Полная версия
Нет слов. Философия коммуникативной паузы
Нет слов
Философия коммуникативной паузы
Роман Шорин
© Роман Шорин, 2026
ISBN 978-5-0069-4464-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
Издатели настоятельно советовали мне написать книгу с четкой структурой. Например, такую, где мысль развивается от главы к главе, ведет читателя от одного понимания к другому, от частных выводов – к общим, обеспечивая устойчивый прирост знания.
Попробовал. Не получилось. Точнее, получилось, только написанное я решил оставить при себе. Вместо него публикую другое: то, что лично мне было бы гораздо комфортнее читать.
Друзья, вам правда нужен философский текст, похожий на книгу о том, как правильно сушить грибы, или на научную монографию? Не верю.
Заряженное, авторское философствование неминуемо содержит в себе долю риска и не очень-то соответствует линейным форматам, позитивистским и прогрессистским шаблонам изложения. К тому же внешне структурированные сочинения – в большинстве случаев не более чем замаскированные произвол и хаос.
Вполне в духе давних философских традиций я составил сборник самостоятельных очерков или эссе. И он представляет собой не разрозненные тексты, накопившиеся за энное количество лет: под обложкой собрано то, что писалось параллельно и одним – пусть и продлившимся целый год – порывом. Опубликовать все это вместе, разом – именно таков и был замысел.
Философические зарисовки и сюжеты, которыми я решил поделиться, не укладываются в последовательность, зато прекрасно дополняют и оттеняют друг друга, а главное – наглядно знакомят с тем ракурсом, с которого мне выпало философствовать. По сути, они являются разными заходами примерно к одному и тому же, поэтому если какой-то из них окажется читателю не близок, значит, подойдет другой.
Никто же не требует от поэтов сочинять только поэмы, а от музыкантов – только симфонии. Привычным порядком выходят сборники стихов или музыкальные альбомы, состоящие из отдельных песен, которые не надо как-то нарочно подгонять друг к другу. Вот и философам позвольте писать без нарочитости, тем более что философский текст вполне может быть произведением искусства.
Приращения знания точно не обещаю. Более того, вынужден предупредить, что при чтении может возникать ощущение, что теперь вы знаете значительно меньше, чем знали до этого. Да и само знание как ценность может слегка пошатнуться.
«У читателя нон-фикшен литературы должно быть ощущение, что по мере чтения он обогащается, укрепляет свои позиции в мире, получает те или иные преимущества», – добавляли специалисты по издательскому делу. К сожалению, мне не близок этот настрой на пользу, за которым стоят интересы выживания. Я мог бы напомнить, что существуют также интересы жизни, но лучше прикушу язык. В том числе по причинам, изложенным уже в первом из представленных здесь очерков («Проблема предисловия к философской книге»).
К структурным достоинствам: книжка сделана так, что ее можно читать с любого места, пролистывать то, что не отзывается. Для удобства далее будет предложена навигация по сборнику. В начале каждого эссе дана ключевая идея. Ну а в конце вас ждет практикум.
Добавим сюда, что при всей своей приверженности к вольным упражнениям в философии я тот еще зануда в плане строгости мысли, в том числе формально логической. Другой мой пунктик – писать понятным и внятным языком, без терминологических утяжелений, то есть примерно так, как человек объясняет что-то самому себе. В общем, свобода формы в моем случае подразумевает повышенные требования к содержанию.
Все, достаточно оправданий. Тем более что их и не требовалось. Довольно также маркетинга. Ведь где маркетинг и где философия?
О чем эта книга. Быстрая навигация
Как уже было заявлено, книгу можно читать с любого места. Подборка кратких выдержек из каждого эссе поможет сориентироваться и даст беглое предварительное представление, о чем вообще этот сборник.
Если вас заинтересовал тот или иной отрывок, вы легко перейдете к тексту, из которого он взят (оглавление в помощь).
Что требует от человека крайней собранности, точнее, тотального присутствия? Нет, не вождение автомобиля или что-то подобное. Полнота присутствия требуется для… самоотдачи.
Так, мы на сто процентов зрячи лишь тогда, когда мы зрячи к кому-то или чему-то самому по себе, то есть вне корреляции со своими делами и заботами. Мы предельно чутки к чему-то или кому-то, когда мы внимаем ему самозабвенно.
