На рассвете зверей

Для кого-то она оказывалась благополучной. Для кого-то – нет.

Но такова была жизнь. И когда наблюдавший за озером старик заметил на берегу подозрительное копошение – густые папоротниковые заросли словно взбесились, мелькая то тонким гибким хвостом, сплошь усеянным двуцветной роговой щетиной, то пернатым боком подозрительно знакомой рыжевато-коричневой расцветки – он не ощутил ни злости, ни раздражения: мир изменился без его на то желания, но что поделать? Мир меняется постоянно, нравится нам это или нет, поэтому проще уж воспринимать все как есть… и затаиться на месте, надеясь, что тебя не заметят. Все же для любого нормального животного лучший бой – тот, которого удалось избежать, а этот старик уже был далеко не так молод, чтобы грудью встречать все жизненные неприятности, оставаясь бодрым и полным сил. Возможно, если бы новоявленный пришелец сумел благополучно задрать свою жертву, он никого и не заметил бы, отвлекшись на утоление голода… но, увы, выскочивший из зарослей иглистый динозаврик с истошным криком помчался вверх по склону и едва не наступил на неподвижного старика, после чего вывалившийся следом молодой килеск не смог не обратить внимание на раздраженно рявкнувшего сородича и, вспушив оперение, тут же разразился угрожающими воплями!

Делать нечего – пришлось отвечать. Старый ящер находился выше по склону и был почти вдвое крупнее юнца, поэтому постарался принять как можно более угрожающую позу, максимально раздувшись и растопырив передние лапы, чтобы казаться еще больше. Возможно, случись это часа на два раньше, его блеф и удался бы – в предрассветных сумерках не так хорошо видно залысины в оперении и повисшую плетью лапу – но, увы, предательское солнце уже хорошо осветило все его внешние недостатки, так что молодой килеск, почувствовав себя увереннее, расхохорился и ступил на склон, явно собираясь добраться до противника и проверить его в настоящем столкновении.

Таким, как он, безземельным самцам терять было нечего: без своей территории у него не будет ни постоянного доступа к пище, ни возможности спариться с самкой, поэтому первые несколько лет жизни килески старались во что бы то ни стало отбить наделы у старых, больных или просто незадачливых соплеменников, таким образом не позволяя неполноценным животным долго оставаться «у власти». Везло не всем, везло не сразу – бывало, что только к концу репродуктивного возраста килеск мог наконец-то вступить в размножение и оставить долгожданное потомство! – поэтому поначалу могло показаться, что молодому ящеру несказанно повезло: слабый, дряхлый, искалеченный! Да что он может? Да разве он посмеет угрожать ему, полному сил и желания наконец-то стать по-настоящему взрослым?..

Не смог, конечно. Посмел, но не смог. Противостояние вышло коротким и жестоким: едва поняв, что юнец отступать не собирается, старик отчаянно ринулся в атаку и даже сумел, воспользовавшись разгоном вниз по склону и собственным весом, заставить противника на несколько мгновений потерять равновесие – однако то был лишь сиюминутный перевес, не сказавшийся на исходе схватки, и вот уже, извернувшись, молодой килеск яростно укусил врага, вспоров кожу на его плече и окрасив мягкие перья свежей кровью. Рана была незначительной, но это и был способ ведения боя, которому следовали килески: не слишком массивные и мускулистые, они даже во время охоты редко наносили серьезные раны, предпочитая не убивать добычу сразу, а постепенно изматывать ее, ослабляя за счет потери крови. Примерно таким же образом современные волки охотятся на лосей, а комодские вараны – на водяных буйволов, поэтому и с себе подобными килески поступали примерно так же, как с особо упрямой добычей, атакуя ее раз за разом и не давая ни минуты покоя. Длиться такая «охота» могла довольно долго, но рано или поздно терпеливый хищник добивался своего, и спустя полчаса после начала противостояния старик все-таки уступил, чтобы, прихрамывая, заковылять вдоль склона. И еще долго-долго его провожали резкие победные вопли ликующего юнца: он справился! Он наконец-то победил!..

Да, победил. В этой конкретной схватке. Ну, а то, что победа оказалась пирровой… собственно, кто бы ему сказал, что старый килеск и сам оказался незваным гостем на чужой земле? Что воспользовался временным отсутствием настоящего хозяина, отсеченного от остальных своих владений разлившейся рекой и бурными крокодильими свадьбами? Паводок смыл все территориальные метки, лишил запаха глубокие борозды на коре деревьев – кто мог теперь сказать, оставлены те были сезон или же десять сезонов назад? Молодой килеск был неопытен, поэтому действовал лишь согласно инстинктам, не оглядываясь на прошлые неудачи: он, конечно, осторожничал, исследуя незнакомую для него территорию, но уж никак не ждал, что спустя всего пару недель, вброд перейдя успокоившуюся реку, сюда явится настоящий хозяин этих земель, матерый великан с великолепным гребнем, визуально делавшим его голову почти вдвое крупнее, чем та была на самом деле. Шкуру его покрывали ужасные шрамы, самый заметный из которых виднелся на нижней челюсти, но в движениях животного не было ни намека на слабость, ни капли неуверенности – он пришел, чтобы покарать вторженца. Он не собирался отступать.

И юный захватчик, после десяти минут безуспешных запугиваний осознав, что с таким врагом ему уже не справиться, развернулся и побежал – а его враг мчался за ним по пятам, словно вестник самой смерти. Размениваться на полумеры было явно не в его стиле, так что он бы прогнал чужака до самой границы территории, вышвырнул бы его, как котенка, со своей земли… но обстоятельства сложились таким образом, что первая же встреча юнца с серьезным противником стала для него последней: во время своего отчаянного бегства он запнулся о древесный корень и неловко шмякнулся оземь, упустив всего несколько драгоценных секунд. Несколько секунд! – но этого хватило, чтобы преследователь буквально обрушился на него сверху, без лишних предисловий схватив нарушителя границ за шею и одним резким движением головы сломав ему позвоночник.

Последний предсмертный хрип – и тело молодого килеска вытянулось на влажной земле, после чего победитель еще какое-то время неподвижно стоял рядом, отдыхая после неожиданного забега и то одним, то другим глазом рассматривая свою жертву: не двинется ли, не дернется? Лишь после того, как он убедился, что туша у его ног окончательно и бесповоротно мертва, он прижал ее задней лапой к земле и, опустив морду, принялся рвать тонкую кожу на брюхе добычи. То, что у его «обеда» были перья по всему телу и такой же гребень на голове, как у него самого, килеска не смущало: перед ним было мясо, свежее и вполне аппетитно выглядящее, так что оставалось только раскроить его на куски и как следует набить желудок.

Что же касается самки антраколестеса, то она не замечала исчезновения своего покровителя до начала следующей ночи, пока, выбравшись из своего гнездышка, с чем-то вроде удивления не уставилась на освещенную лунным светом землю, которую уже не загораживал вздымающийся в мерном дыхании бок. Мир изменился и для нее, но осознала ли она это, придала ли какое-то значение? Вряд ли. Оцепеневшему от старости мозгу просто не хватало сил, чтобы отметить столь глобальную перестройку, так что все выделенные ей до рассвета несколько часов старушка-антраколестес в прежнем ритме собирала свою мягкотелую пищу, методично исследуя опустевшее логово, после чего все так же неторопливо вернулась в гнездо, когда яркое солнце заставило ее подслеповато прищуриться и еле слышно фыркнуть, пошевелив обломанными усами.

Мир изменился, но крошечное млекопитающее было слишком незначительным его элементом, чтобы как положено отреагировать на подобные перестановки декораций: будто маленькая песчинка, она проскользнула меж жерновов судьбы, сохранив свой привычный образ жизни – кто знает, кого она еще она переживет?

Кто знает, сколько еще продлится ее нехитрое существование, застывшее вне потоков неумолимого времени?..

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Дриолестиды (Dryolestidae, «древесные воры») – отряд млекопитающих, родственный (по другим данным – предковый) последнему общему предку сумчатых и плацентарных млекопитающих. Возникнув в юрском периоде, окончательно вымерли дриолестиды в раннем миоцене, через сорок пять миллионов лет после исчезновения динозавров. Предполагается, что многие виды дриолестид вели древесный образ жизни и питались преимущественно насекомыми и другими беспозвоночными.

Антраколестес (Anthracolestes, «угольный разбойник») – род дриолестид, старейший из известных. Длина черепа животного составляла всего около полутора сантиметров, размером оно было с землеройку. Предполагается, что антраколестес питался насекомыми и, вероятно, вел преимущественно наземный образ жизни.

Килеск (Kileskus, «ящерица») – род тероподов из семейства процератозаврид (Proceratosauridae, «первые рогатые ящеры»), родственного тираннозавридам и являющегося наиболее примитивным в линии, ведущей к настоящим тираннозаврам. Животное по разным оценкам достигало 3—5 метров в длину, 1—2 метров в высоту и весило около 100—250 килограммов; один из крупнейших представителей семейства. Как и все процератозавриды, килеск отличался сравнительно легким телосложением и, вероятно, имел костный гребень на носу, подобный тем, что обнаружены у его ближайших родственников; также предполагается, что процератозавриды были покрыты примитивным оперением, как их ближайший родственник – китайский дилун.

Синьцзянхелис (Xinjiangchelys, «черепаха из Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая») – род скрытошейных черепах. Длина черепа составляла около 4 сантиметров, длина панциря – до 25 сантиметров. Предположительно, черепаха вела водный образ жизни и питалась крупными беспозвоночными и мелкими позвоночными, которых хватала из засады.

На ступеньку ниже неба

164 миллиона лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современного Китая, Внутренняя Монголия

Когда-то давно (примерно два месяца назад) молоденькую самочку агилодокодона, только что покинувшую родительское гнездо, едва не постигла беда: замешкавшегося зверька, готовящегося к прыжку с ветки на ветку, чуть не схватил пролетавший мимо жэхэлоптер, птерозавр с такой огромной и широкой пастью, что могла бы заглотить пушистую малютку целиком! Агилодокодон спаслась буквально чудом – в последний момент она передумала испытывать судьбу и, развернувшись, уже готовилась припустить обратно к стволу дерева, когда поток зловонного, отдающего рыбой дыхания и щелкнувшие прямо за спиной челюсти едва не довели ее до сердечного приступа… и не заставили, потеряв равновесие, рухнуть вниз.

Полет был страшным, но, к счастью, коротким: он завершился на ближайшей ветке и обошелся незадачливой самочке всего-то в пару сломанных ребер – жэхэлоптер, явно решивший перекусить неосторожным зверьком на сон грядущий, не стал совершать второй заход, – так что эта первая самостоятельная вылазка завершилась относительно благополучно… но с тех пор малютка-агилодокодон заделалась страшной храпуньей! Нет, обычно-то она была удивительно молчалива – ни один жучок так и не услышал ее приближения прежде, чем она хватала его своими мелкими острыми зубами! – но вот ночью, как только насытившаяся самка полностью расслаблялась, ее обычно беззвучное дыхание превращалось в тихую посвистывающую мелодию, человеческому уху наверняка показавшуюся бы даже приятной…

А вот ее самца, с которым она образовала пару всего-то два дня назад, рулады подружки просто-таки выводили из себя!

Прошлым утром ему повезло – он провалился в царство снов прежде, чем его пассия, уделившая больше времени приглаживанию и расчесыванию своего роскошного полосатого хвоста, – а вот под вечер, когда биологические часы уже начали потихоньку расталкивать дремлющее сознание, свистящая какофония ворвалась в его уши подобно звонку будильника, заставив недовольно прикрыть мордочку передними лапами и раздраженно, будто отпихивая надоедливых братьев и сестер, дернуть задними. Поскольку дупло, в котором устроила себе дом самка агилодокодона, было довольно тесным, даже таким маленьким зверькам волей-неволей приходилось спать вплотную, буквально переплетаясь своими изящными тельцами, и потому пинок молодого самца пришелся хозяйке гнезда аккурат под дых, заставив поперхнуться, почмокать, перевернуться на другой бок… и засопеть дальше, но на этот раз потише.

Какое счастье. Еще с полчаса абсолютного покоя.

И самец-победитель, не открывая глаз, сладко зевнул, устраиваясь поудобнее.

Агилодокодоны были ночными существами – их огромные черные глаза превосходно различали предметы даже при таком низком уровне освещенности, что человеку бы показался кромешной тьмой, – поэтому обычно выходили на промысел часа через два после заката, когда вечернее небо над поросшими лесом холмами окрашивалось в индигово-синий, а из-за крутых склонов дымящейся цепочки вулканов медленно и величаво выплывала огромная луна. В отличие от лесов нашего времени, в этих еще не появились крупные летающие хищники – жэхэлоптер, самый большой из всех, был скорее аналогом рыбоядной скопы, чем ястреба-тетеревятника, – да и с четвероногими древесными охотниками тоже не особо заладилось… но перебороть привычки, которым миллионы лет от роду, оказалось не так-то просто: перейдя в когорту ночных существ с воцарением крупных рептилий, млекопитающие продолжали сохранять верность своему выбору даже в таких уникальных экосистемах, где прямой необходимости в подобном поведении не было.

Да что уж тут говорить, если из семи братьев и сестер молодой самочки только одному не повезло спуститься слишком низко и стать жертвой охотившейся педопенны, хищного динозавра размером с голубя, что подпрыгнула и схватила маленького зверька раньше, чем тот почувствовал опасность! Остальные двое неудачников померли без «помощи» хищников: один погиб от пневмонии, для другого не нашлось спасительной ветки, как для его сестры, и он разбился насмерть при падении на землю. Итого – выжило больше половины от общего числа детенышей, а учитывая, что прошлогодние отпрыски уже сами стали родителями, пока что роду агилодокодонов вымирание не грозило, и маленькая самочка с ее избранником могли мирно спать до самых сумерек… после чего волей-неволей приходилось просыпаться и, наскоро обнюхав друг друга – «Это ты? Это точно ты?» – приступать к вечернему туалету.

Сидя на задних лапках, оба зверька с невероятной тщательностью разглаживали свалявшийся за день мех, особое внимание уделяя своим хвостам, которые вычесывали едва ли до каждого волоска, стараясь сделать красивый контрастный рисунок полос как можно заметнее. Желание это было вовсе не нарциссическим: мало того, что пушистый хвост использовался в качестве миниатюрного парашюта, балансира и теплого одеяла, так еще и во время нередких стычек с сородичами – а агилодокодоны терпеть не могли присутствия на своей территории посторонних зверьков, – задранный буро-золотистый хвост служил признаком полного благополучия своего владельца и мог даже отпугнуть не самых наглых вторженцев! Как следствие, за этим «личным знаменем» требовалось хорошо ухаживать, и время от времени, как будто увлекшись, самец начинал расчесывать хвост подруги, попутно втирая в нее свой запах – таким образом он «сообщал» другим самцам, что эта молодая плодовитая самка занята и уже пару раз спарилась со своим избранником, так что предлагать ей свои «услуги» бессмысленно.

Агилодокодоны не были столь уж верны своим партнерам, и в следующий брачный сезон, вполне возможно, отцом нового выводка станет какой-нибудь другой зверек, так что в интересах нынешнего самца было как можно надежнее закрепиться в видовом генофонде и оставить миру как минимум двух-трех здоровых детенышей. Еще пару дней пара будет держаться вместе, отдыхая в одном гнезде, регулярно спариваясь и в четыре лапки ухаживая за шерсткой, но потом самец оставит свою подругу, тогда как самка, уже беременная, начнет подготовку к материнству, обновляя подстилку в каждом из своих трех убежищ и активно кормясь в преддверии родов…

До которых, к счастью, оставался еще почти месяц, так что, приведя себя в порядок и в последний раз обнюхавшись с самцом, самка агилодокодона покинула гнездо, устроенное в дупле старого гинкго, оптимистично задрала хвост и устремилась прочь по широкой, как проспект, ветке, за которую так надежно цеплялись ее маленькие кривые когти. Неудачное столкновение с жэхэлоптером осталось в далеком прошлом – хотя в своих неясных снах она продолжала спасаться от чего-то крылатого и зубастого, эти кошмары забывались сразу после пробуждения, и наяву маленькое млекопитающее совершенно уверенно скакало даже по тонким сучкам, обнюхивая кору в поисках различных насекомых.

