Cомнеум. Змеиное кольцо

Он повёл меня внутрь быстрым, деловитым шагом, глядя куда-то мимо, будто я была тенью, а не племянницей, пришедшей невесть откуда. Меня это напрягло, но сил размышлять не было.

— Вот, подожди пару минут, — сказал дядя, быстро ретируясь в соседнюю комнату. — В это можешь переодеться.

— С-спасибо, — поблагодарила я дрожащим голосом, принимая в дар белую футболку и длинную атласную юбку.

Закрывшись в ванной, я столкнулась с отражением, от которого захотелось отвернуться. Лицо оказалось изуродованным сгустками чёрной крови по линии губ и скуле, а глаза — мои шикарные янтарные глаза — стали больше обычного, стеклянные, как у чужой. От собственного облика волосы встали дыбом.

Руки предательски дёргались и тогда, когда я включала воду, обнажая тело, покрытое синяками и болезненными гематомами, на удивление не успевшими затянуться. Холодная струя словно ударила по щекам, постепенно теплея в ладонях, смывая грязь и ужас. Мыльная пена скользила по коже с каждым усердным, до неприятного скрипа движением рук, стирая не только противный запах железа, но и обрывки кошмара. Но сознание по-прежнему оставалось спутанным, будто его пробили ломом, оставляя зияющую дыру.

«Как я здесь оказалась?», «Почему вся в крови?», «Откуда Ян узнал про деревню?» — ответов не было. Только кольцо на пальце жгло, подводя к утомительному осознанию того, что всё опять крутилось вокруг моей зловещей силы.

Переодевшись в выданную одежду, пропахшую хозяйственным мылом, я почувствовала себя чуть более живой. Длинные волосы ещё липли к шее, лицо покрылось розовинкой от горячей воды, и страх на миг уступил место голоду и усталости. Поэтому, ещё недолго засматриваясь на отражение в зеркале в надежде восстановить хоть щепотку хронологии, я направилась на первый этаж, в сторону знакомой небольшой кухни.

В уютном помещении пахло яйцами и жареным луком. У плиты стояла женщина: чуть полноватая, но не тяжеловесная, скорее мягкая в очертаниях, высоким ростом вовсе придавая себе статность. Её округлые ореховые глаза оглядывали меня прямым, добрым взглядом, а на щеке красовалась крупная запоминающаяся родинка. Широкими руками с короткими, покрытыми чёрным лаком ногтями она ловко переворачивала шипящую от масла яичницу. Звонким голосом же тихо переговаривалась с сидящим за столом Яном, который крайне учтиво ей отвечал — совсем не характерно для себя.

Я бесшумно села напротив и, не удержавшись, набросилась на еду — голод пересилил смущение.

— Ни черта не помню, — выдохнула я, глотнув горячего чая. — Ни как здесь очутилась, ни как извалялась в грязи и... крови. И как здесь оказался ты, тоже, — я посмотрела на Яна, ища в нём опору.

Он отложил вилку, тяжело вздохнул и, подбирая слова, промолвил, будто каждый слог ему приходилось выковывать:

— Максиму пришло видение. Он разбудил меня среди ночи и сказал, что тебе нужна помощь. Рассказал, где искать, — его голос звучал ровно, но под спокойствием чувствовались очертания напряжения и вины.

— И что он именно увидел? Что случилось ночью? — хоть я и спросила, внутри билась неуверенность. Неуверенность в том, надо ли мне это знать.

Женщина, тем временем, пододвинула новую тарелку и улыбнулась, будто знала гораздо больше, чем могло показаться.

— Ян обещал Косте помочь с дровами, — сказала она. — Ты ешь пока, а он как вернётся — всё расскажет. И не мухлюй! Гляди, какая худющая! Ольга тебя, видно, совсем не кормит, — недовольно фыркнула она, что-то бурча о беспечности моей матери.

— Ага… — сумбурно пробормотала я, с большим удовольствием принимая добавку.

