Время волка

Его голос звучал теперь спокойнее.

Фрида рассказала отцу Майеру об инспекторе, который приходил к ней. Она была уверена в том, что это был тот самый полицейский, который, как рассказывал ей Цезак, следил за ним: у этого тоже скрипели ботинки, как и у того.

– Странно, – заметила она в заключение, – он совсем не был похож на полицейского.

Фрида и в самом деле нашла этого мужчину довольно симпатичным. У него были самые добрые и самые грустные глаза, которые она когда-либо видела.

– Ну и как? – спросил падре. – Что вы скажете: устроили его ваши объяснения?

– Не знаю. Но я знаю совершенно точно, что у моего дома не было никого, когда я выходила. Наверняка, если бы у них возникло подозрение, они оставили бы своего человека…

– Возможно. – С той стороны перегородки послышалось постукивание пальцев по крышке столика. – А зачем вы все-таки приехали ко мне? Предупредить меня о том человеке, который следил за Цезаком?

– Я просто подумала, что если программка вывела полицейских на меня, то что помешает им выявить вашу связь с Яном? Бог знает, как долго тот инспектор следил за Яном, прежде чем они застрелили его.

– Ян Цезак был специалистом в такого рода делах, – произнес падре авторитетным тоном, словно читал воскресную проповедь.

– Да, это так, но ведь и специалисты не застрахованы от ошибок. А вдруг полиция выследила Яна, когда он ходил на встречу с вами? И что, если этот инспектор уже крутится поблизости, вынюхивая что-то?

– Все это случайное совпадение, – заверил священник Фриду. – Для нас, знающих истинное положение дел, подобные вещи представляются явлениями вполне обыденными. И в том, что вас посетил полицейский, нет ничего необычного. Тем более что, как нам известно, он был один. Поставьте себя на место инспектора. Он знает очень немного, хотя оснований для подозрений у него хватает. Кто сможет теперь доказать, что Цезак не был любителем музыки и добрым католиком? – Падре замолчал ненадолго: он всегда так поступал в своих проповедях, что позволяло ему вновь и вновь овладевать вниманием притомившихся прихожан. А затем заговорил внезапно с новой силой: – Главное сейчас – не дать им проследить, что мы с вами связаны друг с другом. Если они узнают что-то или выследят вас, когда вы приходите сюда, вот тогда-то мы с вами и поплатимся за свою беспечность.

Фрида поняла, что он считает ее приход в храм безответственным поступком. Она и в самом деле пришла сюда вовсе не затем, чтобы известить священника о визите к ней полицейского. Встреча с инспектором обратила ее в панику, и она заявилась к падре не для того, чтобы предупредить его об опасности, а в надежде обрести утешение, которое он мог бы ей дать. Поступив так, она поставила под удар и самого падре, и первичную группу движения Сопротивления. Она ощутила себя совершенно беспомощной, как и в прошлую ночь, когда ей сообщили о смерти Цезака. Осознав всю глупость того, что она сделала, Фрида заплакала.

– Прошу вас, не надо слез!

Но она ничего не могла с собой поделать.

– Я приехала повидать вас, – проронила она с тяжелым вздохом. – Мне необходимо было с кем-то поговорить.

– Пройдемте в ризницу. Но прежде утрите слезы.

Начал репетировать органист, наполняя церковь сочными торжественными звуками. Фрида приложила льняной платочек к глазам. Святой отец уже шел по боковому приделу к ризнице, когда Фрида отошла от исповедальни. Он был в длинной сутане, скрывавшей ноги, отчего казалось, будто падре плывет по каменному полу. Рослый и округлый, как груша, он тем не менее двигался весьма грациозно. Фриде было достаточно одного вида священника, чтобы самообладание снова вернулось к ней. Глубоко вдохнув воздух, напоенный запахом ладана, она пошла следом за падре. Ее каблучки гулко стучали по каменным плитам. Чтобы хоть как-то умерить этот звук, она старалась ступать на носки туфель.

Внезапно взметнулся ввысь мощный аккорд органа. Фрида начала понемногу приходить в себя. Сама атмосфера в церкви придавала ей силы. Как-нибудь они уладят все это. К ней снова вернулась способность рассуждать здраво, реально оценивать имеющиеся у них возможности.

