеркале и его седые виски пульсировали в сознании одной и той же больной мыслью: он принёс разрушение.
Всю дорогу домой Артём пытался отвлечься от грустных дум, но мысли снова и снова возвращались к трещине в зеркале.
В съёмной однушке было одиноко, пахло вчерашней лапшой быстрого приготовления. Прихожая с шатким шифоньером, парой пустых вешалок; зал с единственной кроватью, на стенах старые обои – замысловатые узоры в красно-оранжевых тонах. На тумбочке стоял старенький телевизор с выпуклым экраном. Артём сел за компьютер, вывел на монитор чертежи. Он видел каждую линию, каждый скруглённый угол. Руки двигались почти автоматически, исправляя, подгоняя, а разум был где-то далеко. Он зациклился на двух образах: трещине в бабушкином зеркале и собственных седых висках.
* * *Была глубокая ночь. Артём сидел на краю кровати, отвернувшись от монитора, и смотрел в окно. Оно выходило на улицу, бушевала декабрьская метель. Снег с силой швыряло порывами ветра из стороны в сторону, закручивая в бешеные снежные вихри. Фонари стояли в этом хаосе.
Артём подошёл к окну и начал наблюдать за людьми. Теневые фигуры, продирающиеся сквозь белую стену снега. Одни шли, вслепую, спиной – по наитию, не видя дороги. Другие – шли, засунув руки в карманы, чувствуя холод даже сквозь одежду.
«Им, наверное, жутко холодно, – подумал Артём. Откуда-то из самых тёмных уголков его сознания, выползла другая мысль: – А что, если все они – хищники? Каждый? В новогоднюю ночь, когда сдержанность уходит под действием алкоголя, они сбросят маски и вцепятся в чужое, хрупкое счастье, чтобы разорвать его на клочки и хоть чем-то наполнить свою пустоту».
Он отошёл от окна. В тёмном стекле ему почудилось что то пугающее. Нужно было срочно переключиться на что то бытовое, простое. Скоро Новый год. Корпоратив на факультете, «карнавальная ночь». Нужны костюм, маска. Необходимо что-то придумать. Идея смастерить маску самому, вызвала интерес, но тут же исчезла. «Дороже обойдётся, – сухо констатировал внутренний голос. – Время, материалы, нервы. Придётся все делать самому: тени выводить, подбирать, клеить. Легче купить готовую, но где? Не в детском мире, не эти одноразовые рожицы из палатки у метро. Нужно что-то с характером». Он вспомнил о девушке с параллельного потока. Он её видел всегда – на парах, в коридоре, с огромной холщовой сумкой, из которой торчали мотки пряжи, куски ткани, странные деревянные штуки. Она говорила, что занимается рукоделием. Катя. Говорила с таким тихим, но несгибаемым энтузиазмом, что у него, не поворачивался язык сказать ей что-то язвительное. Если кто и знает в этом городе места, где продают не просто товар, а товар с «характером», так это она. Она, наверное, сама могла бы сделать такую маску. Но просить её об этом было бы странно, слишком лично. Просто спросить, где купить – этот вопрос нейтральный и логичный.
Вполне конкретное решение неожиданно принесло облегчение – словно сбросил с плеч невидимый груз. Метель за окном вдруг стала казаться просто декорацией – неважной, далёкой, лишённой угрозы. Синий свет монитора погас, переведя компьютер в спящий режим. Комната окончательно погрузилась во тьму, нарушаемую мерцанием снежной круговерти за окном.
2
Для Кати рынок «Центральный» был архивом запахов, текстур и историй. Она обходила стороной блестящие новые павильоны, направляясь вглубь, к лабиринту старых рядов, где торговали всякой всячиной. Воздух пах сушёными травами, старым деревом и сладковатым дымком от самодельной печки.
Павильон был похож на сокровищницу. Полки гнулись под тяжестью коробок с пуговицами, катушек ниток всех цветов радуги, лоскутов бархата и шёлка.
– Здравствуй, дитятко! – бабушка прищурилась, и в уголках её глаз заплясали искорки. – У меня тут для тебя кое-что припрятано.
