Музыка сердца

– Макс! – Карина шагнула вперёд. – Мы сюда пришли играть, а не лекции слушать!

– Играть мы будем, – не глядя на неё, ответил Макс. – Но сначала я хочу понять, с кем мы играем. Садись, Алиса. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так неожиданно, что Алиса, сама не понимая зачем, опустилась на паркет рядом с ним. Скрипка легла на колени. Пальцы сами нашли привычное положение на грифе.

– Ну, – сказал Макс. – Давай. Рассказывай про своего Бетховена.

– Баха, – поправила Алиса. – Бетховен – это другая история.

– Неважно. Рассказывай.

И Алиса начала рассказывать. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Она говорила про Иоганна Себастьяна Баха, который осиротел в девять лет, который потерял первую жену, который ослеп, но продолжал диктовать музыку, потому что иначе не мог. Про то, как Чакона из партиты ре минор – это не просто набор нот, а разговор с Богом. Про то, что Бах никогда не писал для скрипки просто так – он вкладывал в каждую ноту свою душу, разбитую, но несломленную.

Макс слушал, не перебивая. Его друзья сначала переглядывались, потом тоже затихли. Даже Карина, которая стояла у окна, скрестив руки на груди, перестала закатывать глаза.

– И вот это, – Алиса коснулась струн, извлекла первые ноты Чаконы, – это не просто мелодия. Это человек, который потерял всё, но не потерял веру. Слышишь? Это не отчаяние. Это надежда. Тяжёлая, взрослая, выстраданная. Но она есть.

Звук заполнил зал. Чистый, высокий, пронзительный. Солнце запуталось в струнах, и казалось, что скрипка светится изнутри.

Когда она закончила, в зале было тихо.

Руслан шмыгнул носом. Дэн смотрел в пол. Карина отвернулась к окну, и плечи у неё были напряжены.

Макс сидел не двигаясь.

– Ну, – сказал он наконец. Голос сел, пришлось откашляться. – Ну, блин, скрипочка.

– Что? – испугалась Алиса.

– Ты это… – он провёл рукой по лицу. – Ты знаешь, я думал, вы, академики, просто по кнопкам нажимаете. А вы, оказывается, тоже… тоже люди.

– Мы люди, – тихо сказала Алиса. – Просто музыка у нас разная.

– А если попробовать сделать так, чтобы она была общей? – вдруг спросил Макс.

– В смысле?

– Вот эта Чакона. Она же… она же мощная. Там внутри столько всего. Злости, между прочим, тоже хватает. Я прям слышу, где можно въехать гитарой. Не перебить, а поддержать. Усилить.

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам.

– Ты предлагаешь сыграть Баха с электрогитарой?

– А почему нет? – Макс пожал плечами. – Ты сама сказала, он выкладывал душу. А душе плевать, на чём играть – на скрипке или на балалайке. Главное, чтобы честно.

Он встал, протянул ей руку.

– Давай попробуем? Прямо сейчас. Ты начинаешь, я вступаю, когда почувствую. Без нот. Просто по ощущениям.

Алиса смотрела на его ладонь. Грязную, с въевшейся краской под ногтями, с мозолями на подушечках пальцев. Руку человека, который не знал нот, не знал правил, не знал, кто такой Бах.

Но который сейчас смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, будто она держала в руках ключ от его клетки.

Она вложила свою ладонь в его.

– Попробуем.

Карина смотрела, как они настраиваются. Как Макс что-то шепчет своим, объясняя задачу. Как Алиса поднимает смычок, закрывает глаза и делает первый вдох.

И впервые за долгое время она почувствовала не ревность.

Она почувствовала страх.

Потому что так, как Макс смотрел на эту девчонку со скрипкой, он не смотрел ни на неё, ни на кого другого. Никогда.

А это значило только одно.

Война только начиналась.

Глава 4. Первая катастрофическая репетиция. Конфликт языков: ноты vs. слух.