«Сосредоточенная рассредоточенность»
Это не просто я, локализованный, иду на работу или с работы. Это еще и нелокализуемая жизнь, никуда и ниоткуда не идя, пребывает-в-себе. Причем по своей значимости второе из событий перевешивает и даже затмевает первое.
«Жизнь, происходящая нами»
Бог, чье существование подтверждено наружным наблюдением, будет Богом, находящимся снаружи. Если его существование доказано с помощью доводов внешнего порядка, он тоже располагается там – вовне. Бог, выведенный научно, будет Богом навязанным, с которым придется считаться насильно.
«Наука и Бог»
Природный смысл птичьих трелей не мешает им, попав в наше сознание, прирастать там своим слушателем, «распускаться» там безразрывным бытием, замещающим собой слушание кем-то чего-то. Они не столько привлекают наше внимание, сколько завладевают им.
«Разновидности звуков»
То, что не решает никакой внешней задачи и при этом наличествует, наличествует настолько просто и ненарочито, настолько непринужденно и легко, что наделение его смыслом, пусть даже внутренним, будет усложнением и отягощением.
«Неважность важности»
Есть только одна возможность выдерживать тревожность в другом человеке, и связана она не с чем иным, как со способностью выдерживать тревожность в себе самом. Другой – не такой уж и другой.
«Воробьи»
В идеале человеку быть бы по большей части включенным в бытие как в завершенное-в-себе единство. В тех или иных его ситуативных преломлениях. Например, в единство одного живого существа с другим живым существом; в единство летнего ливня и того, кто слушает его шум; в единство дела и делателя; в единство убеждения и поступка.
«Есть контакт – нет контакта»
С нами не случалось бы опытов отстранения или невовлечения, не будь того, отстраняться от чего и невозможно, и ненужно. Возможность нашего отстранения от чего-либо напрямую связана с возможностью того, от чего мы не отстранимся ни при каком раскладе.
«Отстранение в любовь»
Нам предлагают внести в отношения со своим любимым человеком небольшое новшество: время от времени интересоваться его внутренними состояниями, например, что он чувствует сейчас или что он чувствовал, находясь на работе. Позвольте, но если мы до сих пор нашего любимого человека ни о чем таком не спрашивали, является ли он человеком, которого мы любим?
«Что ты чувствуешь, дорогая?»
Наша душа – это все, в чем есть завершенность и неисчерпаемость; все, в чем есть самодостаточность и самоценность; все, в чем есть полнота и цельность. Именно в этом смысле наша душа бессмертна.
«Душа, вынесенная вовне»
Быть можно только внутри бытия. Причем быть внутри бытия неким обособленным образом значит быть не вполне внутри бытия. Ведь если я пусть и окружен бытием, но обособлен от него, я скорее снаружи бытия, нежели внутри его.
«Понимание, не понимающее само себя»
«Посвяти себя красоте, потому что красота – это самоцель». В таком призыве самоцельность превращается во внешний статус красоты. И получается, что человека призывают посвятить себя красоте во имя ее внешнего статуса, притом надуманного. Ведь самоцельность красоты состоит, в частности, в том, что никакого внешнего статуса у нее нет.
«Правила жизни»
«Эта книга ничего вам не даст. Но вы станете чище душой».
Отличный способ презентовать чистоту души в качестве чего-то вроде новой белоснежной рубашки. И, конечно же, нам захочется чистого, белого, свежего. Чистого всегда хочется. Говорите, чистая душа? Тоже подходит, тоже хочу.
«Проблема предисловия к философской книге»
Листья колышутся на ветру, и в этом колыхании нет ничего, напрямую с нами связанного, напрямую на нас влияющего. Оно происходит как бы безотносительно к нам, поэтому мы обращаемся к нему своим вниманием не ради себя – ради него же. А то, к чему обращаются ради него же, тотчас вовлекает в себя. В результате колыхание листвы на ветру начинает происходить везде как исполненное полноты бытие.
«Все суетишься»
«У меня нарушена связь с бытием». Понять такое возможно исключительно в качестве проблемы внешнего порядка. И принятие мер по решению этой проблемы будет, в свою очередь, не чем иным, как суетой на внешнем контуре, к бытию никакого отношения не имеющей.