Катя улыбнулась, чувствуя, как рыночная суета отступает. Здесь у бабушки, казалось, время текло иначе. Продавщица порылась в ящике и выложила на прилавок, застеленный выцветшей бархатной тканью, несколько браслетов.
И Катя увидела этот браслет. Аккуратно собранный из тёмного, почти чёрного дерева, тонкие пластинки которого были соединены не клеем и не ниткой, а каким-то невидимым способом. В центре одной из пластинок был вставлен маленький, неогранённый камешек цвета старого мёда. Он не сверкал. Он словно держал внутри себя свет.
Он лежал чуть в стороне.
– А это что? – Катя тронула браслет кончиком пальца. Дерево было на удивление тёплым, почти живым.
– Камень – янтарь, само солнце, только спящее. Он для того, кто свет не наружу носит, а внутри бережёт. И для того, кто разглядеть его сможет.
Слова бабушки всегда были полны тайны, но этот раз они чувствовались иначе. Катя надела браслет. Он мягко охватил запястье, идеально подошёл по размеру. И в тот же миг ей показалось, что по коже пробежала едва уловимая волна тепла, идущего изнутри, из самой глубины ладони. Не жар, а успокаивающее, уверенное сияние.
– Беру, – сказала она твёрдо, не спрашивая цену. Она уже знала, что эта вещь – её.
Бабушка кивнула, довольная, и взяла с Кати символические деньги. Продавщица взяла Катину руку с браслетом в свои ладони и накрыла их сверху.
– Запомни, всё, что солнце ласкало, дитятко, носит в себе его отпечаток. Дерево, янтарь, сушёный ломтик апельсина… Это солнечная память. И иногда, попав к нужному человеку, эта память просыпается и греет изнутри, – сказала она, глядя Кате в глаза так, что та не могла отвести взгляд. – Теперь ты связана. И если что – ты знаешь, где меня искать. Меня зовут Алевтина Сергеевна.
Когда Катя выходила из павильона, она поймала на себе взгляд старушки – долгий, проницательный и полный какого-то тихого знания.
Запах пыли и старого дерева, царивший на рынке, казался теперь частью самого браслета, тёплым шлейфом, витавшим вокруг запястья Кати. Она вернулась к себе в общежитие. В комнате пахло чаем и печеньем.
Таня развалилась на кровати, Светка устроилась на подоконнике, Маша единственная, кто проживала с Катей в одной комнате, хлопотала у стола.
– Ну, и что ты там такого интересного нашла у своих старьёвщиков? – лениво спросила Таня.
Катя улыбнулась про себя и, будто невзначай поправляя свитер, выставила руку так, чтобы свет от лампы упал на тёмное дерево и медный глазок янтаря.
– Нашла сокровище, – сказала она с лёгкой таинственностью.
Светка сразу же привстала:
– Ой, браслет! Классный! Покажи вблизи!
Катя подняла руку, позволив подругам рассмотреть тонкую работу мастера. Но когда Светка потянулась, чтобы потрогать браслет, Катя инстинктивно, чуть отвела запястье.
– Он… хрупкий, кажется, – мягко сказала она. – Боюсь, сломается.
– Да ладно, я аккуратно! – засмеялась Светка, но руку убрала.
Тут подошла Маша, поставив чайник на стол. Её взгляд тоже прилип к браслету.
– Необычный… Дерево и камень. Очень тебе идёт, – сказала она с доброй завистью. – Можно примерить?
Катя посмотрела Маше прямо в глаза с наигранной виноватостью, в которой, однако, была капля страха.
– Маша, ты знаешь, я бы дала… Но я только что его надела, и… – она понизила голос до конспиративного шёпота. – Вводя в заблуждение подругу, Катя сказала: – Бабулька, которая продала браслет, такая странная была сказала: «Он теперь только с твоей рукой дышит. Чужая энергия ему вредна». Чушь, конечно, но… я как-то сразу поверила… Давай я лучше серёжки твои любимые примерю? Ты в них так здорово выглядишь!
