Ревизор: возвращение в СССР 55

– Мне необходимо все бумаги посмотреть по объекту.

Он спросил меня встревоженным голосом:

– Случилось что‑то?

– Про карагандинское дело слышали? По меховой фабрике? – спросил я его.

– А, ну да, ну да, – тут же закивал Жуков. – Понимаю. Я тогда сейчас отлучусь, все бумаги подготовлю, и прикажу заодно стол накрыть. Тогда с вашей супругой за него пройду, а вас мой помощник в мой кабинет проводит. Вы там сможете с бумагами моими поработать, а я жене вашей скажу, что вам там надо принять решение по обустройству ресторана. Ну, как там все украсить…

– Нет, про дизайн в ресторане не надо ни слова, – покачал я головой несогласно. – Галия сама очень любит такими делами заниматься. Тут же потребует, чтоб вы трапезу отложили, и она получила возможность этим самым дизайном заняться вместе со мной. Так я никакие бумаги посмотреть не смогу.

– А что тогда говорить? – удивлённо спросил Жуков.

– Да я и сам скажу… К примеру, что надо мне прикинуть, сколько тут плитки понадобится для финального обустройства. Она, скорее всего, не сразу сообразит, что речь же, в том числе, о дорожках идёт, которые тут прокладывать надо, что ей тоже может показаться интересным…

И тут мне в голову пришла идея, как точно гарантировать, что жена за мной не побежит…

– А вы покажите, Евгений Семенович, – сказал я, – наши проекты парка, что мы собираемся потом перед музеем разбить, и спросите её совета: надо ли там что‑нибудь добавить. Тем более что если вдруг действительно супруге в голову что‑нибудь интересное придёт, то мы эту деталь в проекте изменим.

В общем, прекрасно себе сговорились за спиной моей жены.

После осмотра ресторана и многоэтажки с квартирами, где ещё был непочатый край работы, так и поступили с Жуковым, как задумали.

Я за сорок минут, что Жуков мне выделил, прекрасно основные бумаги проштудировал по объекту. Ничего такого, к чему бы КГБ, решив сюда нагрянуть, могло бы придраться, не обнаружил. Нормально тут всё было, всё, как я и велел делать.

Ну, в принципе, так и должно было быть, учитывая, что этот проект с точки зрения бухгалтерии курировал главный бухгалтер «Полёта», которого не так давно ещё раз инструктировали и люди из моей команды. Неважно было, откуда Захаров добыл тот или иной дефицит, что я видел в музее, по бумагам все провели правильно.

Вернулся в зал, где Галию Жуков должен был отвлекать от моих дел. Они к накрытому для еды столу ещё и не подошли – стояли около другого стола, на котором был развёрнут план парка. И вполне серьёзно обсуждали какие-то детали по нему.

Галия не на шутку увлеклась, но я заметил, что и Жуков тоже поглощён разговором с ней на эту тему. Явно какие‑то её предложения по обустройству парка ему по душе пришлись.

Не став их отвлекать, сел тихонечко за стол, налил себе компоту, положил на тарелку бутерброд, да неспешно начал завтракать.

А Галия с Жуковым моё присутствие только минут через десять заметили. Всё же я человек культурный: громко не чавкаю, вилками-ложками не звеню, и тарелки не бью, когда трапезничаю.

– Павел, вы уже вернулись? – сказал мне Жуков, наконец меня заметив. А вслед за ним и Галия, тоже вздрогнув, отвлеклась от изучения плана парка.

Сели все уже втроём за стол покушать как следует. Мы же с женой не завтракали, какой завтрак в пять утра, а тут такая прогулка, да ещё и на свежем воздухе. Кислород всё же опьяняет – такой воздух как здесь, в Москве, само собой, нигде не найти. Просто идеальное место с точки зрения оздоровления при выезде за МКАД…

Доев, попросил их показать, что же они там так сосредоточенно изучали на плане парка. Как‑то незаметно для себя и сам тоже обсуждением будущего ландшафта увлёкся.

Всё же стоит только представить, что по этому парку скоро множество людей будет ходить после посещения музея, и любоваться всем, что ты придумаешь тут сделать, – и сразу же такой энтузиазм появляется. Очень хочется сделать всё действительно максимально красиво и культурно, чтобы люди с прекрасными впечатлениями отсюда потом к себе возвращались.