Ян и правда вскоре ушёл, громко хлопнув дверью. А я осталась с незнакомкой, смущённо отмечая, как её взгляд слишком пристально скользит по моему кольцу.

— Меня Жанной зовут. Для тебя — Жанна Романовна. Я Косте женой прихожусь. Мы виделись, когда ты была совсем маленькой. Не помнишь, наверное?

— Наверное, не помню, — согласилась я.

Жанна Романовна кивнула, подливая кипятка во фруктовый чай. После присела рядом, с энтузиазмом меня разглядывая. Меня же… что-то в ней настораживало: чернобровая женщина казалась воплощением доброты, однако от неё исходила почти неуловимая, мрачная аура, словно тень, спрятанная за широкой улыбкой. И взгляд… по-прежнему слишком жадно очерчивал перстень.

Жанна, заметив моё напряжение, поспешила сменить тему:

— Я очень рада, что вы с Яном дружны, как прежде. Всегда говорила твоей маме — из вас выйдет отличная пара! — воскликнула она и хитро подмигнула.

— Как прежде? — удивилась я.

— Неужели ты так плохо помнишь детство? — покачала она головой, откусывая кусок бекона. — До шести лет ты часто у нас гостила… Пока Ольга не рассорилась с Костей и Михаилом окончательно. Семья Яна тогда жила по соседству, до всей этой трагедии… — в голосе прозвучала горечь. — Да и у мамы твоей было одно важное дело к Александру Вознесенскому, прадеду Яна. Вот вы и были неразлучны. Бегали по двору, пугали кур… А дед Миша радовался: «Болотная и Вознесенский — вот это союз!» — так он всегда говорил.

— Вы, наверное, меня с кем-то путаете, Жанна Романовна, — тихо прошептала я, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.

Вопреки её словам, детство я помнила совсем неплохо: квартира в Подмосковье, мама с папой, только начинающие вести бизнес, и закадычные друзья из детского сада. Ноги моей здесь не ступало до смерти Болотного. И с Яном, моим загадочным учителем, познакомилась только в начале месяца при весьма нерадушных обстоятельствах. Но Жанна продолжила настаивать, не дрогнув улыбкой:

— Нет, дорогая, не путаю. Как забыть такое красивое личико? Мы всё наглядеться на тебя не могли, уговаривали Олю мужа привезти похвастаться… — тон её изменился, становясь в какой-то степени жутким. — Да, впрочем, детская память — штука интересная. Ты лучше скажи мне, Агаточка… Кольцо с тобой говорит? Мучает?

От неожиданности я едва не выронила чашку. Её лицо… Оно, искажённое падающей тенью от лампы, стало чужим, будто демоническим вовсе. Приподнятые уголки рта дрогнули в судороге, а зрачки расширились, почти поглощая ореховую радужку.

— А ч-что?… — выдохнула я, вжимаясь в твёрдую спинку стула, готовая в любой момент пуститься в бега.

В голове вспыхнул рой мыслей, срывающихся одна на другую, как падающие иглы: что она знает? Что сделает, если я скажу правду? Почему так резко изменилась? И не причастна ли к моему появлению здесь?…

Этот вопрос уже когда-то задавала мне Елена Эдуардовна, но от Жанны так и сквозило угрозой, опасностью, отчего пульс отдавался в висках, а кольцо снова ожило, запульсировало, ещё сильнее сжавшись.

Я уже открыла рот, чтобы соврать, но не успела. Дверь громко хлопнула, и воздух в помещении содрогнулся. Ян торопливо зашёл внутрь, окинув кухню мрачным, собранным взглядом. Будто так и ждал, когда меня в очередной раз напугают… Ну правда!

— Мы должны возвращаться, — отрезал он. — Спасибо за гостеприимство, тётя Жанна. Вы всегда очень добры.

Женщина приподнялась, глядя на него со странным прищуром, в котором не осталось и следа прежней мягкости. Но потом замотала головой, возвращаясь к миловидной растерянности.