Маша на секунду удивилась нежеланию Кати дать ей примерить браслет, но её практичный ум нашёл тому объяснение: Катя всегда была суеверной и легко увлекалась такими историями. Она улыбнулась.
– Ладно, ладно, не трогаю твой заговорённый артефакт, – пошутила она, снимая серёжки. – А на счёт серёжек – да, примерь! Мне как раз интересно, как они смотрятся со стороны.
Катя взяла серьги и вставила в мочки ушей.
Напряжение сменилось смехом. Браслет остался на руке Кати. Она бросала на него восхищённые взгляды, ловила отблески света в камне и чувствовала от того тихое, глубокое удовлетворение.
А позже, когда Света и Таня разошлись по комнатам, а Маша уснула на кровати, Катя поднесла запястье к лицу. Ей показалось, что крошечный янтарь в глубине браслета на миг вспыхнул чуть ярче, будто одобрительно подмигнув.
* * *На следующий день, Артём отыскал Катю в коридоре института. Она копалась в своей бездонной сумке, что-то выуживая оттуда – мелькнул клубок, пачка блёсток, палочка корицы. Он подошёл, чувствуя неловкую скованность.
– Катя, привет, – сказал он, и голос прозвучал чуть хрипло. – Можно на секунду?
Она выпрямилась, смахнула прядь медовых волос с лица. На ней был большой вязаный свитер с оленями, и в этом дурацком рисунке было столько невинного тепла, что у Артёма на миг сжалось от умиления сердце.
– Артём, да? С параллельного. Конечно, можно. Что случилось?
– Да так… Ты же в теме с рукодельными штуками, – начал он заготовленную фразу, но она вышла суше, чем он планировал. – Не подскажешь, где можно… маску купить. Чтобы не развалилась за вечер. С характером.
Катя посмотрела на него не как на случайного знакомого, а пристально, изучающе, будто оценивая не только вопрос, но и самого спрашивающего. В её карих глазах мелькнула искра живого интереса.
– Для корпоратива? Хочешь что-то… настоящее? – произнесла она, и это слово, «настоящее», прозвучало у неё не как абстракция, а как нечто конкретное, осязаемое, как дерево или шерсть.
Он лишь кивнул, не в силах подобрать слов. Девушка оживилась.
– О, я как раз знаю одно такое место! Это не магазин даже, а павильончик на Центральном рынке. Там бабулька одна торгует, Алевтина Сергеевна. У неё материалы… – и она пустилась в объяснения про картон, который не боится ничего. Говорила она увлечённо, с блеском в глазах, и Артём слушал, заворожённо глядя на её лицо.
Он обращал внимание не столько на смысл, сколько на тембр её голоса – тёплый, чуть хрипловатый от зимней простуды, но такой искренний. Смотрел, как её губы растягиваются в улыбке, когда она вспоминала, как бабушка говорила о сушёных апельсинах и о памяти. «Всё, что солнце ласкало, дитятко, носит в себе его отпечаток. Дерево, янтарь, сушёный ломтик апельсина… Это солнечная память. И иногда, попав к нужному человеку, эта память просыпается и греет изнутри». В этом коридоре, пахнущем краской и пылью, Катя казалась островком живого, домашнего тепла, порталом в какой-то другой, более уютный мир.
– Слушай, – перебил он её, и его голос запинался от волнения. – Спасибо, это… это прямо то, что нужно. Если не занята, может… я тебе за информацию чашкой кофе отплачу? Вон там, в «Бинго», – он кивнул в сторону стеклянных дверей буфета.
Катя замолчала, в её глазах промелькнуло удивление. На её щеках появился лёгкий румянец. Она отвела взгляд, смущённо поправила свитер.
– Ой, я не знаю… Мне ещё на лекцию…
– Быстро, – настаивал он, уже понимая, что отступать не следует. – Просто кофе. Хочу подробнее про ту бабушку расспросить. А то придёшь на рынок – а она про «солнечную память» лекцию читать начнёт, а я к ней не готов.