Выбрав наконец и форму фонарей, которые будут установлены в парке, и небольшой мост, который установим над ручьём, который обязательно захотели сохранить, решили, что пора уже откланиваться – и в Москву обратно ехать. Сели в машину.

Галия сказала, что чрезвычайно довольна этой поездкой. А потом, через пару минут, уже и заснула. Встали всё же рано, не успела выспаться как следует.

Ну что же – шикарно съездили!!!

***

Москва

Шадрины прилетели в Москву в 15:00. Не так уж и много времени до конца рабочего дня оставалось. Казалось бы, надо домой ехать с чемоданами, тем более чемоданы тяжёлые. Но Шадрин так поступать вовсе не планировал.

Ещё из Румынии позвонил хорошему другу, чтобы он его супругу прямо с багажом из аэропорта забрал и домой завёз. А сам немедленно отправился в МИД.

Так‑то обычно Громыко по субботам тоже был на рабочем месте, как и его помощник, с которым ему предстоит переговорить. Но вдруг в эту субботу что‑то изменится? Пригласят Громыко на какое‑нибудь неформальное мероприятие или, говоря простым языком, на шашлык на дачу к близким друзьям. И помощник тоже воспользуется шансом хоть одну субботу отдохнуть. Придётся ему тогда до понедельника уже ждать объяснений, почему он вдруг досрочно был отозван из Румынии? А он и так уже весь извелся, не в силах понять, что же произошло, и что он мог сделать не так?

Одно радовало, конечно, что в аэропорту их не встретили люди в серых костюмах, чтобы забрать куда следует для дальнейших разбирательств. Конечно, он прикидывал, что вероятность такого расклада была мала. Если бы такие планы были у КГБ, то его бы, скорее всего, иначе отзывали – на какие‑нибудь курсы повышения квалификации, да без супруги, чтобы он ничего не заподозрил. Или вообще бы предложили ему для виду какую‑то более высокую должность, чтобы он, радостный, со всех ног бежал в Москву, где его бы и арестовали.

Но одно дело – рациональное размышление о том, что никто его не будет в Москве арестовывать по прилету. А другое дело – что всё равно с плеч словно упал камень, хоть и небольшой на фоне его нынешних проблем, но всё же очень существенный.

На проходной МИД подтвердили, что помощник министра находится на своём рабочем месте, что тоже Шадрина порадовало. Мало ли, министр куда‑то отправил бы его с поручением. А так он сразу сейчас и узнает, в чём же проблема.

Сам‑то он сколько ни ломал голову, так и не мог понять, какую оплошность совершил, из‑за которой могла сложиться вот такая крайне неприятная ситуация.

Больше всего он опасался, что на каком‑то из дипломатических приёмов – то ли в Москве, то ли в Румынии – он случайно не с тем человеком пообщался.

Мало ли, он думал, что разговаривает с каким‑то дипломатом, а то был какой‑то шпион ЦРУ, про которого наши спецслужбы точно знают, что он всего лишь скрывается под личиной дипломата. И мало ли за ним следили! И в ходе их разговора что‑то подозрительное, с их точки зрения, услышали. Может, просто неправильно поняв какую-то сказанную им или ему фразу…

Этого недостаточно для того, чтобы его тут же, в аэропорту, арестовать. Но вполне достаточно для того, чтобы появились сомнения в том, целесообразно ли ему, как советскому дипломату, находиться за рубежом.

В этом случае не он первый, не он последний был бы, кто вот так вот пострадал. Таковы особенности карьеры дипломата.

С одной стороны, тебе говорят, чтобы ты общался абсолютно со всеми, кто положительно относится к Советскому Союзу и готов разговаривать с советскими дипломатами. Мол, надо же рассказывать о прогрессивной советской политике и распространять позитив о Советском Союзе.

А с другой стороны, были вот такие вот риски, что ты на какого‑нибудь шпиона в разработке наткнёшься и, не будучи абсолютно ни в чём виноват, пострадаешь, попав под горячую руку.

Нервы у Шадрина были натянуты, как канаты.

Хорошо хоть, что в приёмной долго сидеть не пришлось. Там всего‑то один человек был перед ним, который быстро решил с помощником свой вопрос, и его тут же и пригласили.

