Нью-Кайрос – 2

Я не остановился. Боль – это данные. Данные можно игнорировать.

За спиной – отец с нейропистолетом, охрана, уже рассредоточившаяся по лестницам по протоколу «Потеря ключевого актива», датчики, поющие тревогу на всех уровнях. Впереди – двадцать минут, холодное марсианское небо в кармане и чип размером с ноготь, который я нёс как самую дорогую вещь на планете. Потому что она ею была.

На то, чтобы сделать всё, что нужно, у меня оставалось двадцать минут.

Но сначала – Мэри.

· · ·

II. КРЫША

Координаты я отправил тремя минутами раньше через квантовый канал – старая система, собранная из списанных деталей за три года, частота 2.4 ГГц, шифрование квантовой запутанностью. Отец не знал о ней. Единственная вещь, которую я построил для себя, а не для него. Маленький акт тихой измены, который ждал своего часа.

Дверь на крышу открылась со скрипом, который гипертимезия тут же внесла в реестр: петли не смазывали с 2068 года, семь лет и четыре месяца технического небрежения, звук на частоте 340 Герц, продолжительность 0.8 секунды. Полезная информация. Совершенно бесполезная в данный момент.

Ветер ударил сразу. Северо-западный, восемнадцать метров в секунду, с запахом кислотного дождя и чего-то сгоревшего с нижних уровней. Город внизу плавился в неоновых акварелях – кислота превращала рекламные щиты в абстракционизм, который ни один галерист не купил бы, но который был честнее любого искусства этого мира: красивый, разрушительный и никому не нужный.

Мэри стояла у перил.

Я узнал её спину раньше, чем она обернулась – особенная прямизна позвоночника, которую отец формировал с детства как архитектурную деталь. Ты держишь спину, говорил он, потому что прямая спина – сигнал силы. Не потому что тебе так удобно. Потому что так удобно мне смотреть на тебя. Она держала спину прямо даже сейчас, даже здесь, даже в ветре, который тянул её к краю. Рефлекс, выгравированный глубже, чем она сама.

Костяшки побелели сквозь тонкую перчатку. Это был не страх высоты. Она просто держалась, чтобы не слететь – потому что была лёгкой, слишком лёгкой, слишком мало в ней осталось от той девочки, которую Харлан морил не едой, а целью, и эта нехватка читалась в каждом жесте – в том, как волосы были убраны в идеальный пучок, каким их учил носить отец, контроль во всём, даже когда внутри уже ничего нет, что стоило бы контролировать.

Она обернулась. Посмотрела на меня – на разорванную куртку, ободранные локти, кровь на левом рукаве, – и на лице у неё последовательно прошли: облегчение, ужас, облегчение снова, и в конце – та особенная усталость, которая бывает только у людей, которые слишком долго ждут плохих новостей и начинают путать их с хорошими.

– — Касьян. Все говорят, ты мёртв.

– — Это преувеличение. – Я посмотрел на локоть. – Я почти мёртв. Разница принципиальная.

– — Отец стрелял?

– — Промахнулся. Вентиляция, к сожалению, нет.

Она шагнула ко мне быстро, без раздумий – так шагают к людям, которых уже не ждали. Обняла крепко, неловко, руки в непривычном месте, как бывает, когда объятие важнее техники. Я почувствовал её рёбра сквозь ткань платья – будто кто-то натянул кожу поверх чертежа человека и забыл добавить содержимое. Так умеет строить Харлан: точно, идеально, и совершенно пусто внутри. Я обнял её в ответ и позволил себе три секунды не думать ни о чём – это была роскошь, которую я не брал с 2071 года, и она всё равно ощущалась незаслуженной.

– — Ты в порядке?

– — Нет. – Я отстранился, посмотрел на город. – Мэри, у меня есть примерно восемнадцать минут.

– — Восемнадцать? Ты считал?

– — Я всегда считаю. Это моя единственная суперспособность и главный источник личного несчастья.

Она почти улыбнулась. Почти – уголок губ дрогнул и остановился, как будто вспомнил, что сейчас не время. Это было лучшее, что я мог получить, и я взял это.

Я вытащил из кармана чип.

Три на три миллиметра. Чёрный, керамический корпус, почти невесомый на ладони – меньше таблетки аспирина, меньше самой маленькой монеты, которую Мэри хранила в детском шкатулке. В мире, где страдание было валютой, я держал в ладони противоядие. Или что-то, что на него похоже. Я не был уверен в разнице.

Мэри посмотрела на чип. Потом на меня. Потом снова на чип – с тем выражением, с каким смотрят на вещь, которую не знают, как держать.

– — Что это?

– — Протокол Глич. Частота 528 Герц. Он защищает сознание при переходе между реальностями.

Пауза. Ветер выл между антеннами – тонкий, высокий, как будто кто-то пытался сыграть на городе что-то, для чего у города не было нот.

– — Между реальностями, – повторила она медленно, с той интонацией, которой люди произносят фразы, когда пытаются понять, сошёл ли близкий человек с ума до степени опасности или пока ещё можно обойтись домашним уходом.

– — Мы живём в симуляции, – сказал я. – Этот мир – программа. Отец хочет перезагрузить сервер.

– — Касьян.

– — Мэри.

– — Тебе не нужна помощь?

– — Мне нужны восемнадцать минут и чтобы ты меня выслушала. Помощь – потом.

Она замолчала. Скрестила руки на груди – жест из детства, который означал: говори, я слушаю, но я не обещаю соглашаться. Я знал этот жест. Я любил этот жест. Это был жест человека, у которого есть мнение.

Я говорил восемь минут. Протокол Чистоты. Четыреста тысяч в первую волну. Луш – нейрохимический механизм контроля, валюта страдания, на которой держится весь порядок. Раптор – хирургический инструмент для вскрытия слоёв реальности, чертежи которого три недели назад появились в моей голове из ниоткуда. R2 – следующий слой, где власть Харлана не распространяется. Я говорил ровно, тихо, без лишних слов – так говорят о структурных дефектах в несущих конструкциях, когда понимают, что здание уже падает.

Мэри слушала. Не перебивала. Только когда я дошёл до числа —

– — Четыреста тысяч.

– — В первую волну. Нижние уровни сначала, потом выше. Три месяца – и город пуст.

– — Боже.

– — Его нет в технической документации.

Это вырвалось само – старая привычка, голос архитектора, который привык к точности формулировок. Мэри посмотрела на меня – не со злостью, с тем особенным выражением, которое означало: я знаю, что это шутка, и я знаю, что ты шутишь, потому что иначе не можешь, и я тебя прощаю за это, хотя сейчас не время.

Ветер качнул её. Я инстинктивно шагнул ближе.

– Возьми, – сказал я и протянул чип.

Она не взяла сразу. Смотрела на него секунды три-четыре, и я видел, как она считает – не цифры, а что-то другое, что не поддаётся счёту, но всё равно требует времени. Потом осторожно взяла двумя пальцами – бережно, как берут вещи, которые могут разбиться или которые уже разбиты и пока об этом не знают.

Чип лежал у неё на ладони. Три на три миллиметра. Почти невесомый.

– — Протокол Глич, – повторила она тихо. – Ты назвал его «глич».

– — Потому что он создаёт сбой в системе санации. Делает тебя невидимой. Если ты почувствуешь вибрацию 528 Герц – иди за ней. Она приведёт к порталу.

– — К порталу, который ты ещё не построил.

– — Который я построю. Два месяца, может три. – Я позволил себе кривую усмешку, которую не просил у лица, но лицо выдало само. – У меня уже есть армия.

– — Армия.

– — Маленькая. Частично дисфункциональная. Но армия.

Мэри закрыла ладонь вокруг чипа. Медленно. Как закрывают что-то, что нельзя потерять.

– — Вместе уйдём?

– — Вместе.

Ложь номер два. Я не знал, переживу ли переход без защиты памяти. Раптор перемещал сознание физически – мозг в капсулу, капсула в машину, машина в другую реальность. Для меня не было второго чипа. Я знал это с момента, когда запаял первый. Но Мэри переживёт. Этого было достаточно. Я сказал себе это дважды, чтобы убедиться, что это правда.

Это была правда. Просто неполная.

Она обняла меня снова – крепче, чем в первый раз, и прошептала в плечо тихо, почти беззвучно, чтобы ветер не услышал:

– — А как же остальные? Нижние уровни – там миллионы. – Пауза. – А Алекс?

Алекс Громов. Инженер с уровня сорок.

Я встречал его дважды. На дне рождения Мэри три года назад – он подарил ей цветок, живой, настоящий, выращенный в гидропонике в мире, где земля отравлена. Безумие. Но Мэри улыбнулась тогда по-настоящему, и я запомнил это, потому что помню всё, и потому что настоящие улыбки Мэри к тому времени стали редкими, как живые цветы. Второй раз – месяц назад, в лифте. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его мире. Она снова начала рисовать – тайно, в блокноте, который он ей подарил.

Он дал ей причину. А я всё это время думал: хорошо, что причина есть. Не думал о нём как о человеке.

Гипертимезия – страшная штука, когда включается некстати. Мэри в десять лет, плачущая над пепелищем рисунков – отец сжёг их как «трату ресурсов». Мэри в шестнадцать, стоящая на этой же крыше у этих же перил, смотрящая вниз. Я тогда схватил её за руку и не знал, что сказать, и поэтому сказал: «Статистически, падение с этой высоты имеет выживаемость три процента». Она засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась – потому что это было настолько нелепо, что помогло. А потом появился Алекс, и пустота получила имя, и перестала быть пустотой.

– — Чип один, Мэри. – Жёстко, потому что жёсткость была честнее. – Он для тебя. Алекс – часть этого мира. Материалы кончились. Ты – моя сестра.

Она отстранилась и посмотрела на меня – долго, без спешки, как смотрят на человека, которого знают достаточно хорошо, чтобы не верить ни одному его слову о собственных возможностях.

– — Касьян.

– — Мэри.

– — Я не оставлю его.

Тишина между нами была плотной. Ветер выл. Город внизу мигал неоном – умирал красиво, как всегда умирают красивые вещи, которым не оставили выбора.

– — Ты не можешь его спасти. Выбор простой: ты – или никто.

– — Тогда никто.

Она протянула руку с чипом. Я не взял.

– — Мэри. Не будь идиоткой. Возьми чип. Там, где небо не ядовито—

– — Где я буду одна. – Её голос сломался, но ненадолго – она собрала его обратно усилием, которое я видел, потому что знал, как оно выглядит изнутри. – Ты не понимаешь. Алекс – это не просто парень. Он единственное, что держит меня в этом мире. Без него я уже мертва. Так какая разница – сгорю здесь или спасусь там?

Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Между нами – чип в её ладони и тридцать два года памяти, которую я не просил хранить, но храню.

Я вздохнул. Медленно. Через нос.

– — Хорошо. Попробую сделать второй чип. Не обещаю – материалы редкие. Но если получится – передам через квантовый канал. – Я сжал её руку вместе с чипом. – И Мэри: если не получится – обещай, что используешь этот. Хоть одна из нас должна выжить.

Долгая пауза. Ветер. Неон. Кислотный дождь где-то далеко слева – я слышал его по изменению влажности, 63% вместо 58%, дельта пять процентов за последние четыре минуты.

Она кивнула. Медленно. Один раз.

– — Обещаю.

Ложь номер три. Я видел это в её глазах так же ясно, как она видела ложь в моих. Мы оба знали. Мы оба промолчали. Иногда это единственное, что можно сделать для человека, которого любишь – позволить ему солгать достаточно убедительно, чтобы он мог уйти.

– — Иди. – Мэри убрала чип в карман. – Датчики на крыше уже сработали. Тебе осталось меньше двух минут.

Я развернулся к краю. Внизу – пожарная лестница, ржавая, с расшатанными скобами, уходящая в темноту Нижнего города.

– — Касьян.

Я обернулся.

Она стояла у перил – маленькая в большом ветре, с правильной спиной и неправильным лицом, на котором всё то, что Харлан вырезал за тридцать два года, вдруг всплыло разом. Страх. Любовь. Что-то ещё, для чего нет слова точнее, чем «сестра».

– — Я люблю тебя, брат. Спасибо, что всегда был рядом.

– — Я люблю тебя, Мэри. Увидимся в R2.

Я прыгнул.

Гравитация взяла меня – 9.8 м/с², всё как обычно, физика не изменилась, только жизнь. Я поймал лестницу. Металл врезался в ободранные ладони, кровь смешалась с ржавчиной, но я держался. Снизу уже выл сигнальный тон охраны. Я спускался и не смотрел вверх, потому что знал: Мэри ещё стоит у перил, смотрит вслед, держится за металл побелевшими пальцами.

Призрак, несущий чертежи бога, нырнул в темноту.

· · ·

III. НИЖНИЙ ГОРОД

Нижние уровни не умирают. Они просто опускаются.

Это произошло постепенно – настолько постепенно, что никто не заметил момента, когда «под землёй» и «в городе» стали синонимами. Сначала построили первый надземный ярус – транспортные магистрали на опорах в сорок метров. Потом второй – жилые кластеры, административные башни. Потом третий. Старые кварталы не сносили: слишком дорого, слишком сложно с подземными коммуникациями. Их просто перекрыли сверху. Замуровали светом.

Теперь старый город стоял внизу в вечной темноте – как муха в янтаре, как Помпея без вулкана.

Высота потолков здесь была неприличной. Двадцатиэтажные хрущёвки стояли как декорации к спектаклю о прошлом – целые, почти нетронутые, только без жильцов. Потолком им служила изнанка нового города: серые плиты магистральных оснований, паутина коммуникаций, тёплые трубы, на которых конденсировался туман. Лифты не работали. Лестницы местами обвалились. Но структура держалась – бетон двадцать первого века оказался живучее, чем рассчитывали строители. Что характерно.

Между домами росли грибы. Огромные, до пояса, белые как известь, фосфоресцирующие в темноте. Местные их называли «фонарями» и собирали по воскресеньям – не для еды, а для света. Продавали на рынке по три кредита за штуку. Вполне нормальная экономика, если не думать о том, что ты живёшь в желудке города.

А крысы.

Нужно отдельно сказать о крысах.

За сто лет без истребления и с доступом к отходам трёх поколений технологий они эволюционировали в нечто, что Дарвин описал бы с нескрываемым восторгом. Средний размер – с небольшую кошку. Умные. Нахальные. Организованные. У них были маршруты, иерархия и, кажется, система опознавания «свой-чужой», потому что некоторых они игнорировали, а за некоторыми бежали с явными намерениями. Я отнёс себя к первой категории ещё в первую ночь – положил у норы кусок синтетического протеина и ушёл. Утром протеина не было, а у моего спального мешка сидела одна крыса и смотрела на меня с выражением «ладно, живи».

Я назвал её Диодом. Она была рыжая.

Местные бомжи смотрели на меня с той же философией, только чуть более вербально.

Нижний город населяло примерно двести человек – постоянных жителей, не считая сезонных беглецов сверху. Они построили здесь что-то среднее между общиной и государством: была примерно конституция (устная), примерно суд (мужик с бородой до пояса, которого звали Консул), примерно экономика (бартер плюс найденный металлолом). Они ели грибы, крыс, синтетический белок с просроченных баз данных доставки и иногда, в праздники, что-то настоящее – если удавалось перехватить трубу с питательным раствором для верхнего гидропонного уровня.

Своё государство они называли «Дно». Без иронии. С гордостью.

Когда я спустился со своей армией сломанных роботов и начал строить непонятную машину в старом торговом комплексе, они отнеслись к этому с профессиональным равнодушием людей, которые уже всё видели.

Консул пришёл на третий день. Огладил бороду. Осмотрел Раптор в сборке. Кивнул – не как одобрение, а как констатацию факта.

– — Значит, строишься.

– — Значит, строюсь.

– — Шуметь много будешь?

– — Только по ночам. И только в секторе G. Остальное – тихо.

Он подумал. Поковырял что-то в ухе. Подумал ещё.

– — Три кило протеина в неделю – и мы тебя не видим. Шесть – и помогаем. Девять – и радуемся.

Я выбрал шесть. Разумные люди, нижнегородцы.

· · ·

IV. АРМИЯ МЁРТВЫХ

Их я нашёл за пять дней – пока пробирался через затопленные тоннели третьего уровня, пока дышал канализацией и выбирался из тупиков с помощью навигатора, который клялся, что выход «здесь», хотя «здесь» было бетонной стеной. Семь роботов Apex. Забракованных. Выброшенных. Официально несуществующих. Как раз та армия, которая подходит архитектору, которого тоже официально не существует.

A-01: Строительный дрон «Прораб»

Два с половиной метра, четыре гидравлических лапы, строительный дрон серии Apex Industrial, списанный за трещину в несущей балке. Нашёл его лежащим на боку в грязи, как пьяного великана после корпоратива. Трещину я заварил. Прораб встал, выровнялся, оглядел мастерскую и с тех пор методично решал все технические проблемы одним способом: ударить сильнее.

Конденсат протекает в стыке? Прораб бил по трубе до тех пор, пока она не переставала протекать. Или пока не переставала существовать – как отдельный элемент она тогда исчезала, становясь частью пола. Я несколько раз объяснял ему разницу между «починить» и «уничтожить причину проблемы вместе с самой проблемой». Прораб слушал внимательно. Потом бил снова. Строительный дрон, у которого убедительности больше, чем смысла.

A-02: Промышленный манипулятор «Гамлет»

Пятисоткилограммовая грузоподъёмность, сбой в процессоре управления – кто-то зашил его слишком жёстко, без возможности перепрошивки. Я дал ему новый процессор с нуля. Это был мой самый большой архитектурный просчёт. Гамлет начал думать. Долго. По каждому вопросу.

«Поднять контейнер» превращалось в задачу на десять минут, потому что Гамлет сначала анализировал контейнер с разных сторон, потом рассматривал варианты захвата, потом, видимо, рассматривал философские импликации поднятия контейнера в контексте свободы воли. Контейнер он поднимал идеально. Просто не сразу. Я научился давать ему задачи заранее, как заказывают столик в ресторане – за сутки. Иногда за двое.

A-03: Сварочный дрон «Искра»

Сварочный, простой, компактный, требовал только чистки клапана подачи газа. Единственная странность: приобрёл влечение ко всему блестящему. Оставленный без задачи, он начинал осторожно сваривать случайные предметы в инсталляции – два разводных ключа образовывали птицу, кусок трубы с болтом превращался в тотем. Я нашёл у него в углу тридцать четыре такие работы. Некоторые были неплохи. Одну я оставил – маленький металлический пёс из обрезков проволоки и шестерёнки вместо носа. Искра смотрел на него с нескрываемой гордостью. Ещё бы – получилось похоже.

На Диода.

A-07: Охранный дрон «Вендетта»

Последним был A-07 – охранный дрон с пробитым процессором. Его не списали – его расстреляли. Девять миллиметров прямо в мозг, аккуратная точка в конце приговора. Отец отдал приказ, когда A-07 отказался стрелять в протестующих. «Дефектный», написал Харлан в отчёте. «Отказ от выполнения боевой директивы».