Крупные жуки, примитивные родственники мух, нарядный паук в своей огромной паутине – маленькому зверьку негоже было привередничать, и она собирала буквально все, на что натыкалась носом, будь оно жирным, жестким или даже мохнатым… однако когда из-под отошедшего пласта сгнившей коры донесся восхитительный запах толстой жучьей личинки, притаившейся в своей норке – тут уж агилодокодон удержаться не смогла, с еле слышным возбужденным посвистыванием бросившись штурмовать древесную крепость. Как и личинки нынешних древоточцев, личинки жуков юрского периода были сравнительно беззащитными созданиями, обеспечивающими собственную безопасность исключительно за счет окружающей их древесины, так что главным в охоте на них было действовать тихо, быстро и ловко, не давая почуявшей угрозу добыче время заползти поглубже в недра ствола…

И уж в этом-то деле у маленького агилодокодона было немного конкурентов.

Р-раз! – и своим чутким носом самочка быстро определила точное местоположение выхода жучьей норки, рядом с которым засела неосторожная личинка. Два! – и ее цепкие лапки, отыскав самый ненадежный кусок коры, живо обнажили рассыпающуюся труху, под тонким слоем которой уже было заметно жирное извивающееся тельце цвета слоновой кости. Тр-ри! – и узкая мордочка-пинцет со слегка выпирающими вперед зубами, похожими на миниатюрные долотца, сунулась в едва различимую дырочку, успев-таки схватить ерзающую личинку за тонкую шкурку. Четы-ыре, пя-ять, ше-есть! – и, слегка ворочая головой, агилодокодон не хуже опытной акушерки помогла измученному дереву «разродиться» своим мучителем, беспомощно перебиравшим в воздухе шестью коротенькими ножками, после чего – семь-восемь-девять! – уже не сдерживаясь, начала резкими движениями челюстей превращать еще живую личинку в порцию восхитительно вкусного жучьего пюре…

…Как вдруг – шух! – прямо над ее головой что-то промелькнуло, обдав резким потоком прохладного воздуха и заставив самку инстинктивно прижаться брюшком к коре… но, к счастью, на этот раз это был не жэхэлоптер. Очередной летун тоже был одет в пушистую шубку и обладал «крыльями» из кожной перепонки, растянутой между лапами, – но являлся не птерозавром, а другим примитивным млекопитающим, называемым волатикотерием. Как и современные белки-летяги, этот изящный планерист мог преодолевать значительные расстояния по лесу сериями затяжных прыжков, при этом, регулируя натяжение летательной перепонки и совершая резкие удары хвостом, волатикотерий мог менять направление «полета» чуть ли не на девяносто градусов, что даже позволяло ему ловить на лету различных насекомых.

Вот и сейчас, пролетев пятьдесят метров от ближайшего озерца, волатикотерий приземлился только для того, чтобы спокойно прожевать зажатую в челюстях стрекозу, чьи изломанные голубовато-фиолетовые крылья торчали у него изо рта парой экзотических усов. До притаившегося агилодокодона ему не было никакого дела, хотя неопытная самочка этого, понятное дело, не знала: ее вид не так уж часто сталкивался с волатикотериями, этими вечными бродягами, один только ночной маршрут которых покрывал площадь втрое большую, чем личный участок агилодокодона, так что у нее попросту не было врожденной программы действий для ситуации «повстречала нечто пушистое и летающее, что делать?!». Ну, а там, где животное не может обратиться к конкретной стратегии, оно возвращается к базовым инстинктам, известным и новорожденному олёненку, и раненому льву: заметил что-то потенциально опасное – замри!

И агилодокодон замерла. Даже не подозревая, что для волатикотерия ее мелко дрожащее тельце – такой же элемент пейзажа, как листик или стрекозиное крылышко, медленно закружившееся в воздухе: ни еда, ни препятствие, ни опасность, ни соплеменник. Ничего из того, что в принципе может заслуживать внимания, так что, доев свой завтрак, летающий зверек ловко перевернулся вниз головой и прыгнул в воздух, тут же расправив свой личный планер. Ш-шух! – еще одна волна воздуха пробежалась по взъерошенной шерстке на спине агилодокодона, но почти тут же затихла, и полминуты спустя малютка-самочка наконец-то осмелилась осторожно приподнять голову, настороженно внюхиваясь в окружающую ее тишину.

