На рассвете зверей

Чик-чик. Прожевал. Проглотил.

Съедобно? Съедобно. Потянулся за следующим… оставив невкусную и теперь уже бесповоротно мертвую голову торчать в пробуренной ею ранке. Возможно, в будущем она приведет к еще более серьезному заражению, начав разлагаться прямо в плоти динозавра; возможно, даже с таким «лечением» этот ящер не проживет и пары месяцев…

Однако крошечного зверька это ни капельки не беспокоило. От слова «совсем».

Даже если его наполненный желудок означал смерть гигантского существа, превосходившего его по весу в миллион раз – пусть. Даже если гниющий труп луфэнозавра станет источником заразы, что распространится среди хищников, посеяв жуткую эпидемию – и ладно. Хадрокодиум не умел считать. Он не задумывался о будущем. Вся его жизнь, вся суть его крайне ограниченного мироздания покоилась на вечных «здесь» и «сейчас», на бесконечном удовлетворении одного-единственного существа на планете – самого себя, так что он просто искал, раскусывал и наполнял желудок, реагируя на посвистывающее сопение динозавра как на порывы ветра или, быть может, редкие сотрясения земли. А как только ближайший пяток клещей были располовинены и упокоены, хадрокодиум невозмутимо слез со своего живого насеста (других паразитов, уцепившихся за брюхо луфэнозавра, он попросту не учуял) и отправился дальше в лес, как и прежде «пылесося» лесную подстилку в поисках улиток – годится… – неосторожной мокрицы – годится… – раздавленного кем-то тарака-а-а… а-а-ах.

И, задрав голову (не забывая при этом яростно пережевывать мертвое насекомое), хадрокодиум буквально всосал в себя прохладный ночной воздух, силясь определить, откуда же исходит привлекший его внимание… теплый… чуть кисловатый… но в то же время веющий непонятной сладостью…

Там!

После чего, едва легчайший порыв воздуха подсказал ему нужное направление, зверек сорвался с места и пулей вонзился в гущу папоротников.

«Еда-еда-еда-еда-еда!» – если бы кому-то довелось прочесть в тот миг его нехитрые мыслишки, от этого ощущения жуткого голода, смешанного с нетерпеливым ожиданием, даже у признанного аскета потекли бы слюнки. Хадрокодиум не особенно осматривался по сторонам и, кажется, совершенно забыл о возможной опасности… да и кому, в самом-то деле, он мог понадобиться? Из всех плотоядных в этом лесу по-настоящему могли представлять для него угрозу разве что молоденькие паньгурапторы, крупные ящерицы и редко встречающиеся дяньчжунозавры – длинноногие сухопутные крокодилы размером с пекинеса, – однако все эти животные с наступлением ночи отходили ко сну, тогда как крупным динозаврам, способным сохранять высокую температуру тела даже в сумерках, до малютки-млекопитающего дела не было, и хадрокодиум мог спокойно копаться в опавших листьях прямо под боком сонных гигантов, подвергая себя разве что ненулевой опасности быть раздавленным. В остальном же жизнь этого пушистого комочка была сравнительно свободна от хищников (правда, если не считать крупных жуков, с которыми ему время от времени приходилось сражаться не на жизнь, а на смерть!), ведь главный его враг – вечно стоящая за плечом угроза голодной смерти – всегда был неподалеку, вынуждая есть, есть, есть… ну где же оно, где-где-где?!

Нюх-нюх – малютка сунул нос под корни дерева… не здесь. Взобрался на его изогнутые корни, цепляясь коготками… не тут! Предпринял даже робкую попытку забраться еще выше, хватаясь за длинные космы разросшегося мха… не там!

И лишь когда он уже почти принял решение прекратить поиски – все же терпение у него было никакущее, тратить больше нескольких минут на поиски очередной жертвы он не мог, – очередное движение застывшего воздуха подкинуло ему последний недостающий клочок карты сокровищ, после чего, возбужденно задрав короткий хвостик, хадрокодиум начал яростно разбрасывать слежавшуюся листву под гниющим выворотнем. Каждый лист был намного больше его самого, а прилетевший сверху черенок вполне мог оставить на его спинке приличный синяк, однако голод – хороший стимулятор, и вот, наконец, содрав последний слой природной обертки, крохотный хищник добрался до своего приза – кое-как скрученного в небольшой ямке гнезда, в котором, сбившись в кучу, лежали розоватые существа, похожие на маленьких крысят… хотя это, разумеется, были не крысы. Это вообще были не млекопитающие, а недавно вылупившиеся юньнанодоны – представители цинодонтов, существ, от которых примерно двести миллионов лет назад и произошли первые звери.

