Хроника Антирусского века. Т.5. Жизнь не по вере. Эпоха разложения (1953-1983 гг.)

Елена Семёнова

Хроника Антирусского века. Т.5. Жизнь не по вере. Эпоха разложения (1953-1983 гг.)

1. От «великой» до «холодной»: послевоенная десятилетка

Смерть «вождя»

5 марта 1953 г. скончался выдающийся русский композитор Сергей Прокофьев. Однако, кончина эта осталась незамеченной, ибо была покрыта мрачной тенью ухода «отца всех народов». Прощание с Иосифом Сталиным растянулось на несколько дней. Тело скончавшегося от удара «вождя» было сперва выставлено для прощания в колонном зале Дома Союзов, а затем торжественно перенесено в мавзолей. «Гудят все заводы, пушечный салют, всегда напоминающий обстрел. В Москве похороны. Вся наша молодежь и дети ушли на Дворцовую площадь, – записывала в дневнике Любовь Шапорина. – 6-го была на траурном митинге в Союзе писателей. Зал был полон. Первым выступил сочинитель пошловатых эстрадных номеров и пьес В. Поляков. Говорил просто и тепло. За ним Леонид Борисов – чуть что не рыдал. Лицо искажалось судорогами, нижняя челюсть дрожала, он якобы старался не разрыдаться. Ему 50 лет с небольшим, а на вид все 70.

Поэты начали читать свои стихи. У всех слышались одни и те же слова и рифмы. “Отец” – рифмовалось с “сердец”. Елена Рывина, в черном, взойдя на эстраду, долго не могла начать, кусала губы, всем видом показывая, что еле удерживается от слез. Крашенная стрептоцидом Вера Панова говорила умно, не забыла слегка упомянуть о своем троекратном лауреатстве: “Какое счастье, когда твой труд понравился ему…”»

Смерть «вождя» в очередной раз продемонстрировала непримиримый контраст двух Россий. Приведем два документа.

РЕЧЬ СВЯТЕЙШЕГО ПАТРИАРХА МОСКОВСКОГО И ВСЕЯ РУСИ

АЛЕКСИЯ ПЕРЕД ПАНИХИДОЙ ПО И.В.СТАЛИНЕ, СКАЗАННАЯ

В ПАТРИАРШЕМ СОБОРЕ В ДЕНЬ ЕГО ПОХОРОН (9.03.1953 г.)

Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало. Упразднилась сила великая, нравственная, общественная: сила, в которой народ наш ощущал собственную силу, которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях, которою он утешался в течение многих лет. Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя. Люди науки изумлялись его глубокой научной осведомленности в самых разнообразных областях, его гениальным научным обобщениям; военные – его военному гению; люди самого различного труда неизменно получали от него мощную поддержку и ценные указания. Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума.

Об его напряженных заботах и подвигах во время Великой Отечественной войны, об его гениальном руководстве военными действиями, давшими нам победу над сильным врагом и вообще над фашизмом… …Его имя, как поборника мира во всем мире, и его славные деяния будут жить в веках.

Мы же, собравшись для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам…

…Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога. Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом. И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память.

НА СМЕРТЬ ПАЛАЧА РУССКОГО НАРОДА СТАЛИНА

«Церковная Жизнь», Издание при Архиерейском Синоде РПЦЗ,

№№ 3-4, март-апрель, 1953 год, сс. 63-65.