– Здравствуйте, Павел Васильевич, – пожал он руку помощнику, войдя в его кабинет. – Велели вот сразу после приезда к вам обратиться за разъяснениями.

Сопоткин смотрел на Шадрина как‑то даже сочувственно, что вызвало у него определённое облегчение.

Похоже, что и в самом деле ничего особо страшного нет. Просто какое‑то недоразумение произошло, которое его затронуло. И помощник сам тоже понимает, что он, Шадрин, лично ни в чём не виноват, но деться никуда не может, потому что по вопросам безопасности МИД вынужден ориентироваться на мнение спецслужб.

Ходили, правда, слухи, что если ты под протекцией самого Громыко находишься, то он способен заткнуть спецслужбы вместе с их ценным мнением. Но Шадрин‑то прекрасно знал, что к нему это ни в коей мере отношения не имеет.

– В общем так, Владимир Иванович, – начал разговор Сопоткин. – Не буду тянуть, быстренько изложу ситуацию. Дочка ваша, к сожалению, в ваше отсутствие совсем от рук отбилась.

Сын первого заместителя министра иностранных дел Макарова повёл её во французское посольство на дипломатический приём, раздобыв где‑то приглашение, а она там пустилась во все тяжкие. Поссорилась с ним, демонстративно напилась вина. И давай с иностранцами миловаться да разбалтывать всякие военные тайны.

Шадрин, слушая это, сидел не дыша в глубоком шоке…

– Ну, про военные тайны я, конечно, утрирую, – продолжил Сопоткин, по-прежнему посматривая на него сочувственно. – Но сами понимаете: будучи девушкой сына заместителя первого министра, можно, к сожалению, узнать гораздо больше, чем наше государство бы устраивало. Так что кто его знает, что она там и кому разболтала.

Повезло хоть, что на определённой стадии лично первый заместитель министра Макаров, который там тоже по случаю был, заметил это происходящее безобразие и отправил её с одним из членов советской делегации домой.

Шадрин, видимо, совсем бледный сидел, потому что помощник министра встал, взял графин, налил ему воды в стакан и заставил ее выпить. Вернувшись на место, продолжил:

– Вот как‑то так, к моему огромному сожалению, – развел руками Сопоткин. – Сами понимаете, что всё же это французское посольство. И у иностранцев мог в результате возникнуть в ваш адрес шантажный потенциал, который они могли бы постараться реализовать.

Поэтому лично министром и было принято решение, что нечего подвергать вас таким рискам. И ближайшие несколько лет вы будете работать в протокольном отделе, за рубеж никуда не выезжая.

Шадрин молчал, как громом поражённый всем услышанным.

– Ну и просьба соответствующая к вам, – добавил Сопоткин. – Если всё же вдруг какой‑то подозрительный иностранец на вашем горизонте возникнет после всех этих событий, то следовать строго по инструкции, которую вы, конечно же, уже давно прекрасно изучили.

Шантажировать вас теперь им особо нечем, раз уж нам всё стало известно об этом происшествии. Но наши враги могут теперь вообразить, что вы, разочаровавшись в своей карьере, захотите продать свою родину. Поэтому будьте бдительны, но не думайте, что с вашей карьерой теперь все совсем уж плохо. Андрей Андреевич высказался в том духе, что надо вам дочку вашу куда-нибудь надёжно пристроить, и со временем снова сможете поехать куда-нибудь за рубеж, поскольку лично к вашей работе никаких претензий не имеется, посол о вас очень хорошо отзывается. Так что ещё раз вынужден вам посочувствовать. Не у вас одного такая проблема с оставленными в Советском союзе без присмотра детьми. Но как есть, так есть. Если вам нужен мой совет, то выдайте поскорее просто вашу дочку замуж, пусть она лучше семьёй и детьми занимается, чем иностранные мероприятия посещает.

На этом и попрощались. Шадрина пошатывало, когда он покидал кабинет помощника министра.

У Шадрина с женой была договорённость, что, едва он, узнав, что произошло, выйдет из МИД, как тут же ей домой перезвонит и сообщит, что же произошло, чтобы она не терзалась, пока он до дома доберётся. Ну, разумеется, если там не какая-то уж совсем страшная ситуация, в которую КГБ вовлечено. На такую тему телефонный звонок, конечно, делать уже не стоит.