«Что делать?»
Птица и окружающий ее мир не состоят друг с другом в отношениях и коммуникациях. Больше того, у птицы вообще нет окружающего мира, как и у мира нет птицы, которую он окружает. Птица не заканчивается с последним перышком на ее крыле. И мир не заканчивается там, где начинается птичье оперение.
«Стимул и реакция»
«Правду говорить легко и приятно». Философски это заявление, сделанное не в самых легких и приятных для откровенности обстоятельствах, можно трактовать в том плане, что за правдой стоит не что иное, как сама реальность, а лучше сказать – сама жизнь. Сама жизнь в ее бескрайности и потому непоколебимости.
«Подвиг»
Мыслительный процесс запускается по поводу относительного, в то время как базовая реальность представлена безотносительным. А оно не дает никакой пищи для сравнений, оценок, выводов и прочих умозаключений, в нем или про него совершенно нечего понимать.
«Неужели»
Философские интуиции от их не-проговаривания не только не теряют, но даже приобретают. Приобретают возможность стать больше-нежели-темой-для-беседы и больше-нежели-промысленным.
«Философы на прогулке»
Мы заявляем, что у нас нет слов, когда закончились далеко не только слова – когда наблюдаемое оказалось тем, что продлило себя в своем наблюдателе, разбило перегородку, отделяющую объект от субъекта, вследствие чего они вступили в реакцию соединения.
«Нет слов»
«Оратор не мямлил, не торопился, делал паузы, и потому его внимательно слушали». Это чересчур поверхностный, а потому ущербный вывод. Оратора лучше слушали в силу его внутренней уравновешенности. Другими словами, его лучше слушали по той же причине, по какой он не мямлил, не торопился и делал паузы.
«Как говорить, чтобы вас слушали»
Быть «я» и быть озабоченным отделением своего от чужого, чужого от своего, заниматься контролем своих границ и отстаиванием своих интересов – одно и то же. Уберите все эти заботы – уберется и «я».
«Навязанное „я“»
«Жизнь все продолжается», – говорит поэт. И я рискну добавить за него: жизнь продолжается в том числе и во мне, жизнь продолжается в том числе и мною. Жизнь все продолжается, поэтому у меня не получится стать ее субъектом, стать ее описателем. Мне некуда от нее открепиться, поскольку «она все продолжается».
«Она все продолжается»
Только тот мир будет действительно целым или цельным миром, который уже никому не показывается, ни перед кем не раскрывается. И в нашем «обнаружении» такого мира собственно нахождения, распознавания кем-то чего-то будет ничтожно мало. А чего будет много? Нашего с таким миром совмещения.
«Живые существа»
Когда говорится про невозможность оторвать взгляд, имеется в виду невозможность рассоединиться. Ненаглядное не то чтобы держит в сцепке с собой – оно с собой единит, сращивает. Не насмотреться на него не можешь – не можешь найти линию отреза между ним и собой.
«Заглядеться и заслушаться»
Вопросом «что есть я?» главным образом спрашивается: «Что есть я для окружающего мира?». Равным образом вопросом «что есть окружающий мир?» спрашивается не более чем: «Что есть окружающий мир для или относительно меня?».
«Выяснять отношения»
Смотря или слушая просто так, человек настраивается на просто-так-сущее или просто-так-бытие, которое тут же раскрывается – никуда и никому – как единое и единственное, не знающее предела, все собой объемлющее и все с собой единящее, в том числе того, кто на него настроился.
«За рамками интеллектуальной активности»
«Для себя» может звучать и трактоваться как «для своей пользы». Однако это не так. Все, что предпринимается ради извлечения пользы, предпринимается по необходимости, которая всегда есть необходимость внешняя.
«Исключительно для себя»
Оказаться на своем месте значит оказаться вне мест, ведь свое место – это такое место, которое позволяет подключиться к бытию. А бытие безместно – хотя бы в силу своей нелокализуемости. Оно не находится внутри чего-то большего и потому не допускает той внешней области, откуда оно предстало бы местом, местоположением, местонахождением.