Смерть Сталина – это смерть величайшего в истории гонителя веры Христовой. Преступления Нерона, Диоклетиана, Юлиана Отступника и др. нечестивцев бледнеют пред лицом его страшных деяний. Никто не может сравниться с ним ни в количестве жертв, ни в жестокости к ним, ни в лукавстве при достижении своих целей. Вся сатанинская злоба, казалось, воплотилась в этом человеке, который в еще большей степени чем фарисеи заслуживает названия сына диавола…

…Когда этого злейшего гонителя Церкви восхваляли падшие под тяжестью гонений архипастыри и пастыри при его жизни, это было знамением величайшего унижения Церкви. Утешением для нас могло служить то, что ложь эта посрамлялась подвигом безчисленных безстрашных мучеников и тайных христиан, отвергших все соблазны Сатаны…

…Кровь миллионов верующих взывает к Богу, но этого как бы не слышит иерарх, именующий себя Патриархом всея Руси. Он униженно благодарит их убийцу и осквернителя бесчисленных церквей…

…Можно ли себе представить что-нибудь более кощунственное, чем панихида по Сталине? Можно ли нелицемерно молиться о том, чтобы величайшего от века гонителя веры и врага Божия Господь учинил «в раи, идеже лицы святых и праведницы сияют яко светила»… …Молитва об упокоении со святыми нераскаянного отлученного от Церкви грешника есть кощунственная ересь, ибо является исповеданием того, что якобы можно стяжать на небе Царство Божие, гоня и истребляя сынов его на земле во имя уничтожения самой веры в Бога. Это есть смешение Царства Божия с царством тьмы. Это не меньший грех, чем явное отречение от Христа, вера в Которого т.о. исповедуется как необязательная для приобщения к Его Царству.

Похороны Сталина, состоявшиеся 9 марта, сопровождались массовым стечением народа, что привело к давке, число жертв которой поныне засекречено. Генерал Иван Александрович Серов, руководивший в те дни оперативным штабом по поддержанию порядка в Москве, называл примерную цифру в 100 погибших. В свою очередь мемуаристка Лилианна Лунгина вспоминает об этих событиях следующее: «Толпа начиналась уже у самых наших ворот. Но пока еще не очень густая, и через нее можно было как-то пробраться. Мы дошли до Самотеки. А у Самотеки дорога идет вниз, это как бы котлован такой. Холодно было. И над Самотекой стояло какое-то облако. Дождь не дождь, что-то такое странное. Сима спросил: «Что это такое? Что это висит над Самотекой?» А какой-то дядька рядом стоит и говорит: «А вы не понимаете? Это они так трутся друг об друга, это они потеют, это испарение». И действительно, присмотревшись, мы увидели, что людское месиво в ложбине Самотечной делает шаг вперед – шаг назад, как в мистическом ритме какого-то танца. Они топчутся на месте, тесно прижавшись друг к другу. И поднимается от них марево в небо. И тут Сима сказал: «Э, нет, туда мы не пойдем, это без нас». И мы с большим трудом как-то выбрались и через два-три часа добрались до дома. Итоги все знают: 400 с лишним человек было растоптано в этот день».

Аналогичные свидетельства оставили и другие москвичи. В частности, переводчик Елена Сергеева рассказывает: «Мы с моей подругой и ее мужем шли бульварами. Без какого-либо чувства потери или утраты – из простого любопытства. Просто шли, как на прогулку.

Вначале людей было немного, но по мере приближения к Чистопрудному бульвару толпа вокруг нас становилась гуще. И внезапно, ступив на Сретенский бульвар, мы оказались в давке. Нас вовлекло в какой-то водоворот, толпа закручивалась вокруг какого-то центра, и мы очутились в этой воронке.

Нечем было дышать, грудь сдавило. Люди кричали, топтали упавших. Конные милиционеры пытались выбраться из толпы, лошади вставали на дыбы и ржали в ужасе. Потом говорили, что бандиты и воры, орудовавшие в этой давке, резали бритвой им ноги.

Впереди спуск со Сретенского бульвара на Рождественский бульвар был перегорожен грузовиками, окруженными солдатами. Люди напирали на стеклянные витрины магазина на первом этаже здания, которое стояло посередине, в начале Рождественского бульвара, лезли на грузовики и под них. Облако пара поверх толпы достигало верхних этажей зданий, окружавших Сретенский бульвар.

Люди все прибывали на Сретенский бульвар, толпа продолжала крутиться в водовороте, увеличивая темп. Меня прижало спиной к чугунной решетке ограды бульвара. Я почувствовала, что вот-вот у меня переломится позвоночник. Наверное, я кричала. Муж моей подруги потянул меня за руку, и мы каким-то чудом вывалились в проход (разрыв) в ограде.

Нас сбили с ног, мы ползли под ногами людей, поднимались и снова падали, но наконец мы очутились на другой стороне Сретенского бульвара и какими-то подвалами (улицы были непроходимыми из-за толпы) добрались до Колхозной (Сухаревской) площади.

Потом я узнала, что трупы затоптанных людей свозили в кинотеатр «Форум» вблизи Колхозной площади и что мой брат с приятелем искали меня там. Узнала я также, что на Трубной площади при спуске с Рождественского бульвара были открыты люки, которые обычно использовали для сбрасывания в них снега, и люди падали в них».

Массовая скорбь по «вождю», несмотря на жестокость его режима, не была постановочной. За долгие годы пропаганда приучила население видеть в лидере страны земного бога, на котором все держится, и от которого все зависит. Характерны записи из дневника К.И. Чуковского:

«…Вечером был у Тынянова, говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Ст(алин)ым как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестроивших мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда бы достоин называться гениальнейшим человеком эпохи. Но пожалуйста, не говорите об этом никому. – Почему? – Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе. Вообще он очень предан сов. власти – но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность».

«Вчера на съезде сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды (рядом со мной было свободное место). Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А он стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали – счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой – все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» – и потом расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!» (на минуту)» Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью…»

Заметим, что это писалось в личном дневнике – т.е. не на публику, не для начальства, а, следовательно, без какого-либо искательства. Более того, писалось человеком, в дальнейшем исповедовавшим довольно либеральные взгляды, много помогавшим бывшим узникам ГУЛАГа, дававшим им приют в собственном доме.

А, вот, как описывает свое отношение к «вождю» в указанное время писатель Леонид Бородин: «На стене напротив тумбочки у моей кровати – две фотокарточки: девочка, в которую был влюблен с одиннадцати лет… и вторая фотокарточка – Сталин. Боже! Как я любил его лицо! Как я любил смотреть на него… Просто смотреть – и все! Ни о чем при этом не думая. Его образ и был самой думой, как бы вынесенной за пределы моего «я».

Много позже я найду аналог тогдашнему моему чувству: Овод и Монтанелли из романа Войнич… Но то – много позже. Но ведь и нынче нет-нет да приснится мне, что сидим мы с Иосифом Виссарионовичем на крылечке дома моего детства и беседуем о том о сем… И никаких тебе негативных чувств…

Лет в десять с дрожью в голосе спросил я как-то свою бабушку: дескать, не дай Бог, Сталин… ну… это… умрет! А кто тогда после него – сын его, да?

Помню, бабуля серьезно задумалась, очень серьезно, и ответила будто бы и не мне вовсе, а себе самой: «Всяко может быть. Может быть, и сын… Страна у нас такая… Хорошо бы…» Я был согласен. Это было бы хорошо. Или я был не монархист?…

…В стране, где я возрастал, тоже все совершалось правильно, на зависть всему остальному человечеству. Недостатков была тьма. Особенно у нас, в нашем захолустье. Но посмотришь очередной киножурнал, что перед каждым кинофильмом, и понимаешь: когда-нибудь, может очень скоро, и у нас станет так же, как в Москве!

Потому что Сталин. Нет, не партия, про партию мне не все было ясно».