— Да куда же вы пойдёте? — растянула она. — Утро раннее, всё ещё успеете. Поешьте, согрейтесь… Агатушка ведь толком не поела.

— Спасибо, но всё же мы и так задержались, — Ян чуть склонил голову, только взглядом оставаясь холодным.

— Но у Агаты тоже обувки нету! Как это, заболеет же девочка наша!!! — не воспринимала отказ женщина.

— За это не переживайте, тётя Жанна. Костя уже подготовил ей кеды. Специально отыскал на чердаке.

— Не подойдут же, наверное… У меня-то нога широкая!

— Да он взял те, что от Софьи вашей остались.

Не давая ей больше вставить и слова, он подошёл ко мне, мягко, однако достаточно настойчиво поднимая за локоть. Я радостно послушалась и, проходя мимо Жанны Романовны, ощутила, как по коже пробежал ледяной импульс, от которого неминуемо захотелось скрыться за дверью быстрее. Ну и родственнички у меня, конечно…

— Возвращайся, Агаточка! Мы будем ждать, — на прощание сказал дядя Костя, всё ещё рассеянно хлопающий заплывшими от морщин глазами.

Обувь оказалась мне всё же велика, поэтому шлёпала я по влажной земле очень неуверенно, прохладным утренним воздухом обжигая щёки. Затянутое небо всё ещё хранило остатки темноты, но на востоке уже проступали тёмно-розовые полосы, медленно растекавшиеся по туману. Время и впрямь стояло очень раннее, делая деревню более призрачной. И окна… те, за которыми раньше стояли прозорливые ведьмы, следящие за каждым моим шагом, теперь занавесились плотными шторами, создавая впечатление, будто мы с Яном и вовсе одни. Все жители его явно сторожились, старались не попадаться лишний раз на глаза. И с чего бы ведьмам, доживающим свой век, так остерегаться, хоть и виртуозного, но обычного студента? Этот вопрос не давал мне покоя, странно давя на уставший мозг. Как и многие другие, иногда вынуждающие задуматься о здравости рассудка.

Мы шли по сырой дороге, и каждый наш вздох клубился белыми облачками. Гравий вперемешку с грязью хрустел под ногами, где-то лениво капала вода с крыши, а с ближайших домов тянуло запахом травяного отвара. Лес за границей деревни выглядел особенно густым и серым, словно затянутым пеленой. Достаточно привычная атмосфера для наших прогулок, но молчание в этот раз тоже напрягало.

У выхода из злосчастного «Змеиного глаза» стоял автомобиль — относительно новый, отечественный, чёрный, с едва различимыми под туманом бликами на капоте. Ян бесшумно обошёл его и открыл передо мной дверь, до этого пиликнув автоматическим брелоком. Я села вперёд, чувствуя под собой холод кожаной обивки. В машине стоял запах сырости и терпкого мужского одеколона с достаточно выразительными нотами морской соли. Ян всегда им пшикался настолько сильно, что его можно было учуять издалека.

Двигатель завёлся, и гул мотора прозвучал неожиданно громко, почти резанул слух, но вскоре стих, превращаясь в монотонное урчание. Мы медленно двинулись с места, вырезая фарами разбитую извилистую дорогу. Низкий седан то и дело подбрасывало на кочках, и за каждым поворотом серое марево сгущалось сильнее, будто туман вовсе не хотел нас отпускать. В такой убаюкивающей атмосфере я практически уснула, однако гудящее сердце не позволило и глаз сомкнуть. Никогда не отличаясь особой терпимостью, я чувствовала, как нервы окончательно сдали. Слишком уж много потрясений за последнее время. Да и молчание между нами продлилось слишком долго. Непозволительно для такой ситуации.

— Ян, — наконец выдохнула я, — скажи честно: как я здесь оказалась? И… что за видение увидел Максим?