Но Шадрин не почувствовал в себе никаких сил, когда вышел из МИД, звонить домой и с женой разговаривать. Он чувствовал себя преданным и был абсолютно раздавлен.

«Как же так? Как могла его Машенька вот так вот поступить? Умница, отличница… А то, про что рассказал Сопоткин – это словно не его девочка была!»

Подумать только – поссориться с сыном первого заместителя министра на иностранном приёме, да ещё на его же глазах! После этого напиться и пойти по рукам иностранцев. Как это вообще возможно?

А самое страшное – он абсолютно не представлял, как это жене своей говорить. У неё и так гипертония уже. А если на неё такое обрушить – что от её здоровья вообще останется? Она и так тяжело пережила этот внезапный отъезд из Румынии…

Взяв такси, он напряжённо думал всю дорогу до дома. Достаточно быстро решил, что жене такое говорить точно не стоит – это её убить может.

«А дочка? Догадывается ли она, в чём причина их досрочного возвращения из дипломатической командировки? По идее, должна догадываться…»

Чёрт! Вот если бы знать, что вот так вот всё произойдёт, и причина его досрочного возвращения именно в этом, – то ни в коем случае нельзя было жену домой одну отпускать.

«Если Маша поняла, в чём она виновата, то она, конечно, уже маме обо всём рассказала. И сейчас Вероника там, наверное, в истерике. Но кто бы знал…»

Время, к сожалению, отмотать назад совершенно невозможно. Но всё же он подготовился к тому, чтобы, если Маша не догадалась и маме не разболтала, намекнуть на то, что имела место та самая версия, про которую они боялись в Румынии: что он с кем‑то не тем переговорил. А кому‑то из КГБ, кто присматривал за этим подозрительным человеком, что‑то не то послышалось в их разговоре.

Роль такую он был готов сыграть легко, тем более что никакой какой‑то ярости по отношению к дочери он не чувствовал. Женщин своих – и жену, и мать, и дочь – он любил пуще жизни, хоть никогда и не говорил им об этом, но всегда знал это и чувствовал.

Да, дочь повела себя очень странно. Но это же их вина с супругой: из‑за своей работы оставили её без присмотра. И, похоже, авторитетами для неё стали совсем не те люди, к которым стоило бы прислушиваться.

С чего бы иначе скромная отличница и комсомолка повела себя вот таким вот образом на французском приеме?

Так что, если дети совершают глупые поступки, то родителям прежде всего нужно самих себя в этом винить, а не обрушиваться на детей.

«Чёрт с ней, с этой карьерой! Из обоймы же не выкинули. Семья важнее всего!»

Выйдя из такси, Шадрин несколько минут постоял около подъезда, собираясь с мыслями и готовясь играть роль главного виновника произошедших неприятностей. Но когда всё же, решившись, поднялся на лифте и вошёл в свою квартиру, понял, что играть ему ничего особо не придётся.

И мама, и жена, и дочка – все были в соплях, лица красные, заплаканные. А дочка тут же бросилась к нему в объятия, лепеча:

– Папочка, я так перед вами виновата, так виновата! Прости меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду поступать…

Глава 3

Москва

Встречу с Раулем Кастро нам организовали на территории кубинского посольства.

Ну да, в принципе, совершенно логично, – вряд ли бы кто‑нибудь в кубинском посольстве был готов отправить нас вместе с Раулем в обычный советский ресторан с этой целью. Ни в одной стране мира так не делается. Ясно, что при самых дружеских отношениях двух стран встреча чиновника такого уровня с гражданином данной страны будет неизбежно максимально тщательно фиксироваться спецслужбами, если у них появится для этого возможность. Никто не будет в силах отказаться от возможности заполучить интересную информацию в ходе такой вот беседы.

Приехал я к посольству на своей машине. Мало ли какие подарки будут, исходя из опыта моих прошлых визитов к кубинцам. Ну и в целом как-то неудобно пешком на такую серьезную встречу приходить. Так что Галия поедет на стрельбище на такси, прихватив и мои, и свои лыжи и палки. Сказал ей, если я не появлюсь, что ее Сатчаны закинут домой со всем этим снаряжением.

Около посольства моего прибытия ждал в этот раз не один дипломат, а целых двое. Да и охраны прибавилось – как снаружи, в виде большего количества советских милиционеров, так и внутри. Это уже, видимо, кубинские силы безопасности постарались.

Я из прошлой жизни не очень хорошо помню, пытались ли американцы Рауля Кастро тоже убить, как и его знаменитого брата Фиделя, но вполне может быть, что и так. Так что с этой точки зрения повышенные меры безопасности должны приниматься в любой стране мира, в которой он окажется.

Въехать внутрь самому за рулем мне не дали. Максимально вежливо попросили выйти и пройти пешком до здания посольства, а за руль моей машины сел один из охранников Рауля и поехал в глубину посольских территорий, при этом не приближаясь близко к зданию посольства.

Ага, видимо, на случай, если машина заминирована, – восхитился я. – Чтобы, если вдруг она рванёт, Рауль Кастро в здании не пострадал.

Молодцы. Всё у них очень тщательно продумано. Вовсе они не расслабились, когда прибыли, казалось бы, на совершенно безопасную территорию с точки зрения возможных нападений на высшее должностное лицо Кубы.

Впрочем, учитывая, что я знаю, что Фидель Кастро выжил после огромного количества покушений, никаких сомнений в профессионализме его спецслужб у меня быть не могло.

В голове вдруг всплыло, что вроде бы в СССР была ситуация, когда какой‑то лейтенант, разочарованный в советской власти, взял два пистолета и пошёл к Кремлю Брежнева убивать, но вместо его машины расстрелял машину с космонавтами. Вроде бы даже там кто‑то ранен был. Так что с этой точки зрения нашим телохранителям стоило бы поучиться у кубинских.

Правда, у меня главный вопрос был в этой истории с лейтенантом: это уже произошло или только в будущем произойдёт?

Впрочем, у меня ни малейшей возможности нет узнать об этом, если даже уже это и случилось.

Не Румянцева же мне, в самом деле, спрашивать про то, не ходил ли ещё какой‑то лейтенант советской армии Брежнева расстреливать из пистолетов? Я о таком точно знать не должен, даже если такое было, и ответить, как узнал, абсолютно не в состоянии правдоподобно.

Так что, ну его, эти воспоминания, надо сосредоточиться на предстоящем разговоре с Раулем… Главное, что тогда никто не погиб…

Нормально воспринял и то, что меня, как и во время встреч на Кубе с высшим руководством, обыскали.

После этого привели в кабинет посла. Его, кстати, и близко не было. Ну да, не его уровень на такого рода разговорах присутствовать. И, кстати говоря, и хорошо, потому что теперь он меня ещё больше зауважает. Может, он мне теперь по праздникам будет привозить по два ящика кубинского рома и два ящика с фруктами, – подумал я и улыбнулся при этой мысли. Мне тогда никакой колхоз строить, чтобы снабжать нас свежими продуктами, большой необходимости не будет. Хотя нет, овощи все же тоже нужны. И сала мне кубинцы точно не подарят. Свой колхоз все же нужен…

Ну ладно, вот уже и Рауль из какой-то другой двери в этот же кабинет зашел. Так что отбросил эти левые мысли в сторону, потому что кубинец уже, сердечно улыбаясь, направился ко мне.

Встретились с ним на середине комнаты, поздоровались за руку.

– Павел, очень рад видеть вас в добром здравии и, насколько я вижу, в прекрасном настроении, раз вы так улыбаетесь после долгого перерыва после нашей прошлой встречи, – сказал он мне по‑английски.

Ну и дальше, уже на английском, мы общались.

Рауль сказал, что очень доволен тем, что все те идеи, которые я предложил в ноябре, уже одобрены Советским Союзом.

Я степенно кивнул, без малейшего удивления на лице, – мол, и так уже об этом знаю.

А дальше он стал педантично рассказывать, какие именно меры приняты. Мол, будет профинансировано строительство двух заводов по производству кондитерских изделий, и уже начаты переговоры по привлечению японской стороны в качестве дизайнеров конфетных изделий. Странно, – подумал я. – Это же они вроде собирались с Фирдаусом замутить, а Фирдаус уже приличное время в Москве находится и вроде бы ни в какую Японию не собирается.