Впрочем, много было и тех, кто скорбел, потому что было «положено», втуне питая совсем иные чувства. Актер Александр Панкратов-Черный, которому в год смерти Сталина исполнилось 4 года, вспоминает, как в памятный мартовский день его дед, репрессированный донской казак, словно обезумевший вбежал в избу и ринулся к углу, где висел портрет Сталина. На этот портрет дед крестился всякий раз перед трапезой. А теперь вдруг вскочил на софу, сорвал его, разломал об колено: «Все, Ирод!» За сорванным портретом оказался образ Николая Угодника, на который и крестился старый казак, перебарывая ненависть к извергу, портретом которого пришлось сокрыть от глаз доносчиков святую икону…

Радоваться освобождению от тирана открыто, разумеется, отваживались лишь единицы. «В начале марта 53-го года неожиданно нас всех вывели во двор, - свидетельствовала Мария Капнист. – Вышел начальник лагеря и сказал, что умер Сталин. Что тут началось! Истерика, крики, рыдания. Что делать? Всех нас теперь расстреляют! Я протанцевала вальс, и все решили, что я сошла с ума. Я часто давала повод так считать. Начальник объявил: уголовницам – отдыхать, фашисткам работать. Так называли нас, кто по 58-й статье»…

Как можно видеть уже из приведенной сцены, политика власти не изменялась во все послевоенные годы. «Политические» получали уже не по 10, а по 25 лет, пополняя трудармию ГУЛАГа, которой надлежало восстанавливать разрушенную страну. А уголовники, как всегда, пользовались всевозможными преференциями. Так, первая же послесталинская амнистия, «ворошиловская», объявленная 27 марта 1953 г., касалась исключительно «социально-близких»: огромная стая воров и убийц, с трудом переловленных после войны, была выпущена на беззащитное население, валом накрыла страну. Перед этим валом опускали руки следователи, боявшиеся, что посаженных ими уголовников завтра освободят, и те будут мстить их семьям. Опускали руки и простые граждане, которые не имели права защищать себя, как следует, ибо закон тотчас становился на сторону бандитов, обвиняя давших отпор в превышении необходимой меры самообороны. Именно из «ворошиловской амнистии» берет начало и развитие широкой, разветвленной сети организованной преступности, и отрава блатной субкультуры, просочившаяся почти во все сферы жизни.

Послевоенное восстановление страны

Неприглядную изнанку советской действительности послевоенных лет (голод, разруха, разгул преступности и т.д.) призвана была прикрыть парадная декорация восстановления страны. В марте 1946 г. власти объявили о четвертом пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства. Среди прочего в нем намечалось увеличение добычи угля на 51%, нефти – на 14% в сравнении с довоенным уровнем. На практике производство нефти возросло на 21,7%, а угля – на 57,4%. Промышленное производство СССР на довоенный уровень вышло в 1948 г. К концу пятилетки выпуск промышленной продукции увеличился на 73% по сравнению с 1940 г.

Помимо собственно восстановления хозяйства большое внимание уделялось внешней стороне дела. К примеру, при возведении разрушенных городов, руководствовались не только целью построить как можно больше абы какого жилья, но внешним видом этого жилья. Отстроенные города самым видом своим должны были свидетельствовать о благополучии советского государства. Одним из ярких примеров восстановленных таким образом городов может служить Севастополь. В 1944 г. город полностью лежал в руинах. Из 6402 жилых домов частично уцелели лишь 7 больших зданий и 180 маленьких домиков. Президент США Ф. Рузвельт, посетивший Севастополь в 1945 г., заявил, что для его восстановления понадобится полвека, да и то лишь в том случае, если помогут Штаты: «Без нашей помощи вам не обойтись». Конечно, после такого заявления делом престижа для советских властей было восстановить город морской славы в кратчайшие сроки.

Работы шли круглосуточно, в две смены. Кирпичи разрушенных зданий шли на строительство новых. Строительный мусор использовался для засыпания рвов и воронок. Параллельно осуществлялось разминирование. Несмотря на острую нехватку техники, особенно кранов, восстановление города шло рекордными темпами. Севастопольцы массово овладевали строительными специальностями и сами поднимали свой город из руин. Над его архитектурным планом работали архитекторы Крыма, Москвы и Ленинграда. После кубических экспериментов раннего большевизма вновь был востребован классический стиль. Новые дома строились из белого инкерманского известняка. К 1957 г. было возведено 700 000 кв. м жилья, 32 школы, 8 больниц, 350 промышленных и торговых предприятий. Архитектурный ансамбль центра в пределах городского кольца был объявлен памятником архитектуры местного значения.

Послевоенный архитектурный стиль получил неофициальное наименование «сталинский ампир», в основе которого лежал неоклассицизм. После прежнего минимализма здания вновь стали украшаться барельефами, колоннами, мраморными лестницами и иными декоративными элементами. Символами этого стиля стали знаменитые сталинские высотки в Москве. После смерти «вождя» подобную роскошь сочли нерентабельной, и правительство приняло постановление «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Здания «сталинского ампира» в Москве, Севастополе и других городах стали действительными памятниками архитектурного искусства в отличие от т.н. «дворцов»-кубов, строившихся в первые десятилетия существования СССР.

Традиционно ключевую роль в драпировке подлинных реалий советской жизни играло искусство, и, в первую очередь, кино. Одна за другой выходили на экраны ленты, демонстрирующие изобилие и радость советской жизни – «Кубанские казаки», «Кавалер золотой звезды» и т.д. В 1952 г. советской «фабрике грез» решено было придать должный масштаб. Согласно постановлению правительства о реконструкции киностудий Москвы, на территории в 43 га были построены производственно-бытовые и технические корпуса, искусственные водоемы, площадки для натурных съемок и многочисленные павильоны. «Большой Мосфильм» позволил ежегодно выпускать до 40 художественных картин.

«Большой стиль» превалировал и в других областях культуры. Послевоенные годы отмечены заметным подъемом оперного и балетного искусства. Так, вернувшийся из эвакуации Большой театр в 1945 и 1946 гг. представил сразу две премьеры балетов Прокофьева – «Золушка» и «Ромео и Джульетта». В главных партиях блистала величайшая русская балерина Галина Уланова. «Она – гений русского балета, его неуловимая душа, его вдохновенная поэзия. В классических партиях Уланова полна выразительности, невиданной в балете двадцатого столетия…» – говорил о ней композитор.

В следующие годы на сцене главного театра страны появляются такие шедевры русского оперного искусства, как «Евгений Онегин», «Садко», «Борис Годунов» и редко ставимая «Хованщина». Режиссером большинства оперных постановок стал Борис Покровский, чьи спектакли на десятилетия стали визитной карточкой Большого.

При этом уже в те годы наметилось тяготение советской молодежи к полузапрещенным зарубежным ритмам, к западному (преимущественно американскому) образу жизни. Это выразилось в неформальном движении, получившем название «стиляги». Чуждые политики, «стиляги» тяготели к джазовой музыке и популярным зарубежом танцам (буги-вуги и др.), носили вызывающе яркую, экстравагантную одежду, пренебрегали некоторыми нормами советской морали, изъяснялись на специфическом сленге. Эта субкультура, как и западные трофейные фильмы «про красивую жизнь», шедшие в советских кинотеатрах, привлекала именно контрастом с унылой и горькой реальностью. «Стиляг» регулярно бранили в газетах («Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст»), однако, серьезным репрессиям не подвергали.

Примечательно, что на этом фоне запрету подверглась знаменитая военная песня «Враги сожгли родную хату». Впервые исполненная в 1949 г., она была тотчас запрещена «за распространение пессимистических настроений». Как вспоминал ее автор, поэт Михаил Исаковский: «Редакторы – литературные и музыкальные – не имели оснований обвинить меня в чем-либо. Но многие из них были почему-то убеждены, что Победа исключает трагические песни, будто война не принесла народу ужасного горя. Это был какой-то психоз, наваждение. В общем-то неплохие люди, они, не сговариваясь, шарахнулись от песни. Был один даже – прослушал, заплакал, вытер слезы и сказал: «Нет, мы не можем». Что же не можем? Не плакать? Оказывается, пропустить песню на радио «не можем»».

