N.V.V.N. Книга стихов

ЗА́МОК

Стеной крепостной обнесён он и замкнут, Стоит на скале восхитительный замок: Готический стиль, узколобые башни… Как будто бы рыцарь из смерти восставший. В неявственных зорях, в краях Унденбурга, Нет камня прочней, чем броня «демиурга». Сойдёт он с престола и, горы раздвинув, С самим сатаною начнёт поединок. Он всё переможет, он яростен в схватке!.. Такого осиль положить на лопатки!.. Он столько столетий смог выстоять, воин, Что сам уже стал неприступной скалою. Не окрики ль птичьи, почившие души, Из замка пытаются выйти наружу, Из жути патерны и льда каземата?.. Но прошлая жизнь не имеет возврата. И снова и снова — не ветры, так ливни Стремятся разрушить его терпеливо; Всё точат и точат замшелые камни… А камни в бессмертии стали века́ми… Поэт, восхитись, возвеличь эти стены, Что жадны до слова в краях вдохновенных!

РЫБАК ЭРНЕСТО

Кипит волна под яростным норд-вестом, Гудят в надрыв тугие паруса… Не сбить с пути бесстрашного Эрнесто!.. Смелей «Пилар»* в волну свой нос врезай!.. Вослед ему гигантским табуроном* Летит удача, хлещет по волнам, Познав обман упругого капрона, Горячих трёх крючков и гарпуна. Удар, рывок и… шхуна от натуги Пошла скрипеть и ныть о все борта… «А, чёрт возьми!!!.. Не можем друг без дру́га?!..», — Хрипит седобородый капитан. И, выбирая леску, крутит, крутит Линейный барабан, от соли бел… «А если это, скажем, — todo mundo* У captain* на крючке?.. Видать, успел С зубастою…» И шхуна терпеливо Скрипит лебёдкой, пущен в ход багор… А на подъём — пятьсот кегэ марлина… «Ты опоздал, уймись, эмперадор*!» Кипит волна под яростным норд-вестом. Акульи спины ищут хитреца — Великого романтика Эрнесто, Бесстрашного, искусного ловца. «Пилар»*: назв. шхуны. Табурон*: вид акулы Todo mundo*: (с исп. — весь мир) Эмперадор*: вид акулы Captain*: (с англ. — капитан)

КРОЛИКОВОДСТВО

Прикормленные бездарности Забили собой все щели. С портретами Чарльза Дарвина Идут воспевать Кощея. В прибрежном планктоне офисном, Своё отбывая время, Неразвитые гипофизы Просвечиваются апрелем. Мечтою американскою Отравленные с пелёнок, Они в сновиденьях — гангстеры, Рокфеллеры, Корлионе… Они — воплощенье сытости, Они — замещенье духа… Взять крест и сказать… — «Изыдите!..» Ужели нужда-разруха Не застит их очи ясные, Не капает на сознанье?.. Любовь в дефиците разума Имеет свои очертанья. И все, безусловно, хипстеры С Пелевиным под подушкой; Чихающие на Ибсена, Сморкающие на Пушкина… В курилках — дымы-сенсации Да пост-модернистский ЛЕГО… Не люди, а иллюстрации Разросшиеся до мега… Высокими идеалами Закрыв себя с головою, Как будто под одеялами Премногим они довольны… За нужную хрень распишутся, Поддержат нужного хрена… А сколько средь них обездвиженных, Похожих, пустых и бренных… Полки кабинетной армии Опять перешли границу: Летят отдыхать в Анталии, Бронируют рейсы в Ницы… Им тошно клевать клубнику На грядках родного отечества, Где как-то совсем уж дико От перебродившей нечисти. Подобно шару бильярдному Им в радость вбиваться в лузы… В царёвых руках быть картами, Господ отвечая вкусам… Прикормленные бездарности — Сплошное кролиководство… Жаль, нет на них дядьки Сталина Да всяких там разных Троцких… А впрочем, к чему эпитеты И столько перечислений?.. Печать. Телеграмма. Литеры Умеренного значенья… Да разве планктон повычистишь — Чиновничий менедж в топе. Всё дело в нейтральном климате. А если серьёзно — в жопе.

БЕЛЫЕ ПИСЬМА

А за окном лишь ве́тра свист надсадный И… псевдофантастическая тьма. Таков пессимистический осадок До вечной правды жадного ума. Уж стрелки на часах кружить устали, И сам я постарел, чего скрывать… К стыду сказать, мы снова опоздали Открыть букварь и главное понять. И что нам, дурням, войны мировые, Раз память неустойчива на боль?.. Как пуля, что попав, прошла навылет, К сознанью не чувствительная столь. Такой ли я один в своём бредовом?.. Конечно, нет. И каждый в сотый раз Даёт зарок… Но снова всё по новой — Вулкан разбалансированных масс. И вот он сын зимы — декабрь промёрзлый… А что в грядущем? Не́проглядь в полях?.. Пишите письма белые на воздух И запекайте тайны на углях.

БЕССМЕРТНАЯ СОВЕСТЬ

А совесть больную таблеткою хрен успокоишь — Обидное слово любую броню разъедает. От стройного стебля остался несчастный отколыш, Всего лишь отколыш и горькая доля сознанья. Любой из разумных на этой планете нередко Жонглирует словом, что может в секунду взорваться… Сидит на скамейке и плачет старушка-соседка — Сынок из тюряги вернулся и… сразу же — в карцер; Он все гробовые, что бедная старость копила, Спустил на кабак, пару финок и… Дело такое… Какая там совесть, раз мозги сошли до опилок?.. «А х… тут думать — спасайтесь, братишка на воле!..» А совесть больную таблеткою хрен успокоишь — Сто раз оживёт и, конечно, расставит акценты… Доколе ты будешь нас мучить?.. Скажи нам, доколе Мы будем уландать сродни сумасшедшим клиентам?.. Но есть и такие, в ком совесть, подобно урюку, Засохла вконец, и спасать — бесполезное дело… Какой же методой так можно её убаюкать?.. А выпинать просто, как мячик футбольный, из тела. Но время проходит — и новая ткань оживает, Так делится клетка, так знает судьба об истоках… Не лучше ли, друг, изменить, передумать желанья, Пока твоё робкое сердце не сгрызла жестокость?

ЕЛЬ

(сон) И был мне сон, в котором я едва ли Мог понимать, что я в нём не живу. Я брёл куда-то длинными складами… Навстречу мне, как будто наяву, — Рабочий люд и… все, как есть, при деле, — От продавцов до грузчиков… И я Не мог понять — чего они хотели, Ради чего вся эта толкотня… «Чтоб выжить…», — кто-то мне сказал на ухо. Но разве можно выжить мертвецам, Что с малых лет, презрев бессмертье духа, Не видят неизбежного конца? Они слепы, им кажется иное… И, силясь не измаяться во тьме, Гвоздят себе ковчег потомки Ноя, По шею в прибывающей воде. Я шёл сквозь них, пространный наблюдатель, И как-то незаметно для себя Попал в метро… Но и в метро был, кстати, Тождественный молебен по гробам. Потом я шёл неровной снежной тропкой… По праву руку плыл железный путь… Перрон, подгауз, рыхлые сугробы, И серый цвет, каких не пролистнуть. И, словно отстраняя мир пропащий, В престранной стороне от будних дней Стояла ель, причудливый образчик, И не было той ели зеленей.

В ОДНОЙ ТОНАЛЬНОСТИ

И вот он город с кодом на дверях: Ряды надменных царственных фасадов, Рассыпанные кубики детсадов И мраморные боги на ветрах. Мне только жить, а я уже плетусь С авоськой толстых книг библиотечных. Прославиться б гулякою беспечным, Стихи свои читая наизусть… Но памятью не крепок я своей. Не спи, бармен, и… водочки налей. Намокшей пензою вдоль тянутся дома. Век восемнадцатый. Несвойственные моды. Заморской ветошью набитые комоды. В свечном дрожании раскрытые тома. И я всё думаю: а может быть, на бал Сорваться мне и там, в любезном свете, Раскручивать по залам дам и ветер?.. Каков запал!.. — зажёгся и пропал. Отдаться б вольнодумию… Но здесь — Сенатская, где выбивают спесь. Неделями слагаю дневники, Пред Рубенсом каракули рисуя… И солнечными зайчиками с улиц Бросают мне в окно озорники Своё вниманье. Может быть, и мне Найти винил и, водрузив колонки, Хард-роком надавить на перепонки Людей проспекта с выходом к Неве?.. Ужель проймёт, опомнятся?.. А вдруг Упрётся в постамент косой каблук?.. Но не услышат — слишком шумен час: И гвалт, и рёв, и штрих-пунктир сигналок… Смыкаю шторы. Близится к финалу Развязка жизни одуревших масс. Прощайте мыслей потуги… совсем, Прощайте лютни, Гёте и Вольтеры, Сиянье сфер, служения, манеры… Спущусь в кафе — борща от горя съем. А чем запить?.. Пожалуй, алкоголем. …и метким кием целить в карамболе.

СКВОЗНЯКИ

Не отупляй сознание вещизмом, Приоткрывая Небо по чуть-чуть; Не пропускай безжалостные числа, Включая дату, что венчает путь. Не знай, но веруй — вера окрыляет… А знанье — так, системный блок ума… Зачем сервильно-выспренней морали Такой субъект, как господин Дюма?.. Не оглупляйся пряными плодами Шкатулок дамских, сейфов и ларцов… Ужель и вправду опыт твой недавний Не научил тебя, в конце концов? А календарь не терпит исправлений, — В нём ровный строй и чёткий метроном… Буди себя, выталкивай из лени, Из гравитационных масс слонов! Но каждый день истоптанным маршрутом, Боясь свернуть в какой-нибудь тупик, Плетёшься ты походкою могутной К допрыгавшейся в жмотстве даме пик. И там, закрывшись в толщах кабинета, Усевшись за рулетку, всякий раз Бульдозерным ковшом гребёшь монету, Елозя ягодицами в припляс… И что тебе, игрок, мои внушенья, Мои предупрежденья и плевки, Когда ты выбрал страсть умалишенных, Что заплывать так любят за буйки!.. Тебе скажу: однажды, несомненно, Узнаешь ты, что близится финал… Но кто придёт уставшему на смену И скажет — «извини, ты проиграл»?..

ОХОТНИК ПАУЛЬ

Посмотри, в каком запале Бьёт косуль охотник Пауль!.. «Бах-бах-бах» — из-под куста… — Сколько, Пауль?.. — Больше ста!.. Перья в шляпе — знак задора. Разбегайтеся по норам, Звери девственных лесов, Как рожка раздастся зов!.. До сих пор не наказуем?!.. Поквитаться за косулю Вепри страшные спешат, Возле Пауля кружат. Но да Пауль не из робких — Метко бьёт и с пятой стопки… Уж на дерево залез… Расшумелся старый лес… Размахался, раскрипелся Да и скинул наземь перца… — Покрутись теперь, балбес!.. Без ружья ты, что ли?.. — Без, — Отвечает лесу Пауль. — Всё пропало!.. Всё пропало!.. — Где ружьё-то?.. — На сучке… — Как, у смерти на крючке Хорошо тебе болтаться?.. Не судьба в живых остаться… Вмиг медведь тебя, лопух, Разбросает словно пух!.. Пауль кинулся бежать, Звери — следом, догонять… Сердце — вон и дух вдогонку… Знамо рвётся там, где тонко. Лось не будет отрицать, Что копытом беглеца Подзадел… И вепрь тоже Дал ему под зад, похоже… И медведь добавил пять… — А припрёшься к нам опять, Так и знай — найдёшь могилу!.. — Что же, что же… Очень мило, — Брызжет слюньками бегун, Дав по лесу драпаку. Всякий раз, столкнувшись с зверем, Коль взялся́ себя проверить, Вспомни Пауля, стрелок, И какой был дан урок.

ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Мануфаил идёт с работы. На новом месте — первый день. Грызнёй трудящихся измотан И бзой назойливых идей. Его дразнили, им играли, Шутила пошло секретарь… «Да-а-а-а…, коллективчик аморальный… С такими справишься едва ль…» Чиновник мелкого значенья, Мануфаил идёт домой. Проспектом прёт его теченье Всё по булыжной мостовой. Он запинается ритмично, Барсетка бьётся о бедро… Портрет вполне архитипичный… Но глазки зыркают хитро. Прыг-скок, прыг-скок… Упал и в луже Сидит, как пьяный воробей. А мама ждёт его на ужин… Мануфаил, вставай скорей!..