Алиса подняла смычок.

В груди колотилось что-то дикое, незнакомое – смесь страха и предвкушения. Она никогда не импровизировала. Ни разу в жизни. Даже в музыкальной школе, когда преподаватели предлагали «пофантазировать на тему», она аккуратно возвращалась к нотам, как к спасительному берегу.

Но сейчас берега не было.

– Начинай, – кивнул Макс, поправляя ремень гитары. – Я за тобой.

Алиса закрыла глаза. Чакона. Ре минор. Первые такты – словно шаги по тонкому льду. Она заиграла.

Звук полился чистый, прозрачный, как родниковая вода. Скрипка плакала и жаловалась, рассказывала историю потери, но без надрыва – с достоинством. Алиса чувствовала каждую ноту, каждое вибрато, каждый переход.

– Стой, – сказал Макс.

Она открыла глаза. Он стоял с перекошенным лицом, будто съел что-то кислое.

– Что?

– Не так.

– В смысле? Это же Чакона. Я играю правильно.

– Правильно для кого? – Макс покачал головой. – Для твоего Баха, который умер триста лет назад? Слушай, скрипочка, ты играешь красиво. Очень. Но это… это же музей. Ты как экскурсовод: смотрите, мол, вот тут у него грустно, а вот тут он злится. А где ты сама?

Алиса почувствовала, как внутри закипает раздражение.

– Я не понимаю, чего ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты играла не ноты. Я хочу, чтобы ты играла то, что чувствуешь. Вот эта нота, – он ткнул пальцем в её скрипку, – она для тебя что значит? Просто «ре»? Или в ней твоя мать, которая тебя пилит каждый день? Или одиночество? Или то, как ты боишься облажаться?

Алиса отшатнулась, будто он ударил её.

– Ты не смеешь…

– Смею, – жёстко оборвал Макс. – Потому что, если ты не вложишь в это свою боль, никто не поверит ни одной твоей ноте. Техника – это круто. Но техника без души – это просто набор звуков.

– А у тебя, значит, душа через край? – голос Алисы задрожал от обиды.

– У меня да, – Макс усмехнулся, но в глазах не было веселья. – Смотри.

Он ударил по струнам.

Звук был грязный, мощный, почти агрессивный. Аккорд повис в воздухе и не думал растворяться – он пульсировал, дрожал, требовал ответа. Макс не играл мелодию. Он рвал струны, заставлял их кричать, и в этом крике Алиса вдруг услышала то, чего не ожидала.

Одиночество.

Настоящее, ледяное, как сквозняк в пустой квартире. Тоска по кому-то, кто ушёл и не вернётся. Злость на весь мир за то, что он такой холодный и равнодушный.

А потом Макс запел.

У него не было академического вокала. Голос срывался, хрипел, иногда уходил не туда. Но каждое слово било прямо в солнечное сплетение.

«Ты ушла, не прощаясь,Оставив мне только тень.Я просыпаюсь и знаю —Потерян очередной день».

Он не смотрел на неё. Он вообще, кажется, забыл, где находится. Глаза закрыты, пальцы в кровь сдирают струны, на лбу испарина.

Руслан подхватил ритм – просто, в две бочки, ровно и тяжело, как сердцебиение. Дэн вплёл вторую гитару, создавая гулкую, давящую стену звука.

Алиса стояла с поднятым смычком и не могла пошевелиться. Это было дико. Это было неправильно. Это нарушало все законы музыки, которые она учила двенадцать лет.

Но это заставляло её сердце биться быстрее.

Макс открыл глаза и посмотрел на неё. Прямо сквозь. Как будто видел насквозь – всю её правильность, весь её страх, всё её одиночество, замаскированное под идеальную технику.

– Ну? – спросил он, оборвав аккорд. Тишина рухнула, как обвал. – Теперь поняла?

Алиса молчала. В горле стоял ком.