Он не ответил сразу, отчего изо рта так и норовило вырваться раздражённое цоканье, мол: «Неужели он правда думает, что я способна пустить всё на самотёк? Когда проснулась по уши в крови-то?!»

Я не решалась произносить вслух, видя, насколько сильно Вознесенский впился пальцами в руль. Настолько, что суставы побелели, а выпирающие вены резко взбухли.

— Когда мы приедем в университет, Агата, — голос его звучал твёрдо, почти приказывающе, — кто бы ни спрашивал, говори, что всю ночь после бала провела со мной.

Я моргнула, не сразу осознав смысл сказанного. Посмотрела на него с непониманием, с лёгкой злобой от игнорирования важных вопросов, но его взгляд продолжал быть прикованным к дороге. Лицо Яна не выдавало ни единой эмоции, разве что выразительная нижняя челюсть заострилась.

— Скажешь, что улизнула из комнаты и встретила меня у ворот. Можешь будто совсем случайно проболтаться о том, что мы видимся по ночам регулярно, что до рассвета тренируемся в лесу. Если почувствуешь, что кто-то слишком пристально смотрит; ощутишь хоть намёк на то, что твои мысли пытаются прочесть, а это, вероятнее всего, случится — представляй наши тренировки. Стихию, движения рук, силу. Можешь вспомнить лица русалок, которые тянули на дно, и свои эмоции, когда я толкнул тебя в озеро. Пусть думают, что ты сосредоточена на наших занятиях. Попытайся запутать их и не дать дойти до сути, — продолжал наставлять Ян. — Сейчас я не успею научить тебя блокировать сознание, поэтому экспериментируй.

Он говорил чётко, с интонацией, не допускающей возражений, а моя сумрачная надежда на какую-то ошибку, на чью-то глупую шутку — выволочь меня с кровати и отвезти спящую в деревню — окончательно угасла. В груди стало тесно. Ян не давал советов, он явно предупреждал меня… Но почему? Да что я вообще могла совершить, имея в арсенале только базовые навыки по стихии? И мотивы Яна оставались, во многом, непонятны. Сорваться посреди ночи, спасти от сумасшедших жителей деревни, отвезти обратно… Зачем ему всё это? Навряд ли он влюбился: Кира порой будила меня по утрам громким обсуждением с подругой очередного жаркого секса. Значит, он имел другие мотивы…

— Почему Жанна Романовна так интересовалась моим кольцом? И почему вторила, что мы с тобой знакомы с детства? Да и ведьмы, Ян… С чего бы им тебя слушаться? — не выдержала я.

Вопросы рождались друг за другом, и я бы могла продолжить дальше. Просто заставила себя замолчать, ведь до сих пор не понимала, могу ли доверять Вознесенскому. Его безумные глаза, приснившиеся мне в астрале, по-прежнему пугали.

Машина чуть вильнула, но он не повернул головы. Только вздохнул — коротко и тяжело.

— Потому что мы правда давно знакомы, — сказал он, не посчитав нужным ответить на всё остальное.

После этого Ян больше не произнёс ни слова. Тишина снова замерла вокруг нас, разрезаясь только дорогой, хрустящей под шинами. Её рваные контуры и забитые кочки будто отражали моё состояние: такое же неровное и полное провалов.

Я прижалась к стеклу, глядя, как редкие ветви скребут по кузову, словно пытаясь нас остановить. И впервые за долгое время стало по-настоящему страшно — не за себя, а за то, что могу узнать дальше. Я всегда тянулась к знаниям, не боясь новизны. Наверное, поэтому так легко восприняла существование магии в нашем громком мире. Но сейчас хотелось хлопнуть в ладоши и поставить всё на «стоп». Тревога, вязкая и глухая, всё глубже пробиралась под кожу. Чем сильнее я погружалась в свои мечты, чем лучше осваивалась здесь, тем больше возрастало это желание. Желание прекратить, вернуться в нечто «обычное». Ведь казалось, что «новое» больше не сулило ничего хорошего.