Неужто разочаровались в нём и нашли какого‑то другого посредника, или вообще напрямую на японцев вышли? Надо будет с ним переговорить по этому поводу, когда к бабушке поедем. Диана точно собиралась нам компанию составить в это воскресенье…

– Политбюро также приняло решение о том, чтобы и идея концерна, который откроет тысячи магазинов по всему миру с товарами социалистических стран, тоже начала согласовываться со столицами других государств СЭВ, – продолжил Рауль. – Дело пойдет быстрее, потому что Фидель уже нанёс несколько визитов в другие дружественные социалистические страны, в частности, в Польшу и ГДР. И они уже заранее высказали Москве свою готовность в этой инициативе участвовать. А в Болгарию я сам лично съездил и заручился их согласием.

Я доброжелательно кивнул. Рауль продолжил:

– Польша и ГДР также очень заинтересованы в том, чтобы принимать миллионы советских туристов как транзитный пункт по дороге на Кубу. Нами было решено, что лучше разделить транзитные потоки пополам между Польшей и ГДР для того, чтобы было легче их обслуживать.

Тут Рауль сделал паузу.

Воспользовавшись ею, я сказал, что это очень правильное решение. Пусть ГДР и Польша между собой конкурируют за эти транзитные потоки. Это означает, что с каждой из этих стран меньше будет проблем, потому что они будут прекрасно понимать: в случае, если какие‑то сложности возникнут, эти транзитные потоки туристов уйдут на территорию страны-конкурента.

Рауль, улыбнувшись, кивнул мне, подтверждая тем самым безмолвно, что примерно так они сами на Кубе и рассуждали, обговаривая этот вопрос.

Сообщил он мне также, что они с Фиделем решили, что это очень неплохая идея – объединить отели с прилегающими к ним территориально коллективными хозяйствами, чтобы обеспечить гостей отеля фруктами и овощами в любое время года.

Видимо, я совсем уж расцвёл в улыбке, когда это услышал, потому что Рауль тоже улыбнулся и даже, дотянувшись, похлопал меня по плечу.

Латиносы всё же очень искренние люди: любят, когда при общении проявляются сильные позитивные эмоции, и охотно их поддерживают со своей стороны с теми, кого считают своими друзьями.

Но дальше Рауль вдруг начал говорить о том, что для меня стало вообще полным сюрпризом. Мол, в Москве принято решение о том, что на территории Кубы будет предпринято строительство мощного нефтехимического комплекса по производству десятков видов товарной продукции из сырой нефти. Самой Кубе столько не нужно, основная продукция будет отправляться на экспорт…

Тут у меня сразу же, конечно, возникли определённые подозрения. Ничего подобного я не предлагал, когда был в Гаване. По одной простой причине: смысл предлагать стране, которая хронически зависит от завоза сырой нефти для функционирования своей экономики, строить новейший нефтехимический комплекс, который просто‑напросто не будет функционировать, если сырая нефть не поступит на территорию страны…

А я же прекрасно помню те проблемы с поставками сырой нефти, которые у Кубы начнутся в конце восьмидесятых – начале девяностых, сначала при Горбачёве, потом при Ельцине, которым обоим будет глубоко плевать на то, что у Советского Союза есть в Латинской Америке такой надёжный союзник. Их будут только доллары интересовать, которых можно выручить гораздо больше, продавая эту нефть кому‑то другому, а не кубинцам.

Значит, вся эта нефтехимия благополучно в девяностых загнётся, лишив Кубу значительной части экономики и создав большую безработицу в этой сфере.

А опасение, что у меня возникло, было связано с тем, что не пытается ли Рауль проверить то, насколько я знаю о происходящем в Москве в высших эшелонах власти в отношении Кубы? Мало ли он вообще про эту нефтехимию прямо сейчас придумал, чтобы проверить уровень моей информированности о том, какие решения принимаются на уровне Политбюро?

Правда, новая мысль, что у меня появилась по поводу этого, тут же меня успокоила. Этот проект нефтехимии в стране, которая почти не имеет собственной нефти, выглядел совершенно логичным для Политбюро. Это же классика советской экономики – строить предприятия, для которых нет поблизости сырьевой базы.

Взять ту же самую Белоруссию. Два огромных нефтехимических предприятия возвели при достаточно скромной нефтедобыче. Смысл в них существовал сугубо в Советском Союзе. А сколько таких же примеров по всему Советскому Союзу можно найти, если поискать? И после краха СССР большинство этих предприятий благополучно и загнулось…