Карина, до этого стоявшая в углу с бас-гитарой наперевес, шагнула вперёд.

– Ворон, кончай психотерапию. Мы сюда играть пришли, а не чужие души лечить. Девочка не умеет по-нашему – ну и не надо. Пусть сидит со своими нотами, а мы своё сыграем.

– Заткнись, Карина, – устало сказал Макс. – Мы тут все учимся.

– Я не учиться пришла! – Карина швырнула медиатор на пол. – Я пришла делать дело! А ты с этой… отличницей… в игры играешь!

Она развернулась и вылетела из зала. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Руслан и Дэн переглянулись. Руслан пожал плечами и поплёлся за ней. Дэн задержался на пороге.

– Ворон, она не со зла. Просто… ты же знаешь, как она к тебе относится.

– Знаю, – коротко бросил Макс. – Иди.

Дэн вышел.

В зале остались только Алиса и Макс. И тишина, густая, как сироп.

– Прости, – сказал Макс, не глядя на неё. Он возился с проводом гитары, наматывал его на руку и сматывал обратно. – Они не привыкли к такому. К… другому.

– А ты привык? – тихо спросила Алиса.

Макс поднял голову.

– К чему?

– К тому, чтобы объяснять. Учить. Терпеть.

Он усмехнулся, но как-то криво.

– Я вообще ничего не терплю, скрипочка. Я просто хочу, чтобы получилось. Не знаю почему. Просто хочу.

Алиса опустилась на стул. Скрипка тяжело легла на колени. Пальцы дрожали.

– Я не умею так, как ты, – сказала она тихо. – Я не умею из себя вытаскивать… это. Мать говорит, эмоции – враг чистоты. Что музыкант должен быть инструментом, а не крикуном.

– Твоя мать дура, – спокойно сказал Макс.

Алиса вскинулась.

– Не смей!

– Смею, – он подошёл ближе. – Смею, потому что вижу, как ты играешь. Ты не инструмент, ты живая. Ты просто боишься себе в этом признаться. Скажи, – он присел на корточки напротив неё, заглядывая в глаза, – когда ты последний раз играла для себя? Не для конкурса, не для матери, не для оценок. Для себя. Чтобы просто слышать музыку и кайфовать?

Алиса открыла рот и закрыла.

Она не помнила.

Правда, не помнила. Казалось, что всегда – для кого-то. Для мамы, которая сидела в первом ряду и кивала в такт. Для жюри, которое ставило баллы. Для деда, который умер, когда ей было десять, и оставил ей эту скрипку – как напоминание, что она должна быть лучшей.

– Вот, – тихо сказал Макс. – Я так и думал.

Он встал, подошёл к окну. Солнце уже совсем выбралось из-за туч и заливало зал золотом.

– Давай договоримся, скрипочка. На этой репетиции мы всё равно ничего не сыграем. Слишком разные. Но, может, хотя бы попробуем понять друг друга? Без музыки. Просто… поговорим. О чём хочешь. О Бахах твоих. О холере. О том, почему ты здесь, а не где-нибудь, где не надо дышать этим… стерильным воздухом.

Алиса смотрела на его спину. На лохматый затылок. На джинсовку, висящую на спинке стула. На дырявый носок, который снова было видно.

И вдруг, сама от себя не ожидая, она спросила:

– А ты? Почему ты здесь?

Макс обернулся.

– В смысле?

– Ты мог бы послать всё. Директора, конкурс, меня. Твои друзья, кажется, только этого и ждут. Но ты остался. Почему?

Он долго молчал. Так долго, что Алиса уже решила – не ответит. Но потом он сел на подоконник, достал пачку сигарет, повертел в руках и убрал обратно.

– Потому что ты мне приснилась.

– Что?

– В ту ночь, когда мы встретились в кабинете. Точнее, после. Я не спал, смотрел в потолок, а потом задремал. И ты пришла. Играла на своей скрипке, а вокруг был пожар. Всё горело, а ты играла. И не боялась.

Алиса смотрела на него, не веря своим ушам.

– Это… это просто сон.

– Сны просто так не снятся, – Макс усмехнулся. – Особенно такие. Во сне ты была другой. Не зажатой. Не правильной. Ты была живой. И я подумал: может, она и здесь такая, просто прячет? Может, я смогу это увидеть?

Алиса молчала. Внутри всё переворачивалось.

– Ты странный, – наконец сказала она.

– Знаю.

– И наглый.

– Тоже знаю.

– И у тебя дырявые носки.

Макс посмотрел на свои ноги и расхохотался. Громко, искренне, как ребёнок.

– Чёрт, – сказал он, – а я и забыл. Ну да, дырявые. Мать нет, чтобы новые купить, а отец такие вещи не замечает. Живём как можем.

В его голосе не было жалости к себе. Просто констатация факта.

Алиса вдруг поняла, что улыбается.

– У меня мама есть, – сказала она. – Она замечает всё. Как я сижу, как дышу, как стою. Иногда мне кажется, что она замечает слишком много.

– Завидуешь?

– Чему?

– Тому, что у меня дырявые носки и никто не пилит.

Алиса задумалась.

– Наверное. Иногда хочется, чтобы оставили в покое. Чтобы просто… быть.

– Так будь, – просто сказал Макс. – Кто тебе мешает?

– Ты не понимаешь. Мать… она для меня столько сделала. Столько вложила. Я не могу просто взять и…

– Предать её ожидания? – закончил за неё Макс. – Знаешь, скрипочка, у меня тоже есть отец. Он художник. Он никогда не заставлял меня ничего делать. Ни разу в жизни. И знаешь, что я понял?

– Что?

– Что свобода – это тоже клетка. Просто с другими прутьями. Потому что, когда ты свободен, ты сам отвечаешь за то, что с тобой происходит. Не на кого свалить. И это страшнее, чем когда за тебя всё решают.

Они смотрели друг на друга через залитый солнцем зал, и между ними впервые не было войны. Было что-то другое. Что-то, чему Алиса не знала названия.

– Ладно, – Макс спрыгнул с подоконника. – Сегодня мы всё равно ничего не сыграем. Но завтра… завтра я приду без своих. И без гитары. И ты просто сыграешь для меня. То, что хочешь. Без нот. Договорились?

Алиса кивнула, хотя внутри всё дрожало.

– Попробую.

– Не пробуй, – Макс надел джинсовку, закинул гитару на плечо. – Просто играй. Как дышишь. Как живёшь. Как будто никто не слышит.

Он подошёл к двери, остановился, обернулся.

– И, скрипочка?

– Что?

– Спасибо, что не сбежала.

Дверь закрылась.

Алиса осталась одна в огромном, залитом солнцем зале. Скрипка на коленях тяжелела с каждой секундой.

Она поднесла смычок к струнам и замерла.

Как дышишь. Как живёшь.

Она не знала, как это.

Но очень хотела узнать.

На улице Карина ждала Макса, прислонившись к стене лицея. Когда он вышел, она выбросила сигарету и пошла рядом.

– Ну что, наговорился со своей принцессой?

– Заткнись, Карина.

– Я просто спросила.

– А я просто ответил.

Она схватила его за руку, заставив остановиться.

– Макс, посмотри на меня. Я тебя сто лет знаю. Я вижу, что с тобой происходит. Ты в неё втрескался, что ли? В эту куклу фарфоровую?

Макс высвободил руку.

– Ничего со мной не происходит. А если и происходит, то не твоё дело.

– Моё! – в голосе Карины прорезалась боль. – Потому что я тебя люблю, придурок! С детства люблю! А ты на каких-то чужих девочек смотришь, которые из другого мира!

Макс закрыл глаза на секунду. Потом открыл – и в них была усталость.

– Карина, я тебе ничего не обещал. Никогда. Ты мой друг. Лучший друг. Но не больше. И если ты не можешь это принять, может, тебе правда лучше уйти?

Карина смотрела на него так, будто он ударил её.

– Ты пожалеешь, – тихо сказала она. – Она не для тебя. И ты не для неё. Вы с разных планет. И чем быстрее ты это поймёшь, тем меньше будет больно.

Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь.

Макс смотрел ей вслед, достал сигарету, прикурил с третьей попытки – ветер никак не давал огню разгореться.

– Разные планеты, – повторил он вслух. – Может быть.

Он затянулся, выпустил дым в хмурое небо и вдруг улыбнулся.

– А может, именно такие и сталкиваются, чтобы родилась новая вселенная.

Где-то далеко, в зале лицея, зазвучала скрипка. Макс не мог слышать её отсюда. Но почему-то знал – Алиса играет.

Впервые в жизни – для себя.

Глава 5. Укрощение строптивых

Четыре дня. Четыре бесконечных, выматывающих дня попыток найти общий язык.

Алиса потеряла счёт времени. Казалось, что вся её жизнь теперь делилась на «до» и «после» той первой репетиции. «До» – это когда мир был понятным, ноты лежали на пюпитрах ровными рядами, а она знала, что будет завтра и через год. «После» – это хаос, громкие звуки, чужая агрессия и постоянное чувство, что она делает что-то не так.

Сегодня была пятница. Пятая по счёту репетиция. И Алиса твёрдо решила: либо они начинают играть вместе, либо она идёт к директору и просит вывести её из проекта.

– Всем привет, – бодро начала она, когда они собрались в зале. Руслан, как всегда, ковырялся в ударной установке. Дэн листал что-то в телефоне. Карина стояла у стены с таким видом, будто её приговорили к каторжным работам. Макс сидел на подоконнике, делая вид, что настраивает гитару, хотя Алиса уже знала: он настраивает её за три секунды, а остальное время просто делает вид, чтобы не участвовать в разговоре.

– Ура, – без энтузиазма отозвался Руслан.

– Я подготовила план, – Алиса достала из папки несколько листов, разложила на пюпитрах. – Расписала партии для каждого. Вот здесь – вступление, здесь – ваш выход, здесь – кульминация. Если мы выучим это за неделю, то успеем к отборочному туру.

Карина подошла, взяла лист, посмотрела на него с выражением глубочайшего презрения и положила обратно.

– Тут ноты.

– Да, – Алиса почувствовала, как внутри закипает раздражение. – Тут ноты. Потому что музыка записывается нотами.

– Мы не играем по нотам, – Карина скрестила руки на груди. – Мы играем как слышим.

– Но чтобы играть вместе, нужно играть одно и то же в одно и то же время. Иначе получится каша.

– Каша – это вкусно, – подал голос Дэн, не отрываясь от телефона. Руслан хихикнул.

Алиса посмотрела на Макса. Тот с преувеличенным вниманием разглядывал струны.

– Макс, – позвала она. – Ты обещал помочь.

Он поднял голову, и в глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

– Я помню, скрипочка. Но они правы. Мы правда не умеем по нотам. Это как просить тебя играть с закрытыми глазами.

– Я могу играть с закрытыми глазами, – холодно ответила Алиса. – Это называется «мускульная память».

– Ну, у нас мускульная память на три аккорда, – усмехнулся Макс. – И то не факт, что те же самые.

Руслан снова хихикнул. Алиса почувствовала, что краснеет. От злости.

– Ладно, – сказала она, собрав всю волю в кулак. – Давайте попробуем иначе. Я играю, а вы вступаете, когда чувствуете. Как в прошлый раз. Но теперь мы не останавливаемся. Идём до конца.

– О, это можно, – оживился Дэн, убирая телефон. – Давай, скрипачка, покажи класс.

Алиса подняла скрипку. Чакона. Снова. Потому что в ней было столько боли, что хватило бы на всех в этой комнате.

Первые ноты. Чистые, прозрачные.

Макс кивнул своим. Руслан мягко вступил на тарелках – просто шёпот, почти невесомый. Дэн подхватил басовой струной, создавая глубокий, гулкий фон.

Алиса играла, стараясь не думать о том, что её слушают. Просто звук. Просто музыка. Просто Бах, который триста лет назад сидел в темноте и сочинял это для Бога, в которого верил.

Карина стояла у стены, скрестив руки. Она не играла.

– Карина, – позвал Макс, не обрывая аккорда. – Заходи.

– Не хочу.

– Карина.

– Я сказала – не хочу играть эту попсу!

Аккорд оборвался. Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.

– Что ты сказала? – Алиса опустила смычок. Голос дрожал, но не от страха. От злости.

– Попсу, – чётко повторила Карина, глядя ей прямо в глаза. – Сопли в сахаре. Музыка для стариков, которые боятся, что после смерти их никто не вспомнит. Мы играем живой звук, поняла? А это – музейный экспонат.

– Ты даже не пробовала, – тихо сказала Алиса. – Ты даже не дала шанс.

– А зачем? Я и так слышу. Скука смертная.

Макс шагнул вперёд.

– Карина, выйди.

– Что?

– Выйди из зала. Прямо сейчас.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

– Ты меня выгоняешь? Ради неё?

– Я тебя выгоняю, потому что ты мешаешь работать. Выйди.

Карина смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на Алису – и в этом взгляде было столько ненависти, что Алиса невольно сделала шаг назад.

– Запомни это, – тихо сказала Карина. – Запомни этот день.

Она вышла. Дверь хлопнула так, что снова посыпалась штукатурка.

Руслан и Дэн переглянулись. Дэн пожал плечами и пошёл за ней.

– Я поговорю с ней, – буркнул он на проходе.

Руслан задержался на секунду.

– Ворон, она не отстанет. Ты же знаешь.

– Знаю, – коротко бросил Макс. – Иди.

Руслан вышел.

В зале снова остались только двое.

– Прости, – сказал Макс. – Она не…

– Я знаю, кто она, – перебила Алиса. – Она тебя любит. И ненавидит меня, потому что я рядом.

Макс удивлённо поднял бровь.

– Ты наблюдательная.

– Я не слепая. И у меня есть глаза.

Она села на стул, положила скрипку на колени. Вдруг накатила такая усталость, что хоть ложись и умирай.

– Может, она права, – тихо сказала Алиса. – Может, это правда никому не нужно. Я пытаюсь навязать вам то, что вам чуждо. А вы пытаетесь… я даже не знаю, что вы пытаетесь.

Макс подошёл и сел рядом на пол. Как в прошлый раз.

– Эй, скрипочка. Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.

– Ты чего? – растерялся Макс. – Из-за Карины?

– Из-за всего. Из-за того, что я ничего не понимаю. Я двенадцать лет училась играть, а сейчас чувствую себя первоклашкой, которая впервые взяла в руки скрипку. Вы говорите на другом языке, у вас другие правила, вы… вы живёте, а я существую.

Слёзы всё-таки потекли. Алиса отвернулась, пытаясь вытереть их незаметно, но Макс увидел.

– Ого, – тихо сказал он. – А ты, оказывается, настоящая.

– Что?

– Я думал, вы, академики, не плачете. Думал, у вас вместо слёз – жидкие ноты до-мажор.

Алиса невольно фыркнула сквозь слёзы.

– Глупость какая.

– Глупость, – согласился Макс. – Но я много глупостей думал. Про тебя. Про вас всех. А ты… ты другая.

Он помолчал, потом сказал:

– Знаешь, в чём твоя проблема, скрипочка? Ты пытаешься нас приручить. Как диких зверей. Дрессируешь. А мы не дрессируемся. Мы или сами приходим, или никак.

– И как мне быть?

– Перестань дрессировать. Начни… не знаю… дружить. Расскажи, почему ты это любишь. Почему для тебя это важно. Не как для музыканта, а как для человека.

Алиса посмотрела на него. Макс сидел на полу, лохматый, в своей вечной чёрной футболке, и смотрел на неё с такой серьёзностью, будто от её ответа зависела судьба мира.

– Дед, – сказала она тихо. – Это всё из-за деда.

– Какого деда?

– Моего. Маминого папы. Он был скрипачом. Играл в оркестре, солировал. А потом, когда я родилась, он подарил мне эту скрипку. Сказал: «Она будет ждать тебя, когда ты вырастешь».

– И ты выросла.

– И я выросла. Он умер, когда мне было десять. А перед смертью взял с меня обещание. Сказал: «Играй так, чтобы у людей сердце останавливалось. Не ради славы, не ради денег. Ради того, что внутри. Ради правды».

Макс молчал. Слушал.

– Я старалась, – голос Алисы дрогнул. – Правда старалась. Но мама… она хотела, чтобы я была лучшей. Чтобы я поступила, чтобы получила грант, чтобы стала знаменитой. И я перестала понимать, где её желания, а где мои. Я просто играю. Технично. Правильно. А дед просил, чтобы сердце останавливалось.

Она замолчала. Стыдно было до жжения в щеках. Зачем она это рассказывает? Кому? Этому парню в дырявых носках, который играет три аккорда и называет это музыкой?

Но Макс не смеялся.

– А знаешь, – сказал он вдруг, – я тоже из-за деда.

– В смысле?

– Дед у меня был. По отцовской линии. Тоже художник. Сумасшедший совсем. Он меня научил рисовать углём и не бояться пачкаться. А ещё он говорил: «Настоящее искусство – это когда ты выворачиваешь себя наизнанку и не боишься, что увидят твои кишки». – Макс усмехнулся. – Красиво, да?

– Жутковато.

– Зато честно. Он умер, когда я мелкий был. А отец… он хороший, но он в своём мире. В красках и холстах. Иногда мне кажется, что он меня не видит. Видит только то, что хочет видеть. Удобного сына. Который не шумит, не мешает творить.

– А ты шумишь.

– А я шумлю, – кивнул Макс. – Потому что если не шуметь, меня вообще никто не заметит.

Они сидели на полу в пустом зале, и солнечный свет медленно полз по паркету, приближаясь к их ногам.

– Слушай, – сказал Макс. – А давай забиваем на Бахов этих.

– Что?

– На сегодня. Давай сыграем что-то простое. О чём мы только что говорили. Я про деда – ты про деда. Без нот. Без правил. Просто чтобы выпустить пар.

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам.

– Ты серьёзно?

– А когда я шучу, я обычно смеюсь, – повторил он свою коронную фразу. – Давай. Я начну.

Он ударил по струнам. Медленно, тягуче. Аккорд поплыл по залу, густой, как мёд. Руслана не было, и ритм держать было некому, но Макс и не пытался создать ритм. Он просто играл – тоску. Одиночество. Разговор с дедом, которого уже нет.

Алиса закрыла глаза.

И вдруг пальцы сами нашли струны. Она не думала, не выбирала ноты – просто вела смычок туда, куда вело тело. Скрипка запела – высоко, тонко, почти жалобно. Но в этой жалобе была не слабость. Была сила. Была память. Был дед, который говорил: «Играй сердцем, внучка. Остальное придёт».

Они играли вместе.

Минут пять. А может, час. Алиса потеряла чувство времени. Были только звуки – гитара и скрипка, переплетающиеся, спорящие, мирящиеся, снова спорящие. Макс не пытался её перекричать, она не пыталась под него подстроиться. Они просто звучали. Каждый своё. Но вместе.