Когда-то в этих краях обитало множество цинодонтов, от маленьких крысоподобных созданий до вполне приличных саблезубых хищников размером с собаку… однако время их давно прошло, обратившись в неясные сны потомков, и теперь последние представители древнего рода доживали свои дни, на пару с млекопитающими путаясь под ногами расплодившихся динозавров. Юньнанодон, кстати, был еще относительно крупным животным, и, будь это гнездо, как положено, устроено в извилистой глубокой норе, похожей на миниатюрный лабиринт, хадрокодиум едва ли сунулся бы внутрь, рискуя в узком проходе носом к зубам столкнуться с разъяренной матерью выводка! Однако этой ночью ему невероятно повезло: чуть меньше двух недель назад беременную самку юньнанодона лишила ее территории более ловкая и молодая соплеменница, после чего та была вынуждена оставить свой удобный дом и в спешке искать временное убежище, чтобы отложить яйца.

В отличие от рептилий, цинодонтам не требовалось много времени на инкубацию кладки, однако все это время самка была вынуждена оставаться в гнезде, согревая и увлажняя пергаментно-тонкие скорлупки, так что времени построить новую нору у нее не осталось. Благодаря защите тяжелого выворотня и собственной осторожности ей удалось благополучно дождаться проклевывания яиц, и сегодня была первая ночь, когда она рискнула выбраться из гнезда и отправиться на водопой… однако у судьбы порой бывает дурное чувство юмора: избежав опасности со стороны самых крупных хищников, самка не сумела защитить свое потомство от самых маленьких, и ее голые, слепые, беспомощные детеныши теперь лежали прямо у лап голодного хадрокодиума.

Ну, а вопроса «есть или не есть» в его голове попросту не возникло, так что через полсекунды первый маленький юньнанодон еле слышно пискнул, когда крохотные узкие челюсти схватили его за бок и выволокли из родного логова, тут же начав пожирать живьем. Хадрокодиум редко озабочивался тем, чтобы сначала убить свою жертву – если некрупной ящерице или амфибии он хотя бы старался целиться в голову, то все, что размером поменьше, запихивалось в рот с любого удобного конца. Маленький цинодонт с еще не окрепшими детскими косточками и мягкой плотью оказался для этой не ведающей жалости ходячей мясорубки добычей не сложнее какой-нибудь жучьей личинки – и, дожевав, хадрокодиум тут же потянулся за следующей «порцией».

Едва ли малышей-юньнанодонов утешил бы тот факт, что они все равно умерли бы от голода и холода через пару-тройку часов – их мать, измотанная долгим постом и свалившимися на нее неурядицами, пала жертвой собственной неосторожности, сломав шею при попытке перебраться через овражек по упавшему дереву, поэтому приход хадрокодиума мог считаться чем-то вроде благословения свыше. Во всяком случае, он прикончил их быстро, не видя смысла в игре со своей едой, а его поистине бездонный желудок легко вместил весь выводок из четырех миниатюрных существ, после чего, обнюхав разоренное гнездо и убедившись, что ни кусочка съестного там не осталось, зверек наскоро вычистил мордочку, стирая потеки крови, и в полном удовлетворении двинулся обратно, к своей безопасной норке в глубине леса.

Это была хорошая ночь, лучше многих. И хотя совсем скоро хадрокодиум проснется, обуреваемый новой вспышкой безумного голода, до этого момента у него еще есть время на сладкий сон, переполненный запахами жуков, червей и теплых розовых существ, с очаровательным хрустом поддающихся напору его челюстей.

И до самого-самого рассвета этот маленький убийца будет спать спокойно.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Хадрокодиум (Hadrocodium, «большеголовый») – род маммалиаморфов, самое маленькое из всех обнаруженных ископаемых млекопитающих. Длина его черепа составляла всего полтора сантиметра, общая длина тела – около 3,2 сантиметра, а весил хадрокодиум меньше двух граммов. Тем не менее, даже у этого раннего представителя маммалиморфов уже полностью сформировалось среднее ухо (это отличает его от его предков, цинодонтов), что приближает его к настоящим млекопитающим; также для хадрокодиума, как и для современных землероек, была характерна относительно крупная мозговая полость, а его сравнительно большие глаза свидетельствуют о преимущественно ночной или сумеречной активности.

Тероподы (Theropoda, «звероногие»), они же хищные динозавры – подотряд ящеротазовых динозавров. Размеры колебались от 25 сантиметров до 18 метров в длину. Абсолютное большинство известных теропод передвигалось на двух задних лапах, чаще всего это были хищники, реже – растительноядные или всеядные животные. Предположительно, от мелких теропод произошли первые птицы, поэтому некоторые современные ученые включают всех птиц в состав этого подотряда динозавров.

Синозавр (Sinosaurus, «китайский ящер») – род тероподов, близкий родич североамериканского дилофозавра. Длина тела колебалась от 5,6 до 6 метров, примечателен парой двойных костяных гребней на черепе, что, вероятно, несли демонстрационную функцию, поскольку были слишком хрупкими, чтобы использоваться в бою. Крупнейший хищник своей экосистемы, вероятно, охотившийся на примитивных зауропод.

Паньгураптор (Panguraptor, «вор Паньгу», в честь персонажа китайской мифологии – первого человека Земли) – род тероподов, близкий родич североамериканского целофизиса. Достигал в длину двух метров, ростом был среднему человеку по бедро, весил около 15—20 килограммов. Возможно, для охоты на крупных животных паньгурапторы сбивались в стаи, однако могли промышлять и сравнительно мелкими животными, с которыми был способен справиться и одинокий динозавр.

Зауроподоморфы (Sauropodamorpha, «зауроподоподобные») – подотряд ящеротазовых динозавров. Размеры колебались от 70 сантиметров до 40 метров в длину; это крупнейшие наземные животные всех времен. Ранние представители подотряда могли быть всеядными и передвигаться на двух задних ногах, но более поздние зауроподоморфы – зауроподы (Sauropoda, «ящероноги») – были исключительно растительноядными и перемещались на всех четырех конечностях; отличительными особенностями их облика служили длинная шея с хвостом и массивное слоноподобное тело. Возникнув в позднем триасе, последние зауроподоморфы вымерли в конце мелового периода.

Луфэнозавр (Lufengosaurus, «ящер из геологической формации Луфэн») – род примитивных зауроподоморфов довольно скромных размеров: в длину он достигал 6—9 метров, весил до 2 тонн. Передние конечности динозавра были непропорционально короткими и снабженными внушительными когтями, так что, вероятнее всего, луфэнозавр передвигался на двух задних лапах, передними пригибая ветки растений или отбиваясь от хищников.

Крокодиломорфы (Crocodylomorpha, «крокодилоподобные») – надотряд рептилий, включающий современных крокодилов их ближайших родственников. В течение мезозоя и в начале кайнозоя крокодилы были гораздо разнообразнее, чем сегодня: первые крокодиломорфы были легко сложенными наземными животными, позже среди них возникли пресноводные и даже морские формы. Размеры их колебались от 55 сантиметров до 12 метров. Большинство крокодиломорфов были хищниками, однако встречались среди них редкие виды, перешедшие на растительноядную диету – например, симозух из позднего мела Мадагаскара.

Дяньчжунозавр (Dianchungosaurus, «ящер из центрального Юньнаня») – род крокодиломорфов. В связи с крайней фрагментированностью ископаемых останков (известен только обломок верхней челюсти), точный размер и внешний вид животного в настоящее время установить невозможно.