Под мои мрачные мысли мы въехали на территорию университета. Я сразу почувствовала — что-то произошло. Ещё до того, как машина остановилась, заметила множество фигур, снующих между корпусами. Студенты, некоторые ещё разодетые в вечерние костюмы, толпились кучками, переговариваясь вполголоса. Среди них мелькали и преподаватели, говорившие с полицейскими. С виду самыми простыми, человеческими: с оружием на поясе и блокнотами в руках.

Ян резко заглушил двигатель.

— Не отходи от меня, — коротко бросил он, выходя из машины.

Я последовала его примеру, чувствуя, как от волнения подгибаются колени. Он взял меня под руку — достаточно крепко, так, что даже захотев, не получилось бы сбежать — и быстрыми шагами повёл в центр толпы. Студенты расступались перед ним без возражений — кто-то шептался, подмечая наше совместное появление, кто-то просто отводил взгляд.

Перед глазами повисла жёлтая изолента, протянутая от угла главного корпуса к подножию башни, в которой находилось наше общежитие. За ней мелькали следователи в белоснежных перчатках, фотографирующие, что-то активно записывающие и приглушённо перешёптывающиеся между собой. Сначала я не поняла, что происходит, увидев крупное пятно — тёмное, расплывшееся. Потом взгляд зацепился за рыжие локоны. И дыхание оборвалось. Аня… Да, точно Анюта, наша Анюта.

Её тело было вывернуто неестественно, похожее не на человеческое вовсе, а кукольное, сброшенное с большой высоты. Руки и ноги оказались изломаны под невозможными углами, пальцы крепко сжаты, будто схватили воздух в последней, тщетной попытке удержаться. Череп пробит, кожа головы рассечена, из-под неё сочилась тягучая чёрная кровь, уже запёкшаяся на щеках и свёрнутой шее. Глаза… Их словно выдавили изнутри, оставляя пустые, тёмные впадины. Её когда-то яркие волосы потускнели, утратив свой солнечный оттенок, теперь являясь почти бесцветными.

Меня внезапно вывернуло, после чего преподавательница истории ведьм попросила отойти подальше, и без того пытаясь отправить студентов по комнатам. Голова будто начала трескаться, ударяя пульсацией по вискам. И чем дольше я смотрела, тем сильнее мутило. Звук голосов вдруг стал глухим. Сознание норовило вырвать меня из реальности. Мир начал кружиться, мутнеть, и вдруг проявилась вспышка воспоминаний. Я словно провалилась в собственный разум.

Жар охватывает всё тело. Мне хочется крови, хочется растерзать её. Ведьма должна помогать ведьме. Ведьма должна сохранять баланс, а не рушить. Если ведьма ослушалась, она должна стать жертвой. Ведьма должна отдать то, что принадлежит не ей. Ведьма должна поплатиться.

«Перестань… Агата, молю… Агата!!!»

Крик, точно крик Ани. Она просит остановиться, но мне её совсем не жаль. Ведь она воровка. Она хотела забрать то, что являлось моим. Она нарушила священное спокойствие Мабона. Мои пальцы, словно две змеи, тянутся к её глазам. Она снова визжит, опаляя моё запястье ярким огнём. В нос начинает просачиваться запах горелого мяса…

Я резко очнулась, судорожно переводя дыхание. Рука своевольно тронула запястье… На бледной коже действительно прорезывался след почти заросшего, но всё ещё различимого ожога.

— Нет… Этого не может быть, — сорвалось с губ, и я испуганно попятилась назад.

Ладони Яна легли на мои плечи, удушающе впиваясь в кости, не позволив отступить. Он наклонился, щекоча отросшими волосами мою щёку, и прошептал:

— Кто бы ни спрашивал, говори, что эту ночь провела на тренировке со мной. Что бы ты ни вспомнила, Агата, говори именно так.

Я не смогла ответить. Только вяло кивнула, не в силах отвести взгляд от изоленты и того, что за ней осталось. Всё действительно вышло из-под контроля. Точно вышло. Но… когда? Тогда, когда приехала в университет? Или познакомилась с Яном? Нет… Точно раньше.

«Убей её. Убей. Она воровка. Забери своё по праву!»

Шёпот — я снова слышала тот шёпот, что говорил со мной в астрале. Успокаивающий, вязкий голос. Такой, каким не способно молвить живое существо. Эта мысль прошила сознание ледяной иглой. Окончательно потеряв контроль над эмоциями, я сорвала с пальца зудящий серебряный перстень. Металл, словно живой, царапнул кожу, раздирая внутренними шипами тёплую плоть. Из раны тут же выступила чёрная кровь, от чего я вздрогнула, но стиснула зубы и со злостью бросила кольцо на сырую землю. Оно жалобно отскочило, теряясь у кого-то под подошвой.

— Ха… — судорожно выдохнула я.

Ян мгновенно отпустил мои плечи, опускаясь на корточки. Взгляд его стал резким и холодным, как в нашу первую встречу.

— Надень его обратно, Агата. Немедленно, — глухо потребовал он, пропитывая голос, казалось, неведомой ему интонацией страха.

Я попятилась, мотая головой. Ни за что… Ещё шаг — и, наверное, побежала бы, не разбирая дороги. Но спиной врезалась во что-то мягкое и шерстяное. Обернувшись, увидела чёрный свитер и цепкие глаза Елены Эдуардовны. Женщина стояла неподвижно, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть, оглядывая меня, как и всегда, спокойно и пронзающе. На губах же застыло привычное выражение едва заметного презрения. После того, как она отдала мне книгу на занятиях по ритуалам, больше Елена со мной не заговаривала, всецело игнорируя неудачи на её предмете.

— Все по общежитиям. Прямо сейчас! — разрезала она басовитой хрипотцой воздух. — Или я лично подпишу приказы об отчислении.

Толпа зашевелилась, нехотя начиная расходиться. Некоторые украдкой оглядывались на бездыханное тело, кто-то — вовсе с огромным подозрением взирал на меня. А я… не двигалась: Елена Эдуардовна мягко, но властно удерживала мою руку холодными пальцами. Признаться, и сил сопротивляться не было. Мир продолжал плыть, в ушах гудело, перед глазами же проблескивал силуэт молящей Ани. Я с трудом различала реальность, практически не понимала, кто рядом находится.

Её ладонь неожиданно легла мне на щёку. Касание оказалось почти невесомым, таким, словно его и не было вовсе. Но действенным, вынуждающим обратить на неё внимание.

— Надень кольцо обратно, — шепнула она непривычно ласково. — Иначе будет хуже. Пострадают другие. Не только ведьмы — люди тоже.

Вначале я не поверила. Попросту отказывалась верить в то, что без проклятого перстня, руководящего моим телом, способно стать ужаснее. Однако что-то в её тоне, звучащее схоже с предсказанием, заставило руки задрожать. Она говорила о маме раньше… Не могла же Елена намекать на угрозу семье? Не могла, так ведь? Я опустила взгляд: кольцо лежало совсем неподалёку, покачиваясь в пыли.

Навряд ли она могла, как и я, — убить, но воспоминания говорили сами за себя. От этого пальцы по-прежнему содрогались, когда я подняла его. Металл снова впился в кожу так, будто мстя за неповиновение, начиная злобно обжигать.

— Вот и хорошо, — произнесла она так, будто ничего не случилось. — Не стоит так переживать, Агата Робертовна. У многих ведьм руки по локоть в крови. В какой-то степени это неизбежно, учитывая нашу природу.

Она сделала короткую паузу, давая мне осознать сказанное. Затем взглянула куда-то мимо, в сторону главных ворот корпуса.

— Раз уж мы всё решили, — деловито сказала женщина, — вас с Вознесенским ждут в ректорате. На допрос.

До этого позабыв о присутствии Яна, я инстинктивно на него обернулась. Он определённо заведомо знал, куда нас поведут, поэтому и раздавал столь неоднозначные советы. И сейчас Вознесенский, кажется успокоившийся от вида кольца на моём пальце, еле заметно мне кивнул, с намёком на то, что этого не избежать. Даже если мне до жути страшно. Даже если я не знаю, как соврать, учитывая воспоминания, продолжающие лезть в голову.

Он чуть-чуть меня подтолкнул, и вот я шла за Еленой Эдуардовной, почти не чувствуя земли под ногами. Лёгкий ветер обжигал вспотевшее от нервов лицо, а мысли так и бились ручьём, подобно множественным астральным нитям.

Я думала о шкатулке. Той самой, которую заслуженно выиграла Аня на занятии по астралам. Казалось нелепым, что именно она могла стать причиной всего произошедшего. Но кольцо явно вторило мне: «Воровка! Ведьма забрала то, что ей не принадлежит!!!» И ничего другого попросту не выходило. Единственным, что могло бы стать моим и забрала Анюта, являлась она.

«Я ведь даже не знаю, что лежало внутри. Да что в ней вообще такого?» — спрашивала себя, и нервный смех то и дело вырывался из моего горла.

Ведь это было настоящим безумием, что за приз, который выставлялся словно на аукцион для большей показухи, древние силы решили бороться настолько яростно.

— Агата, — произнесла Елена Эдуардовна так, будто скальпелем прошлась по мозгу, — даже если будет сильно хотеться, не говори, что виделась с Ляшкевич ночью. Ляшкевич Анной.

Я не отреагировала, снова зарываясь в сомнениях. Почему и она, и Ян говорили эти фразы? Откуда они знали, что я совершила?…

По-прежнему держась за локоть преподавательницы, позволяя ей вести меня по знакомой лестнице в главном холле, я перевела на неё взгляд. Женщина выглядела достаточно собранно, совсем не переживающей. Возможно ли оставаться такой хладнокровной, идя рядом с убийцей невиновной? И с чего бы ей вообще мне помогать…

— А если… если я скажу правду? — выдавила я голосом, сливающимся с серыми стенами. — Что будет, если расскажу правду?

Елена Эдуардовна неожиданно остановилась, оглядывая меня так, что кровь застыла в венах. Она точно знала… знала то, что я сделала. И это пугало сильнее.

— Я не могу знать наверняка, — ответила она достаточно сдержанно. — Но верховный, посланный расследовать это дело, очень заинтересован в том, чтобы тебя изолировать от мира до начала Турнира Ночи. Правдой ты можешь только ухудшить своё положение. До этого тебя всячески покрывала Лидия Рустемовна, взявшая на себя всю ответственность за твоё зачисление в университет. Однако теперь, когда умерла её дочь… Сомневаюсь, что она согласится оспаривать решение совета. Понимаешь, Вирхова? Даже если тебе всё это кажется странным, безумным, может быть, несправедливым, — она слегка сжала мою руку, — сейчас лучше молчать.

Я кивнула, хоть и внутри всё кричало. Мозг работал безустанно, пытался собрать обрывки воедино, прийти к какой-нибудь логической цепочке, но всё ускользало, оставляя лишь ощущение паники и безысходности. Почему они так со мной разговаривают? Почему, если знали, не предупредили? И, если дело в шкатулке, Ян ведь точно понимал, каковы будут последствия… Он так рьяно желал тогда победить. Но… всё равно промолчал, вынуждая мои мысли, мои действия перестать быть мне подвластными.

Мы поднялись на второй этаж. Коридоры опустели, и тревога отдавала в ушах ещё активнее. Я шла за Еленой, слушая биение собственного сердца, ещё не осознавая, что вот-вот переступлю порог ректората. Понимание пришло только тогда, когда шаги прекратились, а перед носом появилась высокая дверь. Ян тут же обошёл нас, собираясь зайти вместе со мной, однако был остановлен ядовитым замечанием: