Нет слов. Философия коммуникативной паузы

Основательному, разумеется, с практической точки зрения. Из прагматики мы примыкаем к какому-нибудь коллективу, позволяя ему пользоваться нами и иметь на нас виды. Позволяя с тем расчетом, что и нам от пребывания в коллективе тоже будет какая-то польза. Коллектив – нечто более основательное, нежели один человек, но, примкнув к нему, сохраняешь свои собственные интересы, продолжаешь их блюсти.

То, к чему мы подчас приобщаемся до неразделимости и без какой-либо задней мысли, тоже можно назвать основательным. Вот только это уже другая основательность – онтологическая, бытийная, и отзываемся мы на такого рода основательность без какого-либо выживательного расчета. Мы себя в данном случае буквально уступаем, и эта самоуступка не имеет ничего общего с извлечением выгоды и погоней за пользой.

Приобщение к тому, то отменяет нашу обособленность, происходит ненамеренно, без предварительного к тому интереса. Предварительный интерес может быть лишь к вовлечению во что-то большее в качестве обособленной и стерегущей эту свою обособленность единицы.

Кстати сказать, то, к чему мы порой приобщаемся вопреки своим намерениям, решениям и ожиданиям (или по ту сторону своих намерений, решений и ожиданий), является не просто «чем-то бо́льшим», а вообще безграничным. И казалось бы, можно просто слегка поправить изначальный сигнал: «Прочтите эту книгу, и она приобщит вас к бесконечному». Однако и в таком скорректированном виде он будет восприниматься как призыв извлечь пользу. Приобщение к бесконечному предстанет перед нами чем-то вроде выгодной сделки, а само бесконечное заиграет оттенками внешнего могущества, доминирования, всевластия и так далее в этом роде. Хотя у бесконечного, по идее, вообще нет внешней стороны.

К тому же никакой нормальный автор не будет никогда утверждать, что, дескать, мое сочинение приобщит вас к бесконечному. И дело здесь не только в чувстве меры. Критик, представляющий публике чужую книгу, тоже воздержится от такого рода утверждений. Тем более в том случае, если презентуемая книга приобщила, действительно приобщила к бесконечному его самого. Ведь он как никто осознает… нет, не осознает – скорее, имеет не нуждающееся в мысленном оформлении предзнание, что ни бесконечное, ни приобщение к нему не могут быть объектами внешнего интереса. В свою очередь, если прочитанная критиком книга лично его к бесконечному не приобщила, как он может обещать, что означенная метаморфоза произойдет с вами, если не жульничая?

Ну, и совсем уж напоследок, не книги, конечно, приобщают к бесконечному. И не что-то им подобное. К бесконечному приобщает только оно же – бесконечное.

Итак, я решительно не знаю, каким образом презентовать свою книгу. Похоже, она непрезентабельна, в связи с чем возникает роковой вопрос: если автору нечего сказать публике о своем произведении, надо ли являть ей само это произведение?

Что делать?

Внутренняя трансформация, равно как и разрешение внутренней коллизии, случается – если случается – отнюдь не путем постановки проблемы и целенаправленных действий по ее решению.

С собой заведомо не может быть внешних отношений, и когда кто-то себя оценивает и судит, то лишь кажется, будто он – и там, и там, на обеих сторонах оценивания. На самом деле, ни там, ни там его нет.

Чернышевский был далеко не первым, кто задался этим вопросом. К примеру, один из четырех знаменитых вопросов Канта звучит схожим образом: «Что я должен делать?».

Асимметричный, а значит, действительно философский ответ на данный вопрос дал в свое время Василий Розанов: «Как что делать: если это лето – чистить ягоды и варить варенье; если зима – пить с этим вареньем чай». Лично мне такой ответ импонирует еще и по той причине, что он хорошо ложится в тот контекст, который я задам ниже.

Начну с того, где вообще возможно действовать. Мы можем действовать во внешнем мире. Мы можем производить действия над тем, что находится во внешнем мире. И результат наших действий появляется там же – во внешнем мире.

Казалось бы, никчемное уточнение. Да, конечно, действия производятся во внешней по отношению к действователю среде – где же еще? У меня на это есть встречное замечание: а почему же тогда целый спектр призывов к действию связан с тем, что находится не вовне, а внутри?

Если бы дело ограничилось только указаниями вроде следующих! «Чтобы произвести хорошее впечатление на собеседовании, надень костюм и рубашку с галстуком». «Чтобы не было под вечер запашка из подмышечной зоны, пользуйся дезодорантом». «Чтобы не промокнуть под дождем, захвати с собой зонт».

Увы, культурный слой нашей жизни пестрит также указаниями на действия, которые надо предпринять, чтобы «перестать беспокоиться и начать жить», «прогнать хандру и сплин», «победить свои страхи», «привнести в жизнь смысл», «стать более открытым и эмпатичным», «научиться любить», «реагировать на все спокойнее» и т. д. и т. п.

И ладно бы, если такие указания давали люди, не занимающие высоких позиций в иерархии человеческой мудрости. По-видимому, вопрос «что делать?» выглядит настолько непререкаемым, что даже те, кто, казалось бы, обращен своим вниманием к сущностному, постоянно предлагают наборы тех или иных действий. «Какой совет вы дали бы людям в связи с тем, что в их жизни этой самой жизни крайне мало?» Как только какому-нибудь признанному интеллектуалу задается подобного рода вопрос, я всегда внутренне замираю, преисполнившись напрасной надеждой. Напрасной, поскольку интеллектуал всякий раз начинает излагать свои рекомендации, то есть предлагать ту или иную внешнюю активность по исправлению ситуации. Активность, напомню, только внешняя и бывает.

Мы не видим разницы между проблемой появления под вечер запаха пота и проблемой, связанной с тем, что человек слишком много беспокоится, и в результате, не успевает жить. А потому верим, что раз первая проблема может быть решена определенными действиями, то и вторая – тоже.

Для того чтобы скрыть или временно побороть запах выделяемого в течение дня пота, требуется предпринять ряд мер косметически-гигиенического характера. Помыться как следует утром, воспользоваться дезодорантом-антиперспирантом, надеть чистую, не ношеную со времени последней стирки одежду, желательно не синтетическую.

Получается, что примерно то же самое требуется и для того, чтобы стать более открытым к окружающему миру и другим живым существам. А именно: предпринять ряд внешних активностей. Ведь, как мы уже определились, активничать можно исключительно там – во внешнем мире. Здесь и возникает противоречие.

Моя закрытость или открытость находится не во внешнем мире. Во внешнем мире могут наличествовать разве что проявления моей открытости или закрытости. Вот их, наверное, можно скорректировать теми или иными действиями. К примеру, сделать так, чтобы моя закрытость не бросалась другим людям в глаза. Однако с самой моей закрытостью при этом ничего не произойдет.

Когда указывают кому-то, что он слишком много беспокоится и слишком мало живет, либо когда человек сам себе на это указывает, он уже, что называется, волей-неволей начинает воспринимать обозначенную проблему как наружную и относиться к ней так, будто посредством определенного набора действий чисто наружного характера ее можно «разрулить». Это я уже приближаюсь к тому, что сама проблематизация является вынесением вовне – вынесением вовне того, что проблематизируется. И что проблемы внутреннего характера скорее изобретаются, нежели действительно обнаруживаются.

Рука об руку с побуждением к действию и с раздачей советов идет призыв понять. В высокоинтеллектуальной среде он даже более распространен. «Поймите же! – часто взывают к аудитории или к собеседнику. – Ну, поймите же, наконец!» Здесь тоже уместно начать с начала – с того, что такое понимание.

Понимание – это овладение информацией относительно внешних явлений, уяснение внешних фактов. Фактов, перед которыми можно расположиться, обозреть их с разных сторон, сопоставить с другими фактами. Факты и явления, кстати сказать, только внешними и бывают.

Соответственно, если мы призываем кого-то понять, что негоже выходить зимой из дома без шапки, то все нормально – из понимания факта, что в отрицательные температуры окружающего воздуха человеческое тело необходимо утеплять, вполне может воспоследовать соответствующее поведение.

В свою очередь, если мы скажем кому-то: «Пойми, что ты эгоист, пойми, что тебе надо быть добрее и сердечнее», – мы предъявим ему наличие у него эгоизма и отсутствие у него доброты с сердечностью так, как будто это – внешние факты. И усвоит он полученную информацию примерно так же, как усваивают те или иные внешние сведения. Ну, а поскольку ни эгоизм, ни сердечность внешними фактами не являются, такого рода усвоение ни на что не повлияет и ни к чему не приведет. Всякий раз, когда призывают понять что-то, относящееся к сфере внутреннего, призывают к псевдопониманию.

«У современного человека нарушена связь с бытием», – заявляет авторитетный мыслитель с трибуны. И ему сразу летят записочки от слушателей, где разными почерками зафиксирован один и тот же вопрос: «Что же нам, современным людям, делать?». Оратор, похоже, только этого и ждал. Он делает паузу, как бы предвкушая удовольствие – удовольствие указать курс, дать направление, изложить инструкцию, поделиться алгоритмом действий…

«У меня нарушена связь с бытием». Понять такое возможно исключительно в качестве проблемы внешнего порядка. Ну а принятие мер по решению этой проблемы будет, в свою очередь, не чем иным, как суечением на внешнем контуре, к бытию никакого отношения не имеющим.

Признаться, после всего изложенного лично передо мной вопрос Чернышевского и Канта зазвучал еще настойчивей. Если мы не можем воспринимать проблемы иначе, как находящиеся вовне и если наша активность, направленная на изменения, направлена лишь на изменения декоративного характера, то как же тогда быть с тем огромным ворохом внутренних проблем и задач, которые накопились и продолжают накапливаться? Что делать, если в своей деятельности мы к ним даже не подступаемся и наши усилия по их решению – профанация?

Предложу свой вариант ответа. Внутренняя трансформация, равно как и разрешение внутренней коллизии, случается – если случается – принципиально иначе, нежели путем постановки проблемы и целенаправленных действий по ее решению.

Этим можно было бы и ограничиться, однако рискну и выдвину куда более радикальное предположение. Не потому ли мы воспринимаем любое затруднение как внешнее, что затруднения только внешними и бывают? Возможно, мы не в состоянии решать проблемы и задачи внутреннего характера по той причине, что… их нет, они отсутствуют. Нет никаких внутренних проблем и задач, внутренних вызовов и затруднений.

«Как же нет? А, например, упомянутая выше нарушенная связь с бытием? Вот уж действительно бич современного человека. Или, скажем, кто-нибудь в какой-то момент вдруг с ужасом прозревает, что он, оказывается, махровый эгоист. Это что, не проблема?»

Выскажусь именно по упомянутым двум кейсам и завершу на этом свои пассажи.

Констатируется, что у современного человека, то есть практически у каждого из нас, нарушена связь с бытием. При всей убедительности этого диагноза в нем, похоже, имеются погрешности. Какая им рисуется картина? Дескать, вот человек, вот бытие и вот соединяющая их трубочка, в которой образовался засор. Засор – подыграю – в виде того, кто придерживается такого рода представлений.

Ведь, если уж философствовать, бытие как принципиально не-внешнее – больше, нежели источник или питательная среда. Бытие – это, по сути, единственное, что есть, соответственно, в связке, в коммуникации с ним быть некому и нечему. Впрочем, даже если согласиться с нарисованной схемой, проблема сообщаемости человека с бытием будет лишь с одной стороны проблемой человека. С другой стороны это будет проблема бытия.

В самом деле, вот бытие, основа всего сущего, которое, как лежащее в основе, то есть основное, представляет собой то, что в основном и есть. А вот маленькая закупорка между огромным, фактически бесконечным и априори всепроникающим, все собой пронизывающим бытием и одним из человеческих существ. Кому/чему одолевать эту закупорку в первую голову, как не бытию? Ведь именно его всепроникаемость ставится под сомнение прежде всего. Неужели бытие не в силах эту препону снести? Не может такого быть!

Нет, проблема нарушенной связи человека с бытием – не просто проблема, стоящая не только перед человеком, но и перед бытием. Это главным образом проблема бытия, а не человека.

Теперь про обнаружение кем-то себя как махрового эгоиста. Если соприкоснуться со своим эгоизмом без отчуждения от него – он изживется, он не выдержит такой открытости, не совладает с ней. А вот кто ужаснулся своему себялюбию, отшатнувшись от него, кто его выявил, экстериоризировал и держит теперь в прицеле дистанцированного взгляда, тот сам – себялюбец. Почему? Потому что себя бережет, обособляет. А еще тот эгоизм, который он наблюдает и которому ужасается, есть эгоизм вымышленный, причем вымышлен (натужно, вымученно создан мыслью) он именно для того, чтобы эгоизм реальный продолжался и продолжался.

Внутренних проблем нет в том смысле, что даже если они есть, но их не овнешняют, не входят с ними в отношения «констатирующий – констатируемое», то, не овнешняясь, они разрешаются сами собой, сгорают в этом огне неотчуждения, и их больше нет уже не только в том смысле, что их не овнешняют, но и в том, что овнешнять тут нечего.

С собой заведомо не может быть внешних отношений, и когда кто-то себя оценивает и судит, то лишь кажется, будто он – и там, и там, на обеих сторонах оценивания. На самом деле ни там, ни там его нет. Что до перспективы наблюдать внутренние изъяны в других, то, вообще-то, видеть внутренний недуг в своем собрате равносильно самому заражаться им. Другой, в сущности, не такой уж другой, поэтому право или основание смотреть на него со стороны тоже довольно условно. (Как говорил социалист Юлий Мартов, будем вместе с пролетариатом, даже если он неправ.)

Сказанное даже отдаленно не является рекомендацией – например, рекомендацией не овнешнять внутренние проблемы, не вступать с ними в отношения объекта и субъекта. С другой стороны, любопытно было бы понаблюдать, как такому совету последуют, ведь в рамках целенаправленной активности не овнешнять можно лишь предварительно овнешненное, то есть заведомо не то, что овнешнению не подлежит.

Да и потом, пока кто-то – эгоист, он обнаруживает себя как эгоиста разве что так: ему сообщает о его эгоизме авторитетное лицо либо собственная рефлексия после, допустим, прочтения морализаторских книжек. Обнаружить же свой эгоизм по-настоящему, то есть не с чужих слов и не из формальных критериев, вряд ли получится. Ведь реально разделиться с ним можно лишь в силу захваченности тем, что эгоизм ничтожит. Соответственно, человек оказывается разделенным с ничем, разделенным с тем, чего нет, то есть ни с чем не разделенным. То, что его в хорошем смысле захватило или вовлекло в себя, таково, что человек не видит, не ведает иного ему – не ведает иного тому, во что он вовлекся. Потому он в него и вовлекся, что оно оказалось всем, что есть; оказалось тем, что ни от чего себя не обособляет. Даже от эгоиста – впрочем, где он?

Короче говоря, с проблемой своего эгоизма как с реальностью никто никогда не сталкивается. «Что мне с этим делать?» – спрашивают лишь про какие-то внешние обстоятельства либо про те или иные домыслы. И кстати, если всерьез и надолго задуматься: «Что мне с этим делать?» – в связи с внешними обстоятельствами, они, по мере обрастания нашими о них думами, тоже превратятся в домысел, читай: в надуманную проблему.

Что делать? Нет ответа. Ведь если это вопрос про приспособление и выживание, то участвовать в такого рода коммуникации попросту скучно. Если же он про нечто большее, то резоны промолчать только возрастают. Нельзя же посоветовать ближнему сделать приложением своих усилий не только выживание, но и жизнь (или не столько выживание, сколько жизнь). Ведь когда мы прилагаем усилия, когда мы занимаемся целенаправленной активностью – мы занимаемся выживанием и только.

Исключительно для себя

Имеется связь между тем, чем мы интересуемся для себя, и тем, что интересно само по себе.

Интересуясь чем-то для себя, мы интересуемся им так, как если бы мы были свободны, то есть как если бы самим нам ничего не было нужно. А когда нам нет нужды испытывать к чему-либо интерес, но мы его все же испытываем, тогда то, к чему мы его испытываем, интересно само по себе.

Что-то мы делаем по работе или для работы, что-то – ради обеспечения своего быта, что-то – для здоровья и долголетия, что-то – для уважения и признания в социуме и т. д. От всего этого я бы отделил то, что мы делаем для себя. О нем и поговорим.

Сразу внесу небольшое уточнение. Не просто «для себя», но «только для себя», «исключительно для себя». Ведь остальные из наших дел имеют, если можно так выразиться, двойной статус. Делая что-то для работы, мы в то же время делаем это для себя, поскольку за работу нам платят деньги. Делая что-то ради общества, мы делаем это и для себя тоже, ведь отсутствие к нам претензий со стороны социума – в наших интересах.

С другой стороны, деньги нам нужны тоже в силу внешней необходимости. Мы зарабатываем их вынужденно, то есть не по своему произволу. Мы имеем в деньгах нужду, а нужда есть нечто навязанное. И чтобы социум не имел к нам претензий – это тоже не наше заветное желание, а обязанность. Даже выживанием мы занимаемся не для себя, и если бы не было такой необходимости, мы бы им не занимались.

«Для себя» может звучать и трактоваться как «для своей пользы». Однако это не так. Все, что предпринимается ради извлечения пользы, предпринимается по необходимости, которая всегда есть необходимость внешняя.

В общем, уточнение вполне можно отменить: «для себя» и «только для себя» – это в целом одно и то же.

Итак, среди всей нашей активности особняком стоит активность «для себя» или «исключительно для себя». «Зачем ты это делаешь?» – «Не из-за какой-то внешней надобности, чисто для себя». «Зачем ты этим заинтересовался?» – «Без какой-либо сторонней цели. Так, исключительно для себя». И здесь обнаруживается неочевидная на первый взгляд связь.

Я имею в виду связь между тем, чем мы интересуемся для себя, и тем, что интересно само по себе. В самом деле, интересуясь чем-то «чисто для себя», мы парадоксальным образом интересуемся им так, как если бы мы были свободны, как если бы для себя нам ничего было не нужно. Когда нам нет нужды испытывать к чему-либо интерес, но мы его все же испытываем, тогда то, к чему мы его испытываем, интересно (нам) само по себе. Интересное само по себе – вот чем мы интересуемся, когда наш интерес не обусловлен теми или иными потребностями, нуждами либо другого рода необходимостями (внешнего характера).

«Для себя» в заданном контексте совпадает с «просто так». «Зачем ты этим занимаешься?» – «Низачем, просто так». «Просто так», равно как и «для себя», означает «не для выгоды», «без корысти». И когда в нашем занятии нет корысти, мы предаемся этому занятию ради него же или ради того, чему оно посвящено. То, к чему мы влекомы «только для себя», то есть влекомы свободно и бескорыстно, отвлекает нас от себя.

Если человек внимает какой-то гармонии ради нее же, между ним и гармонией в этот момент нет преграды. Преградой могли бы стать корыстные виды на гармонию, однако их нет. А в то, с чем тебя ничто не разделает, вовлекаешься. К тому же, как взятая сама по себе, гармония предстает целым – в смысле единственным – миром, то есть уже ничем ни перед кем не предстает. Как единственное и ничем другим, кладущим ей предел, не окруженное, гармония и в этом смысле вовлекает внимающего ей человека в себя (я сейчас описываю мир сознания или метафизики).

Когда мы свободны и занимаемся чем-то или интересуемся чем-то «только для себя», мы пропадаем. Пропадаем в том, чем занялись или заинтересовались без корысти и с чем таким образом сплавились. Как правило, о бескорыстии говорят в контексте этики, в контексте поступков, затрагивающих других людей или вообще живых существ. Однако интерес, внимание и не связанные напрямую с межлюдскими отношениями практики тоже могут быть самозабвенными, и, как оказывается, любая активность, к которой нет (внешнего) принуждения, есть активность самозабвенная, а свобода есть не что иное, как свобода от самого себя.

Вот так слова «для себя» по смыслу превращаются в слова «не для себя». Делать что-то или интересоваться чем-то для себя означает делать что-то или интересоваться чем-то, про себя забыв. Собственно, на сей парадокс я и хотел обратить внимание, поэтому заметка закончена.

Напоследок – ссылка на классика в лице Шопенгауэра: «Мы совершаем свое дело ради него самого и для самих себя». Под «мы», как можно догадаться, понимаются философы. Но ведь сказанное относится не только и столько к философам, не так ли?

Холодность Бога

Захваченность чем-то самим по себе в принципе не предполагает никакого третейского судьи, никакого зрителя, даже такого зрителя, как Бог.

Бог скорее проявляется в самой этой захваченности, а не в качестве того, кому она мила и приятна, кто одобрительно кивает, глядя на нашу вовлеченность во что-то большее. Бог и есть то, что захватывает нас само по себе, заставляя забыть о внешнем мире вместе с располагающимися там зрителями, болельщиками и прочей публикой.

Почему к Богу обращают столько слов, столько ради него стараются, а он в ответ молчит? Это вообще нормально с его стороны? Наверняка кому-то такое молчание может показаться обидным и даже жестоким. И не только может, но и кажется.

Для примера я возьму строчки из песни одного популярного коллектива, где от лица женщины идет обращение к Богу. В припеве, в частности, есть такие слова:

Я пыталась сделать все,

Чтоб ты на меня взглянул,

Но твой взгляд холодный, будто нож,

Насквозь меня проткнул.

Из изначальной установки лирической героини следует, где, по ее мнению, Богу самое место – во внешнем пространстве, в одном из сегментов поля, разделенного на «там» и «здесь». Ведь она занималась не чем иным, как попытками привлечь к себе внимание. Привлечь к себе внимание с помощью внешних демонстраций.

Что мы предпринимаем для того, чтобы на нас взглянули? Как правило, привносим нечто экстраординарное в свою внешность, в свои отражения. Заодно предполагая, что адресат наших посланий смотрит на нас со стороны и там же – на стороне – обитает. А также что он, примерно как и мы, представляет собой обособленное существование или экзистенцию, что он подобен нам – нам, тщеславно жаждущим внимания со стороны Другого в тщетной надежде согреться теплом чужого внимания и почувствовать себя значимыми.

Однако действительно ли Богу подобает обитать на стороне? И что в нем будет такого – специфического, если он будет всего лишь очередным Другим (писаться с большой буквы явно не заслуживающим, но приходится отдавать дань моде), которых и так пруд пруди вокруг нас?

Бог, от которого ждут внешнего внимания, явно есть нечто иное, нежели Бог, в котором чувствуется окончательная реальность, полнота бытия, живая, неформальная истина – в общем, все то, от чего нельзя (немыслимо) держаться в стороне и с чем тянет соединиться. Бог как то, с чем совпадаешь в самом сокровенном, Бог как тот, перед кем не надо притворяться, перестает быть явлением или сущностью родом из внешнего мира. В таком Боге важна не внешняя сторона, а внутреннее содержание. Еще и в этом смысле его нет в наружном пространстве.

Внутреннее содержание или просто внутреннее не может быть объектом внешнего интереса или внимания. Впрочем, внутреннего интереса к внутреннему не может быть тоже. Ведь обратиться к внутреннему – даже неважно, чье это внутреннее, лишь бы оно было – значит сразу туда, внутрь, интегрироваться, одновременно интегрировав то, во что интегрировался, внутрь себя.

Собственно, это и делает Бога Богом – то, что от него не закрыться, не дистанцироваться, не отмахнуться, не отстраниться. Если Бог чувствуется, то он чувствуется как повсеместный, не имеющий предела, а с тем, что беспредельно, не состоят в отношениях, не соседствуют, не дружат, не заигрывают. Беспредельное – это попутно то, что одно только и есть. Также беспредельное не знает иного себе, то есть, в частности, не знает нас как инаковых ему, то есть, в частности, имеет в нас доступ. Мы для него проницаемы, соответственно, ему нет надобности располагаться перед нами, как располагается перед нами тот, для кого мы закрыты своей оболочкой и кто пытается по внешним признакам определить, что у нас на уме или в душе.