Синапсиды (Sinapsida, «однооконные», из-за единственного височного окна в черепе), они же тероморфы (Theromorpha, «звероподобные»), они же зверообразные ящеры – класс (по другим представлениям – клада) высших позвоночных животных. Ранее считались представителями класса рептилий, однако в настоящее время выделяются в качестве отдельной группы. Главным их отличием считается наличие единственного височного окна в черепе, расположенного ниже заглазничной кости, по которому череп тероморфа можно легко отличить от черепа рептилии. Размеры синапсид колебались от 10 сантиметров до 6 метров в длину, вес – от нескольких граммов до двух тонн. Делятся на две группы: пеликозавров и терапсид. Доминирующие наземные ископаемые пермского и раннего триасового периодов. Возникнув около 320 миллионов лет назад, в позднем карбоне, вымерли в среднем меловом периоде, около 115 миллионов лет назад. От высших синапсид – цинодонтов – в конце триасового периода произошли первые млекопитающие.

Цинодонты (Cynodontia, «собакозубые») – группа высших синапсид, наиболее прогрессивные из всех зверообразных, являются прямыми предками млекопитающих. Возникнув в позднем пермском периоде, просуществовали до раннего мела, были известны на всех континентах. Общие размеры тела колеблются от 10—15 сантиметров до двух метров. Считается, что большинство цинодонтов были покрыты более или менее выраженной шерстью, поздние виды уже могли быть теплокровными и проявлять заботу о потомстве, в том числе и вскармливать новорожденных молоком. Для некоторых видов предполагается настоящее живорождение. Большая часть цинодонтов были хищниками или всеядными, но в позднем триасовом периоде возникли и растительноядные виды.

Юньнанодон (Yunnanodon, «зуб из провинции Юньнань») – род цинодонтов. Длина черепа взрослого животного составляла 3,6—4,7 сантиметра, общая длина тела, вероятно, достигала 30 сантиметров, не считая хвоста – примерно столько же, сколько у современного краснощекого суслика, которого этот растительноядный цинодонт мог напоминать и внешним обликом, и образом жизни.

Вне времени

167 миллионов лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современной России, Красноярский край

В этой болотистой долине обитали животные пожилые. Немало было старых. Изредка встречались дряхлые.

А еще тут жила одна парочка, которая могла считаться по-настоящему древней.

Не по человеческим меркам, естественно: одному из местных долгожителей сравнялось четыре с половиной года, второму – двадцать пять лет. У одного полностью поседела шерсть на голове, а прохладными дождливыми ночами невыносимо ломило позвоночник; второй с возрастом потерял часть своего пушистого оперения и красовался сломанным гребнем на носу, ставшим похожим на перевернутый полумесяц.

Один был малюткой-млекопитающим под названием антраколестес. Второй – крупнейшим хищным динозавром в этих краях, носившим имя килеск.

А еще их разделяло всего несколько сантиметров свободного пространства. И ни одного из них это ни капельки не беспокоило.

Антраколестеса вообще было тяжеленько вывести из состояния вечной заторможенности: впалое брюхо этой старой самки давно позабыло чувство тыкающихся в него теплых мордочек детенышей, так что отныне ее терзал лишь собственный голод, вынуждавший все еще просыпаться с наступлением темноты и, кряхтя, покидать гнездо, отправляясь на поиски личинок насекомых, червей, слизней и прочих мягкотелых созданий, которых еще могли прожевать ее сточенные почти до самых десен зубы. Давно, давно прошло то время, когда она должна была погибнуть – слишком вялая, чтобы заметить приближающегося хищника, слишком слабая, чтобы каждую ночь продолжать набивать желудок – но судьба как будто посмеялась над маленьким зверьком, послав ему в лице спасителя зубастое чудовище, убийцу, динозавра!..

…такого же дряхлого, как и она сама.