В церкви в это дневное время было почти пусто. Затененные нефы не производили на Фриду мрачного впечатления, скорее от них веяло покоем. Она почти дошла до двери ризницы, за которой скрылся падре, как услышала вдруг, что массивная входная дверь открылась и вслед за тем раздался звук шагов по каменным плитам.

Уже взявшись за ручку двери ризницы, Фрида обернулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Человек был залит светом, проникавшим внутрь в одно из боковых окон. Ошибки быть не могло, хотя в первый момент она и отказывалась верить своим глазам. Это был тот самый инспектор криминальной полиции, который побывал у нее. Он сделал несколько шагов, и вместе со стуком ботинок по каменному полу послышался знакомый ей скрип.

Она, вне себя от ужаса, бросилась в ризницу, рассчитывая скрыться там прежде, чем он заметит ее.

– О боже, он здесь! Но он никак не мог выследить меня!

Падре был на удивление спокоен и настроен весьма решительно. Он относился к тем энергичным людям, для которых бездействие было равносильно греху. В исповедальне он нервничал лишь потому, что обстановка была не ясна ему, и посему, теряясь в догадках, он поневоле ограничивал свою натуру пассивным созерцанием. У Фриды появилось такое ощущение, будто он просто рад представившейся ему возможности действовать прямо и открыто.

– Обстановка, не будем скрывать, сложилась чрезвычайная, – произнес он, извлекая из ящика видавшего виды старого письменного стола небольшой пистолет. – Нам известно, как они умеют допрашивать. Даже если вам нечего сказать, они все равно продолжают пытать вас. Это их метод.

Падре проверил, заряжено ли оружие. Все это произошло так быстро, что Фрида даже не поняла сперва, к чему готовится святой отец.

– Вы молоды, вот что хуже всего, – сказал он, как бы прикидывая на руке вес пистолета. – К сожалению, стрелок я плохой. Это ведь вовсе не то, чем я занимаюсь. Но я все же попытаюсь открыть пальбу в расчете на то, что это заставит их прикончить меня.

Ее сердце забилось учащенно в груди. Она почувствовала, что теряет рассудок.

– Вы же сами должны понимать, что у нас попросту нет выбора. – Он тряхнул головой, опустив пистолет. – И все-таки мне хотелось бы предоставить вам выбор. Свободный выбор. Одно из решений, которые мы могли бы принять, позволило бы нам не даться им живыми в руки, не так ли?

Она не хотела умирать, и это единственное, что она знала наверняка.

– Вы спрашиваете меня, хочу ли я, чтобы вы застрелили меня?

Падре взглянул на нее смущенно, вся его бравада бесследно исчезла.

– Да… Думаю, что так оно и есть.

– Вы предпочли бы убить меня, чтобы только избавить от пыток?

Он кивнул с видом провинившегося мальчугана.

– Так я же ведь ничего не знаю. Не считая вас, я встречалась лишь с Яном.

– Но им-то это неизвестно.

На какой-то момент в ризнице стало тихо. Но им показалось, что молчание длилось бесконечно долго, целую вечность. У них в действительности просто не было времени, чтобы принять продуманное решение.

– Если вы предоставите мне право выбора, – проговорила наконец Фрида, – то я попробовала бы спастись бегством.

Раздался стук в дверь ризницы. Они быстро взглянули друг на друга. Уже поздно, сказали их взгляды. Падре поднял пистолет.

– Отец Майер! – позвали из-за двери, и вслед за тем снова послышался стук.

Это был брат Томас, церковный прислужник. Его высокий, как у девушки, голос нельзя было спутать ни с каким другим.

– Да?

Падре, не отрывая своего взгляда от глаз Фриды, держал пистолет нацеленным в ее висок.

– Вас ожидают в исповедальне, отец Майер. Какой-то прихожанин.

Падре посмотрел на дверь, потом на пистолет и, облегченно улыбнувшись, пожал плечами:

– Да будет так!

– Это хитрость, – предостерегла его Фрида.

– Может быть. А может, и нет. Но вы правы: жизнь – это единственно разумный выбор. – С этими словами священник положил пистолет на стол. – Я тотчас же вернусь, как закончу.

И прежде чем она успела попрощаться с ним, он вышел за дверь.

Фрида взяла пистолет и положила в свою сумочку. Чуть приоткрыв дверь, она убедилась, что в церкви никого нет. Не было видно инспектора, и ни полиция, ни СС не штурмовали входную дверь. Ничего, что могло бы вызвать подозрения. Может быть, она была права и инспектор действительно пришел сюда лишь потому, что проследил за Яном, частенько наведывавшимся в это аббатство к отцу Майеру.

Надеясь, что это именно так, Фрида принялась обдумывать, как легче всего выбраться отсюда. Она представила себе, что это не ее отец выбросился в тот день из окна своего офиса и что ее любимый Вольф сумел удрать от гестаповцев четыре года тому назад. Надеяться – это все, что остается вам, если вы страшитесь всего или слишком ленивы, чтобы активно противостоять жизненным невзгодам.

Теперь она может уйти – просто выйти из церкви в надежде на лучшее. Снова и снова – надеясь на что-то. Но она может также выйти из церкви и держа руку на рукоятке пистолета отца Майера. Или, напротив, задержаться в храме, чтобы посмотреть, как будут обстоять дела у падре, – опять же сжимая рукоятку пистолета.

Это она виновата во всем. И нечего тут крутить. Этот полицейский подловил-таки ее. Он обезоружил ее тем, что просто вот так взял да и вошел в ее квартиру и в ее жизнь, словно подчиняясь инстинкту. Он сел, не дожидаясь приглашения, но это, как ни странно, не вызвало у нее чувства протеста. И еще эти его глаза, такие необыкновенные!

У Фриды не было мужчин после Вольфа, но этот сильно отличался ото всех, кто ошивался вокруг нее все эти четыре года. Он был так не похож на тех, кто работает в полиции. Такого мужчину женщины сначала готовы прижать к своей груди, а потом – лелеять и защищать.

Она прикрыла дверь ризницы и отошла назад, к столу, стараясь привести свои мысли в порядок. Она знала, что сказал бы Вольф относительно этого смешения мыслей. Виною, мол, были годы, проведенные ею в США: они сделали ее слишком мягкой. США, где люди истребили зло, – страна декадентская, в которой нет места для горя: она лишь для счастья. Вот что сказал бы Вольф. И рассказал бы ей еще, что жизнь в Европе заставляет признать факт наличия зла в мире и что цинизм Старого Света побуждает восставать против самой природы человека.

Самое худшее во всех этих высказываниях заключалось в том, что Вольф был прав. Как всегда. Она слишком симпатизирует этому инспектору и потому недооценила Вольфа.

Фрида все еще была уверена, что, когда она ехала в аббатство, за ней не было хвоста. Единственная вещь, которую она умела хорошо делать в этой глупой шпионской игре, – это распознавать, есть ли за ней хвост, а обнаружив его, избавляться от него. Впрочем, теперь слишком поздно что-либо менять. Может быть, падре сейчас расплачивается за ее глупость.

Внезапно открылась дверь, и в ризницу влетел падре, да так стремительно, что она успела лишь наполовину вытащить пистолет из сумочки.

– Уходите! Быстро!

– Что случилось? Там полиция?

Он покачал головой:

– Нет, все обстоит гораздо сложнее. Этот человек – я допускаю, что это именно тот, который посетил вас, хотя он так и не назвал своего имени, – так вот, этот человек говорит, что у него есть документы, которые, как он полагает, предназначены для меня.

– Выходит, они уже знают о них, – быстро соображала она. – Но если так, то почему они сразу не схватят нас? Или…

– Вот именно, моя дорогая, – «или»… Мне кажется, он говорит правду. Упомянул генерала фон Траттена. Может быть, генерал был связан с Яном?

– Не знаю, – пожала она плечами.

Ян никому не поверял своих секретов. Конечно, Фрида знала имя фон Траттена. Да и кто в Вене не знал его? Она даже видела его с женой на балу в «Опере», где он выступал как основатель фонда для детей – сирот войны.

– Хотя это вполне возможно, – добавила она, поразмыслив немного.

Подтянутый, в свежевычищенной и выстиранной одежде, генерал вовсе не выглядел дряхлым. Там же, на балу, произошел разговор, где один из сотрудников министерства высказал мысль, что за эту войну должны платить проклятые евреи. Присутствовавший при этом генерал молча отошел в сторону. Но ей показалось, что она поняла его отношение к сказанному.

– Быстрее покиньте храм, дитя мое. Его я беру на себя. Постарайтесь, чтобы он вас не увидел. Я же попытаюсь задержать его в исповедальне…

– А что еще могли бы вы рассказать о нем?

– Он назвал пароль «Eroica». Именно так он представился мне. И сообщил, что генерал погиб прошлой ночью при попытке передать какие-то важные бумаги Яну Цезаку. Похоже, ему известно о существовании нашей организации. Теперь эти бумаги у него. Генерал завещал их ему. Этот человек желал бы знать, как намерены мы поступить с этими документами, если он передаст их нам.

– Это ловушка, – сказала Фрида. – Он пытается заманить в свои сети как можно больше людей. Не дайте ему одурачить себя.

«Как он одурачил меня», – подумала она.

– Это и впрямь может быть ловушкой, – ответил падре. – Но может оказаться и нашим последним шансом.

– Но как генерал фон Траттен мог доверить документы инспектору криминальной полиции? Не вижу в этом никакого смысла.

– Этот человек немногословен. Я задал ему тот же вопрос. И он, рассмеявшись, ответил, что когда-то служил у генерала.

– Солдатом? – Фрида задумалась на миг. – Нет, он никак не мог служить у генерала. Фон Траттен давно ушел в отставку. А этот инспектор слишком молод.

– Я только повторил то, что он мне сказал. Ну а теперь уходите.

– Что вы собираетесь делать?

– Притворяться немым, – засмеялся он. – Мне это совсем не трудно. И так – до тех пор, пока мы не узнаем что-нибудь новое о нашем друге. Хотя бы его имя… Что там у вас еще такое?

Она, порывшись в сумочке, отыскала визитную карточку, которую вручил ей полицейский сегодня утром. Там значилось: Радок. Инспектор Гюнтер Радок. Фрида передала карточку падре, и он внимательно изучил ее, будто у него в руках был молитвенник.

– Так, насчет имени все ясно, – сказал он наконец, отрывая взор от карточки. – А теперь – до свидания. Дайте мне минуту, чтобы снова завладеть вниманием герра Радока, и выбирайтесь отсюда. – Священник направился с Фридой к двери. – Я свяжусь с вами так же, как обычно.

Он обнял девушку слегка, что для падре являлось предельно допустимой нормой проявления интимности. Его круглый животик при этом весьма ощутимо ткнулся в ее спину. И она поняла, чего ей так не хватало и о чем она стеснялась просить: ей хотелось простого человеческого тепла.

– И вот что, Фрида, – произнес падре, забирая у нее пистолет. – Оставьте эту вещь здесь. Вы музыкант, а не героиня. Понимаете? Возвращайтесь-ка лучше к своему роялю – уже навсегда.

И с этими словами он зашагал по гладкому кафельному полу обратно в исповедальню. Его сутана развевалась вокруг ног. Она досчитала до двухсот, заставляя себя проявлять выдержку в ожидании того момента, когда падре овладеет вниманием инспектора. Затем подошла к западной двери ризницы, с противоположной от исповедальни стороны. Снаружи никто ее не подстерегал. Снег все еще падал, тихо покрывая мощенный булыжником двор аббатства.

На этот раз она взяла поочередно целых три такси. На одном проделала путь от Клостернейбурга до Шоттентора, в Первом округе, на другом – по Рингу от этого места до Концертхауза, где она обычно репетировала во второй половине дня на рояле «Бехштейн», если только не была на гастролях. Но сегодня репетиции не было, и Фрида, выйдя из этого здания через заднюю дверь, взяла третью машину – до Хитцинга. «Скоро мне снова придется давать уроки музыки, чтобы платить за такси», – подумала она. У нее вновь появилась способность иронизировать над собой, вместо того чтобы испытывать постоянный страх, и это был добрый знак. В иронии – ее самозащита.

Фрида должна была что-то делать, а не сидеть сложа руки, ожидая, когда, наконец, позвонит ей падре. Она чувствовала себя ответственной за то, что произошло, а посему и обязанной попытаться самой исправить как-то создавшееся положение. Может, это из-за нее этот самый Радок вышел на Клостернейбург, хотя она по-прежнему не представляла себе, каким образом удалось бы ему проследить ее путь к падре. Но если не она привела его туда, то и вовсе непонятно, как он оказался в храме. Единственная вещь, которая пришла ей в голову, – это посетить виллу покойного генерала, чтобы выяснить, знают ли там Радока. Если в рассказанной им истории о получении документов от генерала содержалась хоть какая-то крупица правды, то он должен быть как-то связан с этой семьей.

Она вспомнила, что фон Траттены живут в Хитцинге. Одного быстрого взгляда в телефонный справочник в Концерт-хаусе было достаточно, чтобы узнать их адрес. Она доехала на такси до Траутмансдорфгассе, а потом прошла пешком до Глориеттегассе. Передвигаться подобным образом, путая следы, уже вошло у нее в привычку, научили же ее этому и Вольф, и Ян Цезак. Каждый из них старался сделать что-то для нее.

Фрида позвонила в дверь импозантной виллы. Открыла ей горничная со следами усиков на верхней губе. Когда девушка спросила о фрау фон Траттен, на ее лице мелькнуло выражение то ли подозрительности, то ли раздражения, но, как бы то ни было, она провела гостью наверх, в темную и прохладную гостиную, сплошь заставленную разномастными шкафами и гардеробами, многие из которых явно были здесь совсем не к месту. Фрида заметила ровный ряд картинок в рамках, украшавших стену. Лишь одна из них, самая крайняя, висела косо, и у Фриды возникло вполне понятное желание подойти и поправить ее. Но тут вернулась горничная, чтобы проводить ее к фрау.

Фрау фон Траттен, в элегантном вдовьем платье, сидела у стола, сплошь заваленного письмами и телеграммами.

Она, кажется, ничуть не удивилась, увидев Фриду, и даже вспомнила, не напрягая память, несколько случаев, когда они встречались.

– Так много надо сделать! – сказала она, жестом указывая на письменный стол. – Не хотите ли чашку кофе?

Фрида смотрела с восхищением на эту женщину, которая столь естественно выполняла роль гостеприимной хозяйки, будто и вовсе не было этой трагедии.

– Нет, благодарю вас, – ответила Фрида. – Прошу прощения за то, что я нарушила ваш покой в такой момент. Я была… была просто ошеломлена, узнав о гибели вашего мужа, и решила лично выразить…

Фрау фон Траттен, кивнув, молча ожидала, когда Фрида выразит свои соболезнования. Девушка смешалась на какой-то миг, но потом решилась все же:

– Я понимаю, как тяжело вам сейчас. И это главное, что хотелось бы мне сказать. Я понимаю, что мы фактически даже не знакомы друг с другом, и все же я позволю себе признаться вам, что всякий раз, когда я встречала вас с вашим мужем, вы производили на меня огромное впечатление. Надеюсь, вы простите меня. Это все еще мои американские манеры, от которых я никак не избавлюсь.

– Все в порядке, дорогая. Мне кажется, что большинство моих старых друзей что-то стали чересчур тактичными и поэтому боятся нарушить мой покой, – вы понимаете, о чем я это. – Она рассмеялась горьким сухим смехом, напоминавшим птичьи крики.

Фрида уже раскаялась в том, что пришла сюда, и искала лишь какую-нибудь увертку, чтобы заговорить наконец о том, что действительно интересовало ее. Продолжать этот салонный разговор было просто жестоко по отношению к фрау фон Траттен, но как сменить тему, этого Фрида никак не могла придумать.

– Странно, но сегодня утром мне нанес визит ваш друг, – решилась она все же. – Представляете, какое совпадение! Его зовут герр Радок… Гюнтер Радок.

Оторвавшись от груды бумаг, требовавших ее внимания, фрау пристально взглянула на Фриду.

– Так вы знакомы с Пага… то есть с Гюнтером, имела я в виду?

– Он просто нанес мне деловой визит. Порасспросил кое-что о программке моего концерта, которая была обнаружена у какого-то человека. В общем, кто-то что-то там напутал. Но вы действительно знаете его? Инспектора Радока?

– О, даже очень хорошо! Он и его семья работали здесь у нас многие годы.

«Так вот значит, как служил он генералу, – подумала Фрида. – В самом прямом смысле».

– Ну, я пошла. – Фрида посмотрела на свои наручные часы. – Не смею больше отнимать у вас драгоценное время. Мне просто захотелось лично выразить вам соболезнование. Я хорошо помню генерала, несмотря на то, что наши встречи были так коротки. Это действительно был прекрасный человек.

Фрау фон Траттен вздохнула.

– Да, он был таким. И очень любезно с вашей стороны, фрейлейн Лассен, что вы пришли сюда, чтобы выразить ваши чувства. Я вам искренне благодарна за это.

Она поднялась, исполненная спокойного достоинства, которое восхищало Фриду и одновременно заставляло ее стыдиться своей дешевой хитрости. Но она все-таки что-то узнала о Радоке. Ей теперь было известно, что хотя бы кое-что в его словах было правдой.

Фрау фон Траттен протянула руку. Фрида, с жаром схватив ее, посмотрела пожилой даме прямо в глаза.

– Можно мне спросить вас о чем-то? – молвила фрау фон Траттен.

– Конечно.

– Как вы узнали о смерти генерала… Августа?.. В газетах об этом ничего не было еще, вы сами знаете… Это Пага… то есть Гюнтер… сказал вам?

Фрида почувствовала, что краснеет. Она не учла, что ей могут задать подобный вопрос. И вообще, много чего не было предусмотрено ею.

– Да, – ответила девушка. Ее голос дрожал, потому что лгать она не привыкла. – Во всяком случае, мне кажется, что это от него услышала я печальную весть. Простите, если я сделала что-то не так. Может, я нарушила ваш покой?

Фрау фон Траттен улыбнулась, не разжимая губ, и пожала Фриде руку.

– Нет, вовсе нет. Очень мило с вашей стороны, что вы пришли, фрейлейн.

Та же горничная проводила Фриду до парадной двери. Снег уже перестал падать, и на улицах появились уборочные машины. Все кругом было белым и казалось хрустящим.

Девушка направилась к центру пригорода, чтобы найти такси. Поездка сюда была не напрасной. По крайней мере, она убедилась в правдивости хотя бы части той истории, которую рассказал падре инспектор. Но что ей делать теперь с полученной ею информацией? И не совершила ли она очередную глупость, нанеся фрау фон Траттен этот визит? У нее было такое чувство, что она далеко не все сделала правильно. Хорошо бы снова вернуться к своему роялю, как и советовал ей падре. Но она знала, что не сможет поступить так. Она считала, что ей необходимо поглубже вникнуть в суть того, что происходило вокруг нее. У Фриды всегда так было. Чем бы она ни занималась: училась ли ездить на велосипеде, играть на рояле или быть шпионкой, – ее неизменно отличали решительность и целеустремленность. Она должна достигнуть совершенства во всем, за что бы ни бралась, – таково было ее кредо.

Погруженная в свои мысли, она совсем не приметила высокого худощавого мужчину в, пожалуй, слишком уж модном пальто, шагавшего ей навстречу. Поскольку она шла прямо на него, ему пришлось сойти с тротуара прямо в снег, чтобы пропустить ее.

– О, простите! – спохватилась она. – Я словно вижу сны на ходу.

– Все в порядке, фрейлейн. – Прохожий вежливо наклонил голову в мягкой фетровой шляпе. – Прекрасный день для зимних грез!

Она улыбнулась.

– Да… Пожалуйста… извините меня!

Фрида торопливо пошла вперед, и поскольку она ни разу не оглянулась назад, то и не увидела, как повстречавшийся ей по пути человек подошел к вилле фон Траттенов и позвонил в дверь. Не заметила она и трехосного «мерседеса», ожидавшего его у края тротуара, и красноносого водителя, похотливо смотревшего на нее.

Глава 9

Тротуар не был очищен от снега, и Краль, поскользнувшись, как только вышел из автомобиля, чуть было не упал. Глядя вниз на лед, покрытый снегом, как на вражескую территорию, он думал об этих лентяях, городских рабочих по уборке улиц, которые могли допустить такое.

Все становится хуже день ото дня. Кроме него, Краля, конечно.

Он увидел высокую, поразительной красоты блондинку. Она, по всей вероятности не обратив на него внимания, шла по тротуару навстречу ему с таким видом, будто ей принадлежала вся улица. Одна из этих богатых снобистских сучек, подумал Краль. Никого не замечает вокруг, даже тех, кто одевается, как он, у Книце, лучшего портного с улицы Грабен. Они полагают, что весь мир существует только для того, чтобы им было хорошо.

Но, какие бы мысли ни будоражили его, в последний момент он все же посторонился, уступая ей дорогу, и угодил в заполненную снегом канаву. И только тогда она заметила его. Признала его существование.

– О, простите! – спохватилась она. – Я словно вижу сны на ходу.

– Все в порядке, фрейлейн, – вежливо поклонился он ей. – Прекрасный день для зимних грез!

«Вот бы устроить ей маленький допрос на Морцинплац!» – подумал он. Но сейчас не время предаваться обидам.