Борьба с «пессимизмом» стала одной из характерных черт в культуре описываемого периода. В августе 1945 г. замначальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А. Еголин направил докладную записку секретарю ЦК Г. Маленкову, в которой доносил, что на страницах журнала «Звезда» появились «проникнутые мотивами страдания» стихи Ольги Берггольц, Владимира Лившица, Михаила Дудина, а в журнале «Знамя» напечатано произведение Александра Межирова с повторяющейся фразой «В каком сражении я умру?».

Годом позже Сталин объявил «Новый мир» и «Звезду» худшими советскими журналами. Через несколько месяцев на стол главе Ленинграда Андрею Жданову лег очередной донос от упомянутого Еголина и его непосредственного начальника Георгия Александрова. «Блюстители» подготовили разбор «идеологически вредных и в художественном отношении очень слабых произведений», в котором среди прочего были отмечены и «полное пессимизма» стихотворение Ахматовой «Вроде монолога», и «порочное, надуманное произведение» Зощенко «Приключения обезьяны». В итоге 14 августа 1946 г. было принято постановление оргбюро ЦК ВКП(б) о недопустимости предоставления страниц «таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко», и Ахматовой, являющейся «типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии». Зощенко и Ахматова были исключены из Союза писателей.

Литературой дело не ограничилось. В 1948 г. на совещании деятелей советской музыки под председательством Жданова последний аттестовал оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», как грубую, примитивную и вульгарную, а произведения Прокофьева и Арама Хачатуряна и вовсе уподобил «звукам бормашины и музыкальной душегубки».

«Безродные космополиты»

В том же году берет начало борьба с «безродными космополитами» и «низкопоклонством перед западом», ключевую роль в которой играл все тот же главный ленинградский большевик Андрей Жданов.

Еще годом раньше член-корр. Академии медицинских наук СССР Н.Г. Клюева и профессор Г.И. Роскин создали новый препарат от рака – «КР» (круцин), интерес к которому проявили США. Это вызвало недовольство Сталина, и в дальнейшем ученые и деятели культуры, замеченные в сотрудничестве с Западом и даже просто уважительном отношении к реальным западным достижениям, стали обвиняться в «низкопоклонстве» перед «буржуазной культурой Запада». Для борьбы с оным Сталин инициировал создание т.н. «Судов чести» в советских ведомствах, которые обязаны были бороться против «антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке». В 1947 г. было проведено 82 «суда чести» – в том числе над Клюевой и Роскиным.

Параллельно стартовала кампания по осуждению «космополитизма». Вчерашние интернационалисты обвиняли в нем западных банкиров и прочих империалистов, утверждая, что космополитизм органически противен коммунизму, а подлинная идеология трудящихся, конечно, патриотизм. О том, что говорили на сей счет Ленин и другие основоположники, временно забыли. В 1948 г. на совещании деятелей советской музыки Жданов заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять свое лицо, стать безродным космополитом».

Быстро уловив новое веяние, советская идеологическая обслуга спешно записывает в космополиты всех врагов: от Милюкова до Троцкого, от Бухарина до левых уклонистов, от эсеров до власовцев. Если в пору раннего большевизма главным врагом был «великодержавный шовинизм», то теперь маятник как будто покачнулся в другую сторону. Под удар попали, в частности, ряд деятелей науки и культуры еврейского происхождения, уличенных в недостатке патриотизма. В антипатриотических заявлениях был среди прочих обвинен академик Лев Ландау. «Безродных космополитов» бичевали в кино и театре, в музыкальном и художественном искусстве. Под запрет попадали не только современные «космополиты», то и такие классики советской литературы, как Багрицкий, Ильф и Петров.