Впрочем, даже будь этот килеск молод и полон сил, едва ли его заинтересовала «добыча», что вполне могла спрятаться под каким-нибудь из его перьев: польститься на такое мог бы разве что совсем еще юный детеныш, маленький ходячий желудок, без устали гонявшийся за любой живностью, попавшей в его поле зрения. Взрослый же ящер, будучи ростом с человека, имел соответствующие аппетиты: его могла заинтересовать дохлая черепаха синьцзянхелис или отбившийся от группы травоядный динозавр, но уж точно не пушистый комочек на четырех лапках, закуска на ползуба. Как следствие, самка антраколестеса могла спокойно чиститься, сидя у теплого бока своего соседа, ловить многоножек в гниющем куске мяса, выпавшем из зубастой пасти, или даже хватать жирных насекомых, толпящихся у морды дремлющего ящера – а тот разве что чихнул бы недовольно, если маленькие когтистые лапки случайно задевали тонкие ноздри. Естественно, это не отменяло банальной осторожности – скажем, залезть килеску в пасть в поисках кусочков пищи самка никогда бы не осмелилась, будь ее страшный сожитель хоть трижды неподвижен, – но в остальном в совместном гнезде, окруженном кучами разлагающихся костей, царила абсолютная терпимость, и дряхлая зверушка могла не опасаться других хищников, что в противном случае уже давно отправили бы ее ослабевшее тельце на биологическую переработку.

Килеску же от присутствия маленького приживалы было ни жарко ни холодно: он в любом случае не собирался покидать приглянувшееся ему место для отдыха, что располагалось на каменистом склоне и, во-первых, не затоплялось во время обильных сезонных ливней, а во-вторых – предоставляло неплохой обзор на лежащую внизу долину, что позволяло старику вовремя замечать появление других представителей своего вида. Хоть он и был довольно крупным ящером – на старости лет удалось-таки перевалить через отметку в три полных метра – сломанный гребень на голове едва ли произвел бы на гипотетического соперника должное впечатление, поэтому килеск старался держаться от сородичей на приличном расстоянии, за последние полгода вынужденно сменив три логова. До драки дело ни разу не дошло – стычки килесков всегда начинались с бурной демонстрации, что давало слабейшему право безнаказанно отступить, – но такой бродячий образ жизни неблагоприятно сказался на состоянии старика, и к тому моменту, как он отыскал эту каменную чашу с растущим на ее краю корявым деревом, ему оставалось всего ничего до настоящего сердечного приступа!

Теперь, к счастью, жизнь его стала намного спокойнее: лежа в логове и устроив голову на древесном корне, он оставался невидим для находящихся внизу животных, тогда как сам в первую очередь замечал самые перспективные детали пейзажа – к примеру, потенциальную жертву, еле волочащую ноги в сторону водопоя. После этого оставалось только покинуть свою горную крепость и, мелко перебирая лапами, спуститься по осыпающемуся склону (тут торопиться было нельзя – сломанные конечности еще никогда не способствовали успешной охоте), а там до берега реки оставалось всего километра два через густые саговниковые заросли, в которых самые грузные обитатели долины давно протоптали широкие тропинки. Правда, в последнее время дорога на водопой была тем еще испытанием для нервов – два дня назад у местных крокодилоподобных ящеров начались брачные игрища, так что обычно тихая река буквально взорвалась оглушительными ударами хвостов по воде, – и желающие утолить жажду предпочитали не рисковать шкурой, а пользоваться мелкими озерцами и рытвинами, которые в этом болотистом краю попадались на каждом шагу.

Один из таких временных водоемов после схлынувшего паводка образовался буквально в двадцати метрах от логова килеска, и отдыхающий после недавней трапезы хищник постоянно косился одним глазом в сторону блестящей водной поверхности, хорошо различимой даже в серых предрассветных сумерках. Из его ноздрей вырывался белый пар, а на оперении скопилось немало капель росы, но из-за нестерпимо ноющих после холодной ночи суставов дряхлый ящер не мог даже встать и хорошенько отряхнуться! Приходилось терпеть, дожидаясь восхода солнца, чувствуя, как влага стекает по морде, и слыша тихий шорох, издаваемый крошечным существом, терпеливо пережевывающим очередную букашку. Поскольку эффективность почти беззубых челюстей антраколестеса была невысокой, этой самке приходилось тратить всю ночь на поиски пропитания, и даже во сне, уже свернувшись клубком в своем теплом гнездышке (построенном преимущественно из кое-чьих рыжевато-каштановых перьев), она продолжала механически перетирать несуществующую пищу, потому как в ее крайне ограниченном мирке еда и сон представляли едва ли не последние сохранившиеся ценности.

Она не жила – доживала свой век, балуемая случайной благосклонностью судьбы, поэтому когда килеск, пересиливая ломоту, поднял голову на длинной шее и, полуприкрыв глаза беловатыми веками, замер в таком положении, впитывая тепло наконец-то показавшегося из-за скальных отрогов солнца, самка антраколестеса лишь еле слышно скрипнула пеньками зубов и, ковыляя, двинулась к своему убежищу – так медленно и неуклюже, словно не спасала собственную жизнь, а выполняла давным-давно наскучивший ритуал. Ее время подошло к концу, ночная смена завершилась – ворчливая уборщица подвала отправилась на заслуженный отдых, тогда как сам владелец дома, запрокинув голову и растопырив передние лапы, подставил под благословенные лучи свое уже почти лысое горло, где под тонкой кожей быстрее запульсировали синеватые венки. Хотя килеск не был гигантской холоднокровной ящерицей и оставался активным даже в самую промозглую погоду, температура его тела была существенно ниже, чем у птиц (в противном случае он бы съедал килограммов двадцать мяса в день – столько за один присест может сожрать только очень проголодавшийся лев!), а примитивное оперение хуже сохраняло тепло, поэтому утром и изредка днем килеск с удовольствием принимал солнечные ванны, напоминая в такие моменты предовольного жизнью крокодила.

И вместе с тем он не был ни крокодилом, ни птицей. В его организме причудливо сплелись признаки, свойственные совершенно не похожим друг на друга животным, поэтому мир динозавров лишь отдаленно напоминал современный мир млекопитающих. Это были другие животные с иным уровнем организации, иным обменом веществ и иными интеллектуальными возможностями, так что примерять на них повадки современных волков или тигров – примерно то же самое, что судить о поведении пингвина, взяв за образец кита. Мы можем делать какие-то предположения, основываясь на привычках крокодилов и примитивных птиц, но вот если какая-то форма поведения наблюдается только у птиц, да и то не у всех – скажем, выкармливание детенышей – то присваивать те же черты динозаврам, даже таким, у которых мозги кое-как дотягивали до уровня куриных, стоит с большой осторожностью, потому как ни курица, ни утка, ни страус не заботятся о пропитании своих отпрысков, да и среди крокодилов по-настоящему заботливые матери встречаются не так уж часто.

Конечно, в любом правиле могут быть исключения – скажем, в родительском поведении знаменитой майазавры никто не сомневается, а найденные в позе насиживания овирапторы явно не отдыхать на гнездо присели, – но вот килески, скорее всего, вели себя больше как гребнистые крокодилы, чем как птицы: защищали свою территорию, терпя поблизости разве что неполовозрелый молодняк, охотились в одиночку (присоединившийся к загону жертвы сородич не прогонялся, но и не приветствовался) и искали общества себе подобных только на период размножения. Одиноким бродягам наподобие этого старика оставалось только не попадаться доминантным собратьям на глаза, а если уж не получалось – вовремя уносить ноги, не дожидаясь, пока другой ящер, увенчанный костяным гребнем, вцепится чужаку в глотку.

Во время гона реакция килесков-самцов на торчащие вверх плоские объекты становилась настолько неуправляемой, что перевозбужденные животные временами устраивали эффектные демонстрации даже перед торчащей из земли лопаткой какого-нибудь давным-давно погибшего динозавра. Распушившись и раздув горло, они в течение нескольких минут старательно вытанцовывали перед сохранявшим полную неподвижность «врагом», после чего, не добившись от него постыдного бегства, все-таки бросались в атаку… и нередко ломали себе зубы, пытаясь справиться с толстой костью! Для них это была несущественная потеря – на месте выпавшего зуба всегда вырастал новый, поэтому эволюция не спешила корректировать эту повышенную злобность, и каждую весну места обитания килесков оглашались новыми криками боли, и крайне довольные жизнью падальщики получали в распоряжение новые порции дешевого мяса. На популяции в целом это не особо сказывалось – самый жесткий отсев шел среди молодых, тогда как проверенные временем оплодотворители продолжали сезон за сезоном выполнять долг перед видом, так что новые гнезда неизменно получали свою порцию обитателей, и новые выводки килесков раз за разом отправлялись на встречу со своей судьбой.