Убедившись, что странного зверя и след простыл, она немного успокоилась и торопливо вымыла мордочку, окончательно слизывая с себя запах съеденной личинки и, вдобавок, приводя нервы в порядок. Сердце ее билось так часто, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, но постепенно агилодокодон успокоилась – она не умела долго переживать о неслучившемся, – и, встряхнувшись всем тельцем, вернулась к обследованию коры. По собственному опыту она знала, что на трухлявом участке может жить не одна личинка жука… однако на этот раз ей не повезло, и, едва нащупав своим чувствительным носом первую глубокую царапину, самка поняла, что больше тут искать нечего: ее опередили.

Тот Самый уже побывал здесь сегодня днем.

Самка не знала, что это за существо или как оно выглядит: ей был знаком лишь его запах – чуть кисловатый душок теплокровной рептилии, следы его зубов на коре – похожие на ее собственные, только в несколько раз больше, да тонкие, будто пух, нитевидные перышки, время от времени застревавшие в потеках смолы. Для нее Тот Самый был чем-то вроде африканского слона для жителя России: в его существовании ты не сомневаешься, но своими глазами, особенно если под боком нет хорошего зоопарка, вряд ли когда-нибудь увидишь… правда, если человеку хотя бы из любопытства хочется посмотреть на настоящего слона, то агилодокодона таинственный Тот Самый ничуть не интересовал.

Ни его огромные любопытные глаза, ни длинные пальцы передних лап, похожие на паучьи конечности, ни четыре лентовидных пера, торчащих из коротенького хвостика – словом, ничего из того, чем сто шестьдесят четыре миллиона лет спустя будут так восхищаться люди, обнаружившие эпидексиптерикса, одного из самых маленьких известных науке динозавров. Напоминая образом жизни современную мадагаскарскую руконожку ай-ай, эпидексиптерикс проводил большую часть жизни на деревьях, занимая с агилодокодоном одну и ту же экологическую нишу – снующих в кронах пожирателей насекомых – и не конфликтуя с крохотным млекопитающим за еду просто потому, что, как и большинство видов динозавров, вел дневной образ жизни. Это было сосуществование совы и ястреба, добывающих одну и ту же пищу в разное время суток, так что единственное, что агилодокодон должна была знать о своем «соседе» – после его визита искать на этом участке дерева нечего, так что, еще раз проведя лапками по усатой мордочке, она заторопилась дальше – ночь перевалила за середину, пора-пора-пора набить брюшко!..

А уже под утро, когда близящийся рассвет окрасит темно-синее небо нежнейшей позолотой, она столь же шустро поспешит назад, в свое уютное гнездо, изящно перемахивая с ветки на ветку и чуть слышно посвистывая, когда ее подпрыгивающий желудок, битком набитый всякими вкусностями, будет подпирать активно работающую грудную клетку. Топ-топ-топ-топ-топ – будут стучать по твердой коре ее маленькие лапки, и агилодокодон, существо размером с крупную мышь, ни на миг не остановится, чтобы трижды высунуться из-под нависающей листвы, ни на полсекунды не замедлит шаг, пересекая длинный голый сук, четко вырисовывающийся на фоне бледнеющей луны. И даже если какой-нибудь наземный хищник, заслышавший ее шаги, и поднимет голову, провожая бесстрашную крошку свирепым взглядом…

Что ж, он-то в любом случае остается внизу, в зеленом море папоротников, откуда поднялись далекие предки агилодокодона, решившие стряхнуть с себя извечный страх перед громадными рептилиями. Отбросив свои давние привычки и храбро вонзив коготки в шершавую кору, эти первопроходцы мезозойской эры сумели в совершенстве освоить абсолютно новую среду, поселившись в мире колеблющихся ветвей и шумящей листвы, в царстве глубоких дупел и вкуснейших насекомых.

Всего лишь на ступеньку ниже неба.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ: