Время волка

Подойдя к мейсенской вазе, стоявшей на столе в холле, оберштурмбаннфюрер Краль поправил цветущие ветки конского каштана, высовывавшиеся так далеко, что мешали проходу. Он, наверное, на всю жизнь обречен исправлять ошибки других.

Маман жила в комнате, служившей раньше детской и кабинетом для выполнения домашних заданий, но превращенной теперь в изысканный, богато убранный дамский будуар. Постучав в дверь, он вошел, не ожидая ответа. Она полулежала на кровати на обшитых кружевом подушках. Радио было включено, шла передача «Утренние мелодии». Хрустальную пепельницу, стоявшую у кровати, заполняли окурки. Из ее рта торчала сигарета, и пепел падал на покрывало. На столике у кровати стояла чашка горячего кофе.

– Дражайшая маман, хорошо ли вы спали?

Она вздрогнула от слова «маман», как от удара, считая его слишком офранцуженным, но Краль проигнорировал это. Подобное обращение стало для него своего рода ритуалом.

– Доктор сказал, что вы выглядите гораздо лучше. Может быть, съездим после обеда в «Пратер»?

– Мне нравится здесь, – рявкнула она. – Сколько раз повторять тебе это? Мне хорошо тут! Тепло! Я старая женщина и хочу тепла! Ты понимаешь?

Он ненавидел ее манеру говорить, ненавидел то, как произносит она его имя Артур – с твердым немецким «t» вместо мягкого английского «th», как это делают его новые знакомые. Он смотрел на ее мясистое опухшее лицо, острые глазки и складки жира на подбородке, нечесаные волосы и свисающую с губы сигарету и… ненавидел ее. И тут же ощутил угрызения совести за столь постыдное отношение к близкому ему по крови человеку.

И так – каждый раз. Но он уже привык ко всему этому.

– Ну конечно, маман, вам же лучше знать! – Сделав над собой усилие, он похлопал ее по жирной руке, лежавшей на покрывале. – Не придавайте значения моим словам. Вы имеете полное право самой решать, что и как делать вам. Поправляйтесь же.

Теперь ему предстояло самое трудное, но, пересилив себя, он поцеловал осторожно ее в щеку, что означало конец свидания.

– Оревуар, маман!..

– Я не понимаю, за что мы воюем. За то, чтобы ты, где надо и не надо, кидался французскими и английскими словами?

Он закрыл за собой дверь, все еще слыша ее сердитое ворчанье. Все это так привычно!

Дорогая моя старушка!..

Трехосный «мерседес» ожидал его у двери. Садясь в него, Краль почувствовал спиной холод от обитого кожей сиденья. Сколько раз он приказывал этому придурковатому водителю прогревать кабину, прежде чем подавать ему машину. Все бесполезно. У него между ушами не было ничего, кроме волос!

– В морг, унтер-офицер!

Водитель хмыкнул, посмотрел на своего начальника в зеркало заднего вида и повторил приказ на их глупом венском диалекте. Отказываются говорить на хохдойче – подлинно немецком языке! Это просто бесило Краля.

Они быстро домчались до главного госпиталя, расположенного на Альзерштрассе. Краль приказал водителю ждать его.

– И держи печку включенной, – добавил он. – Чтобы в машине было тепло, когда я вернусь.

Он, пользуясь указателями, прошел в морг. Дежурил Манкович, человек столь малых размеров, что казался совсем крошечным. Толстые линзы очков без оправы так увеличивали его глаза, что они походили на лягушачьи. Он всегда был в одном и том же халате – впрочем, то могли быть и разные халаты, только испачканные вот совершенно одинаково. Пришедшая Кралю в голову подобная мысль по какой-то неясной причине угнетала его.

– Холодно! – как всегда, произнес вместо приветствия Манкович.

– Да, – согласился Краль. – Мне нужно посмотреть тело.

– А я и не думал, что вы приехали сюда на чашку чая, оберштурмбаннфюрер. – Манкович, рассмеявшись своей остроте, обрызгал слюной рукав пальто Краля.

– Мне нужен фон Траттен. Пожалуйста, проведите меня к нему.

– А, этот старик! Мало что можно увидеть там. Пуля, выпущенная из пистолета калибра 7,65, выбила из него все мозги.

– Проводите меня к нему.

– Иначе и быть не могло: старик ведь сунул ствол себе в рот, – продолжал развивать тему врач. – Сообразил-таки своей башкой, как провернуть все это.

– Мне нужно тело, Манкович!

– Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер!

Краль проследовал за врачом в судебно-медицинское отделение морга 2B. «Они уже закончили возню с телом фон Траттена», – подумал Краль.

Манкович сначала окинул взором мраморные столы. Краль проследил его взгляд. Один из хирургических столов еще не успели вымыть после последнего вскрытия. По жемчужно-белой поверхности были разбросаны куски розовой ткани.

Потом врач указал на ряды четырехъярусных полок у дальней стены:

– Он где-то там. В новом поступлении.

Просмотрев несколько бирок, привязанных к ручкам полок, Манкович потянул за одну из них. Полка открылась. Внутри, завернутое в моющуюся промасленную ткань, лежало тело.

– Вот он, – сказал врач, но стягивать с тела ткань не стал.

– Хорошо. Вы можете идти.

– Как прикажете.

Когда дверь операционной закрылась, Краль стянул покрывало. Манкович оказался прав: смотреть было не на что. Страшные раны в голове и животе не испугали его: из-за особенностей своей работы он столь часто встречался с такими вещами, что стал равнодушным к подобному зрелищу. Однако, созерцая раны на этом именно теле, оберштурмбаннфюрер поймал себя на том, что улыбается. Пусть с тех пор прошло уже много времени – возможно, даже слишком много, – но настал наконец такой день, когда он может лицезреть, к вящему своему удовольствию, этого знаменитого генерала фон Траттена мертвым.

С того достопамятного события минуло ровно пять лет. Срок немалый, подумал Краль. Они с генералом никогда не встречались. И к тому же не переписывались. И тем не менее по каким-то причинам генерал – этот мстительный, злобный и подлый старик – совершил по отношению к нему оскорбительный, жестокий поступок. Это произошло, когда Краль стал кандидатом в члены престижного жокей-клуба. Он страстно желал вступить туда. Весь высший свет собирался здесь, и, кроме того, само упоминание о членстве звучало чертовски здорово! Он так хотел стать членом этого клуба, буквально истомился по этому! Его устремлениям вполне соответствовало и присвоенное ему воинское звание: он уже тогда, пять лет назад, был майором. Но хотя он и попал в список кандидатов, его так и не выбрали в тот раз.

Это был тяжелый удар, грубая пощечина. Краль мог бы разогнать весь этот клуб, но по этому пути не пошел. Вместо этого он поставил перед собой задачу выяснить, кто же воспрепятствовал его вступлению в члены клуба. И то, что он узнал, вполне объясняло испытываемое им чувство ненависти к фон Траттену. У Краля имелся в жокей-клубе свой осведомитель, сторонник его принятия в члены клуба. Он-то и рассказал, какую кампанию развернул фон Траттен, чтобы лишь забаллотировать кандидата из СД. Направленная против Краля акция была осуществлена по всем правилам. Как только не называли его! Не удовлетворившись тем, что причислил Краля к нуворишам, генерал раскопал нечто страшное – факт незаконного рождения претендента на членство в клубе. Боже, подобной наглости Краль уже не мог выдержать. И поклялся тогда же, что фон Траттен поплатится за это. И час возмездия настал.

Тело было нагим, только на большом пальце левой ноги болтался привязанный к нему коричневый кусочек картона с именем генерала. Пенис и мошонка покойного выглядели жалко, как выхолощенные. Ноги, тонкие, со вздувшимися синими венами, напоминали палки. Сохранилась только одна половина лица.

Краль распахнул свое серое пальто, открыл молнию на ширинке, вытащил член и запустил дугой горячую струю мочи прямо на то, что осталось от головы фон Траттена. Делал он это достаточно долго, потому что не ходил в уборную утром после того, как узнал о смерти генерала. Это было, наверное, самым счастливым мочеиспусканием оберштурмбаннфюрера Краля за всю его жизнь.

Закончив, он застегнул молнию на брюках, задвинул полку на место и вышел, чувствуя себя помолодевшим и освободившимся от нескольких лишних фунтов.

Водитель ждал, сидя в «мерседесе» с покрасневшим носом, когда Краль соизволит покинуть сие медицинское учреждение. И, дождавшись, спросил:

– Теперь в управление, оберштурмбаннфюрер?

Краль помолчал какое-то время, наслаждаясь своим триумфом. И лишь после того, как водитель повторил свой вопрос, кивнул утвердительно.

В кабинете на столе из розового дерева лежали последние оперативные сводки служб СД и гестапо со всего рейха. Он, следуя обычной практике, должен был бы прежде всего просмотреть эти материалы и уже затем приступать к другим делам. Но его взгляд наткнулся на записанный телефонный разговор с пометкой: «Кодовое имя – Хаммер»[1].

Прекрасно! Наконец-то и Хартман дал о себе знать, этот тип не очень-то любит докладывать о своих делах кому бы то ни было: отпусти его от себя на задание, и не добьешься от него ни слова. Он считает, что все знает лучше, чем работающие здесь, в управлении, сотрудники. Но оберштурмбаннфюрер тем не менее держал его при себе, потому что, говоря откровенно, лейтенант Хартман был самым лучшим оперативником из всех находившихся в подчинении у Краля. Исполнять приказы может всякий, сила же Хартмана заключалась в том, что он не только исполнял их, но и верил в непогрешимость спускаемых сверху распоряжений.

Сообщение от Хартмана было получено по частной, засекреченной линии в два часа ночи.

«Оперативник назвал себя Хаммером, – написал шифровальщик. – Адресовано Катце[2]».

Краль каждый раз напрягался, когда слышал или читал кодовое имя, которым наградил его Хартман. Это еще одна странность лейтенанта – нежелание использовать настоящее кодовое имя Краля – Кениг[3].

«Текст сообщения, переданного только один раз: „Строительство идет полным ходом. Хаммер, он же – Молоток, готов загнать последний гвоздь“. Дежурный по связи, будучи новичком, засомневался в правильности сделанной им записи и попросил повторить сообщение, – говорилось в докладной записке, составленной старшим офицером-связистом. – Однако агент под кодовым именем Хаммер ответил лишь: „Передайте Катце, чтобы подобрал себе новых рабочих мышей“, – и тотчас повесил трубку. Продолжительность разговора – двадцать семь секунд».

Краль потер тонкий листок желтой бумаги большим и средним пальцами, как проделывают это банковские кассиры с купюрами, дабы убедиться, что в руках у них не фальшивые деньги. Осторожный парень этот Хартман! Можно подумать, что он передает сообщение из Лондона, а не из какого-то Клагенфурта в Южной Австрии, куда его командировали с заданием внедриться на завод, где были отмечены случаи саботажа. То была довольно запутанная и к тому же еще и весьма длительная история. Многие неполадки с самолетами «мессершмитт» вели к карбюраторному заводу в Клагенфурте, что и потребовало провести расследование. Это была идея Краля – послать на оборонное предприятие Хартмана, чтобы он на месте разнюхал что к чему. И выяснил, что это было: просто ли брак, или же саботаж? Уже трое пилотов погибли из-за негодных карбюраторов, и, что еще более важно, три самолета вообще пропали без вести. Из сообщения Хартмана явствовало, что миссия по внедрению на завод уже близка к успешному завершению. Кралю в ближайшее же время может потребоваться помощь Хартмана. Не исключено, что даже скорее, чем он думает. Если только предчувствия насчет фон Траттена его не обманывают.

Краль никогда не работал, полагаясь на инстинкт. Его метод включал в себя углубленное изучение всего, что имело какое-то отношение к полученному им очередному заданию, и применение дедуктивно-логических построений. Концепция же интуитивного мышления была так же далека от него, как язык суахили. Однако, несмотря на это, в данный момент Краль был буквально ослеплен вспышкой интуиции, целиком захватившей оберштурмбаннфюрера и потрясшей его до глубины души. Он уверовал в то, что дело фон Траттена вырастет во что-то громадное. Громадное и скандальное. В нечто такое, что сделает предоставление ему виллы в Пенцинге вопросом лишь нескольких недель, а не лет. Но для того, чтобы осуществить свой замысел, он должен иметь под рукой Хартмана. Лейтенант сейчас более полезен в Вене, нежели в Клагенфурте, где он вылавливает саботажников. И не важно при этом, сколько еще взорванных самолетов грохнутся на землю. Это – проблемы Геринга. Пусть этот надутый толстозадый тип хотя бы раз займется своими прямыми обязанностями.

Краль вынул папку для телеграмм, быстро набросал срочное сообщение Хартману и позвонил в колокольчик, вызывая адъютанта. Чудненько! Он уже позаботился обо всем. Так что теперь можно будет и выпить чашку крепкого черного кофе. Часы показывали только 10.17, а он уже успел проделать в это облачное мартовское утро кое-что такое, что должно в ближайшем будущем принести свои плоды.

Тогда Краль не знал еще, насколько хорошо все пройдет.

Глава 5

Проснувшись в своей странной квартире, Радок не сразу смог понять, куда занесла его судьба. Он жил здесь уже более года, но так и не привык к своему обиталищу. Впрочем, теперь уже все квартиры казались ему странными. Они с Хельгой занимали большую квартиру в Унгаргассе. Она содержала ее в образцовом порядке, и он, со своей стороны, старался, поскольку это было возможно, помочь ей в ее хозяйственных делах.

У него во рту и в желудке было гадко после вчерашнего бренди, который он выпил, чтобы успокоиться хоть немного. Перед его взором все еще стоял только что виденный им сон. Они с генералом катались на яхте на озере Винервальд, как вдруг разразилась гроза. Генерала сильно ударило гиком в голову, и он потерял сознание. Но молодой Гюнтер Радок, он же – Паганини, спас положение, схватив румпель из красного дерева и не дав яхте перевернуться. Когда он привел суденышко целым и невредимым к берегу, там уже собралась целая толпа завсегдатаев гостиницы «Гастхауз цум Зее», которые приветствовали его, как героя. А генерал, придя в себя, приступил на борту своей пятнадцатиметровой яхты «Принципия» к обряду посвящения Радока в рыцари.

– Объявляю тебя святым Паганини, покровителем скрипачей и моряков! – возгласил он, пребывая все еще в состоянии некоего транса от удара по голове, к коему добавился и чай с ромом. – Можешь отныне ходить теперь на моей яхте первым помощником!

У Радока ломило в висках с похмелья. Перевалившись через пустую бутылку, он встал с кровати и направился в кухню, выкинув по пути из головы все сентиментальные воспоминания. Там, заставив себя выпить чашку эрзац-кофе, проглотил вместо завтрака черствую булочку.

Через десять минут, умывшись холодной водой и аккуратно причесавшись, Радок в мешковатом твидовом костюме вышел из старого дома и зашагал в сторону Шоттенринга, где располагался его инспекторат.

«Начни с того, чем это завершилось, – сказал он себе. – Копни поглубже вокруг Цезака, с тем чтобы выяснить, почему они с генералом погибли вдруг вместе в том переулке».

В голове все время крутилась какая-то мысль. О каком-то деловом звонке. Боже мой, так вот оно что: Ирена! Когда он вернулся вчера поздно домой, то обнаружил на двери записку. Ирена просила позвонить ей утром. По-видимому, стряслось что-то важное.

И вот это утро настало. А он с трудом передвигал ноги, бредя по булыжной мостовой. Лишь через несколько кварталов Радок начал постепенно приходить в себя. Кровь энергичнее заструилась в его жилах, отдаваясь шумом в голове. С канала потянуло холодным ветром. Он засунул руки в карманы пальто и снова нащупал там программку, которую носил почему-то с собой Цезак.

Насчет Ирены он явно что-то напутал: едва ли жена его брата стала бы беспокоить своего деверя по делам. И он должен был позвонить не ей, а этой Лассен, пианистке. Это-то и пытался он вспомнить нынешним утром. Но его мыслительный аппарат работал сегодня со сбоями, и только сейчас Радоку удалось установить наконец, кому же все-таки надо было сделать первый звонок.

В следующем квартале имелось почтовое отделение с телефонной будкой и справочником. Ему повезло: в книге были указаны и имя Лассен, и ее адрес. Проживала она неподалеку отсюда.

«И о чем же ты собираешься ее спросить, дружок? О ее поклонниках? Не помнит ли она одного из них – среднего роста, с темными волосами, чеха по национальности?..» К чертям. Это уж слишком все неопределенно. Радок ненавидел далекие подходы: они означали отсутствие конкретных данных. Что, кстати, полностью соответствовало создавшейся ситуации. Единственное, что было известно ему, так это то, что на нем висели два мертвых тела, одно из которых принадлежало человеку, которого он любил больше, чем родного отца. Человеку, который предпочел снести себе голову, чем быть арестованным. И Радоку теперь предстояло выяснить, почему он решил поступить именно так.

Ему сразу стало легче идти. Снова у него появилась цель. Он двигался в правильном направлении. Отголоски сегодняшнего сна все еще сохранялись в его голове, он до сих пор ощущал внутреннюю дрожь, вспоминая, как впервые в жизни взял в руки румпель яхты, потеряв, так сказать, невинность. Если пройти немного вперед, то можно увидеть парусную лодку, которую он держал на причале по ту сторону канала. Назвал ее Радок «Принципия-II». Хотя то была небольшая одноместная лодочка, он испытывал огромное удовольствие, плавая на ней. Она напоминала ему те счастливые дни в Хитцинге, когда он все еще считал себя равным таким людям, как фон Траттены, а не их лакеем.

Через каких-то пять минут Радок уже входил в узкий, мощенный булыжником переулок, где его приветствовали жилые строения в стиле барокко, стоявшие плотно, как кроличьи клетки. Подобные дома снова начали входить в моду у среднего сословия и нуворишей. В переулках, где стоят такие здания, почти не бывает уличного движения: ни автотранспорта, ни пешеходов. Он нажал кнопку у таблички с надписью «Фрида Лассен» и услышал в ответ изнутри легкий разряд статического электричества в аппарате интеркома. Но когда Радок толкнул дверь, она все еще была заперта, и ему пришлось позвонить снова. На этот раз из помещения донесся дребезжащий звонок, и парадная дверь отперлась. Поднявшись по широкой лестнице, Радок сразу нашел ее квартиру. И только он поднял руку, чтобы постучать, как дверь сама отворилась.

Открыла ее блондинка-пианистка: горничных здесь вроде бы не было. Она выглядела точно так же, как и на сцене. Это была самая красивая женщина, которую Гюнтер Радок когда-либо видел. За ее спиной простиралась квартира. Комнаты – в стиле барокко, с низкими потолками. Паркет, ковры. И двери, ведущие в другие помещения.

– Да? – У нее был низкий голос, такой же холодный, как и светлые ее волосы.

Радок очнулся.

– Прошу простить меня. Я просто в восторге от вашей чудной квартиры!

Шея у него вспотела сзади. И это – в прохладный мартовский день! Лассен смотрела на него подозрительно и со страхом.

– Мое имя – Радок… Инспектор Радок.

Он показал ей свое удостоверение, но это не ослабило ее страха и подозрительности и вроде бы даже усилило их. Она была не из тех женщин, которые могут скрывать овладевшее ими чувство подозрительности. Ее беспокойство росло, щеки и шея покраснели. Но она продолжала молчать. Это был хороший признак. Многие на ее месте начали бы глупо шутить – говорить, например, что наконец-то их поймали за неоплаченный парковочный талон, – или дрожать всем телом, пытаясь припомнить, что бы такое совершили они, что могло быть поставлено им в вину.

– Вы позволите мне войти?

Она посторонилась, и он, проходя мимо нее, обратил внимание на ее пальцы – не такие длинные, какие должны быть, согласно общепринятому мнению, у пианистов. Это были крепкие руки. Хорошие, сильные и достаточно длинные все же для того, чтобы Лассен сумела достичь такого успеха. Было ясно, что всем, чего добилась она, пианистка обязана в первую очередь своему трудолюбию, а не врожденным качествам. Радок всегда гордился своей способностью делать глубокие выводы на основе одних лишь наблюдений. Не задаваясь более вопросом о том, было ли у него алкогольное отравление или нет, он был счастлив убедиться, что его голова, несмотря ни на что, по-прежнему работает отлично. Она была в халате. Кофе, судя по запаху, настоящий. На обеденном столе в комнате лежали приготовленные на завтрак булочки. Газета раскрыта.

Радок шагнул уверенно в комнату, будто не раз уже бывал в этой квартире, и, выбрав стул, уселся, не дожидаясь приглашения.

– Не возражаете, надеюсь? – сказал он только.

Она, продолжая стоять, кивнула ему.

– Я был на вашем концерте, фрейлейн Лассен. Он произвел на меня огромное впечатление, я был просто тронут вашей игрой!

Она, услышав этот комплимент, улыбнулась с трудом и отвесила ему легкий поклон.

– Но, – промолвила она наконец, – вы пришли ведь не затем, чтобы расточать в мой адрес похвалы?

– К сожалению, вы правы: я действительно пришел не затем, чтобы говорить с вами о вашей игре на рояле. – Он вытащил из кармана пальто программку с ее автографом. – Узнаете это?

Она взяла программку, открыла ее, просмотрела бегло и протянула ему обратно.

– Это программа моего концерта, состоявшегося на прошлой неделе, – сказала Лассен, пожимая плечами.

Радок не шелохнулся: он не собирался забирать у нее программку.

– А теперь переверните ее.

Она так и сделала. Он думал, что у нее на лице появится жесткое выражение. И ошибся. Маска холодности слетела с нее, и он увидел лицо испуганного ребенка.

– Это мой автограф. Я раздаю их дюжинами после каждого концерта.

Радок облизнул губы.

– Вы знаете этого парня?.. Может, запомнили что-то, подписывая эту программку?.. Хоть что-нибудь, относящееся к человеку, обратившемуся к вам за автографом?

– Нет, ничего не помню. – Ее волосы всколыхнулись, как океанская волна, когда она отрицательно качнула головой. – Не имею ни малейшего представления о том, кому именно дала я этот автограф. – У нее вырвался нервный смех. – А в чем дело?

Радок взял у нее программку.

– Прошедшей ночью произошло неприятное событие. Человек, у которого была эта программка, некий господин Ян Цезак, застрелен. Он был дельцом с черного рынка.

Пока Радок говорил, Фрида Лассен имела возможность сменить свою маску. И он видел теперь полуулыбку на грустном лице. Она так и не присела.

– Простите меня за причиненное вам беспокойство, фрейлейн, – произнес он, поднимаясь со стула. – Если вспомните вдруг что-нибудь об этом парне или что-то такое, что могло бы помочь нашему расследованию, позвоните, пожалуйста. Спросите Радока… Буду ждать звонка в любое время дня и ночи.

– Но я ведь ничего не знаю, кроме имени, – проговорила она извиняющимся тоном. – Они называют мне свое имя, и я, как правило, пишу каждому один и тот же текст. Люди ко мне подходят все время разные. Я ни разу не видела одно и то же лицо дважды, но если бы даже и увидела, то не узнала бы его. Оно и понятно: после концерта я так устаю, что уже не замечаю ничего вокруг.

Радок понимающе кивнул и вдруг обнаружил, что находится совсем близко от нее и до него доходит ее аромат – сладкий и экзотичный. Он никогда не ощущал такого запаха, но он шел ей, так же, как и зеленый халат из атласа, в который она была одета.

– А теперь, когда я вынужден распрощаться с вами, вы сможете вернуться к вашему кофе. Пахнет он недурно.

Она, не прореагировав на этот намек, проводила его к двери. Созерцая ее круглую попку, двигавшуюся под блестящей мягкой материей, Радок с трудом удержался от того, чтобы обнять ее. Он не отличался самоуверенностью или напористостью в подобных делах. После Хельги у него не было ни одной женщины. Целый год он прожил без секса, даже без мастурбаций. Он убеждал себя, что может обойтись без него, тем более что секс приносит столько забот.

И вот он, как старый сластолюбец, крутится возле попки молодой женщины. Несмотря на свой обет безбрачия и безупречную репутацию, идет сзади чуть ли не вплотную к ней. Смотрит жадно на каждую половинку и пролегшую между ними ложбинку.

– Мне очень жаль, что я так и не смогла ничем вам помочь.

Повернувшись к нему раньше, чем он ожидал, она протянула ему руку. Радок, взирая все еще зачарованным взглядом на ее бедра, почувствовал вдруг, как краска стыда заливает ему лицо, а ноги дрожат, словно у школьника на первом свидании.

Слишком много всего для первого раза, подумал он, выходя на улицу. И что-то там есть. Полицейские могут визитом своим взволновать хоть папу римского, но в первоначальной реакции Фриды Лассен было нечто большее. Более глубокое. У Радока появилось такое чувство, будто у этой молодой женщины куча проблем.

«А может быть, ты только надеешься на это? – сказал он себе. – Тебе просто хочется, чтобы у нее были неприятности, и ты, таким образом, смог бы потом выступить перед ней в роли благородного рыцаря-спасителя?.. Да, может быть, оно и так. Но разве это преступление? Проступок, за которым следует наказание?»

Совесть Радока всегда давала знать о себе, когда он оказывался в сложной ситуации. Она была тут как тут по утрам у его кровати, хихикая над ним, бедным дурачком с глазами, в которых стояли слезы. А иногда она проникала и внутрь его и, леденящая душу, как смерть, терзала его и там.