«Еще раз о смысле жизни»
Едва вы указываете на бесполезное как на имеющее все же некую высшую пригодность, вы сразу же будите в себе монстра, хищного до пользы и выгоды. «Ненужное – вот что нужно нам более всего». После таких слов на ненужное начинается самая настоящая охота. Еще бы, ведь ненужное подано не просто нужным, а самым нужным.
«Высшая бесполезность»
Люди часто делают что-то ради внешней оценки, например ради расположения других людей, от этого никуда не деться. Другое дело, когда мы ищем расположения Бога. Мы догадываемся, что показное его не интересует, и вовсю стараемся сделать вид, будто действуем не напоказ, а это вдвойне отвратительно.
«Холодность Бога»
Львиная доля наших размышлений – это поиски ответа на вопрос «как бы не страдать?» или, без максимализма, «как бы страдать поменьше?».
«Свободная голова»
Нельзя навостриться находить жизнь во всем, открывать красоту повсюду. Это не вопрос нашей активности. Мы не прилагали никакого труда, когда что-то, обратившись жизнью, заставило нас к этой жизни примкнуть. Мы не прилагали никакого труда, когда что-то, пресуществившись красотой, заставило нас остолбенеть.
«Оттенки снега»
Проблема предисловия к философской книге
Все хотят стать лучше, благороднее, добрее, честнее, сердечнее. Все и никто.
Человек, у которого появилась заинтересованность в том, чтобы измениться, неизбежно ориентирован на прикладную сторону этого изменения. Однако, руководствуясь соображениями прагматики, мы в состоянии обеспечить в себе не более чем косметические перемены.
Я написал книгу, где изложил мысли философского и околофилософского характера, и мне необходимо хоть как-то ее представить, презентовать. Проблема в том, что книга не обслуживает наши адаптационно-приспособительные и выживательные потребности.
Другими словами, она не содержит ничего полезного, прагматически значимого. Она не помогает читателю преуспеть, чему-то научиться, расширить кругозор, обогатиться новыми знаниями. Она не способствует решению насущных и даже второстепенных вопросов, увеличению ловкости и эффективности, облегчению жизни в целом или в частностях.
Даже такой подвид утилитарного, как развлечение – и тот останется голодным, неудовлетворенным, прочитай кто-нибудь мою книгу. Да-да, то, что нас развлекает, тем самым приносит нам пользу. Нам нужно периодически развлекаться; это, другими словами, наша потребность.
Как правило, автор или его представитель, чтобы привлечь внимание к представляемому произведению, апеллирует именно к полезности, пусть и взятой в самом широком смысле. Прозвучавшая оговорка позволяет сделать более радикальное заявление. Любой автор или его представитель будет апеллировать к полезности, дабы вызвать к произведению интерес. Кстати, в широком смысле полезно практически все: даже, казалось бы, ненужное знание или ненужный навык могут при случае сгодиться. Правда, даже такого в моей книге нет.
Если хочешь заинтересовать своей или чужой книгой, предъяви ее прикладное значение. Возможны ли какие-нибудь исключения из этого правила или закона? Вопрос не праздный, ведь в своей книге я позволил себе роскошь пофилософствовать, а роскошь потому и роскошь, что она – ни для чего, что в ней нет прагматики.
Выставляя что-то полезным, мы попутно выставляем его служебным, обслуживающим, прислуживающим, то есть заведомо предъявляем его той стороне человека, что занята выживанием и адаптацией. А ей явно не до философии. (Нашу выживающую субличность может заинтересовать разве что философия прикладная, существующая, скажу по секрету, главным образом для того, чтобы с нее кормились, и возможная во многом благодаря удалению из нее стержневого философского нерва.)
Первая из подвернувшихся моему ищущему взору лазеек была столь заманчивой, что я чуть не поддался соблазну к ней прибегнуть. Я решил было написать так: «Читатель, буду честен: моя книга ничего тебе не даст. Но ведь должно же быть в твоей жизни не-прикладное и не-утилитарное!»
Обратим внимание на слово «должно», чтобы увидеть, как лазейка превращается в капкан. Едва мы указали человеку, что нечто должно присутствовать в его жизни или что нечто ему нужно и для него важно, мы представили ему… очередную полезность. «В вашей жизни должно быть место для не-прикладного». А раз должно, значит, надо сделать так, чтобы оно ко мне прикладывалось. «Ваша жизнь будет неполной, если в ней не будет прелести ненужного и непрактичного, если в ней все будет сводиться к пользе». Сказав это, вы превратили ненужное в свою противоположность, ведь кого устроит неполная, неполноценная жизнь? Нет, хотим жить полной жизнью, а раз для этого требуется ненужное и раз в ненужном есть прелесть, подайте его нам.
«Можно окружить себя горой полезного, но оставаться несчастливым. Зато всего одна какая-нибудь бесполезность способна внести в жизнь интригу и радость». Перед нами уже откровенное формирование самого что ни на есть корыстного интереса. А корыстный интерес – это интерес к тому, каково нечто для меня. Корыстный интерес к не-утилитарному – это интерес к утилитарной стороне не-утилитарного, которой, по идее, у не-утилитарного быть не должно.
Нельзя заинтересовать не-утилитарным иначе, нежели приданием ему внешней ценности. Однако как только не-утилитарное обретает внешнюю, прагматическую ценность (в наших глазах), оно перестает быть не-утилитарным и превращается в утилитарное, просто несколько необычного свойства.
Идея второго обходного пути пришла мне в голову следующим образом. Я напомнил себе, что мое сочинение не имеет прикладного характера в том смысле, в каком что-нибудь, допустим, ничего не дает человеку, зато меняет, трансформирует его. «Тому вам, кто вы есть сейчас, моя книга ничего не прибавит. Зато она позволит актуализироваться лучшей версии вас». Заметим, что союз «зато» уже звучит как прибавка-бонус, создавая соответствующий настрой.
Но это так, между прочим. Важнее другое: культура, в которой мы взращены, действительно допускает интерес к тому, чтобы стать лучше, перемениться к лучшему. Однако этот интерес имеет свою специфику, которая упускается. Когда кому-либо предлагают озаботиться изменением в лучшую сторону, ему предлагают для начала визуализировать свою более совершенную версию. Другими словами, предлагают взглянуть на нее со стороны. Ну, а когда смотришь на что-то со стороны, волей-неволей воспринимаешь его сторонние (относительные) смыслы и только.
Человек, у которого появилась заинтересованность в том, чтобы измениться, неизбежно ориентирован на внешние проявления этого изменения. И навряд ли кто-то будет спорить с тем, что, испытывая интерес к сугубо наружной, прикладной стороне изменения, измениться невозможно. Руководствуясь соображениями прагматики, мы в состоянии обеспечить в себе не более чем косметические перемены.
Все хотят стать лучше, благороднее, добрее, честнее, сердечнее. Все и никто. Ведь какого рода соображения порождают желание измениться, преобразиться, трансформироваться? «Это же похвально – меняться, расти над собой». «Изменюсь – и все поразятся». «Стану другим, более гармоничным человеком – и появится, за что себя уважать». Беда всех этих мотиваций в том, что они проходят мимо собственного, имманентного смысла изменения.
Трансформация предполагает внутреннее вовлечение, никакие сторонние доводы здесь не работают и работать не могут. Трансформация всегда происходит – если и когда происходит – нипочему. Сама собой. И это – непреодолимое препятствие для стремления к изменению, ведь для стремления нужна причина, обоснование. «Я стремлюсь к изменению потому-то и для того-то». Однако «потому-то» и «для того-то» внутреннее изменение как раз и не происходит.
Желание обязательно связано с тем или иным расчетом, с той или иной корыстью. Не получится захотеть измениться просто так, не барыша и навара ради. А ведь речь не просто о перемене прически – о преображении, то есть о том, что затрагивает всего человека. Преображение не только ничего нам не дает – оно нас у нас забирает, они меняет нас на другого или другое. Утверждая, что «моя книга будет способствовать вашему изменению к лучшему», я стану настраивать читателя на извлечение пользы. А пользу мы всегда извлекаем в пользу того, кем являемся на данный момент – не в пользу себя, взятого в перспективе.
Всякое «хочу измениться» или «тебе надо измениться» связано с акцентированием на внешних аспектах изменения. И когда один человек предлагает измениться другому, он неминуемо предлагает ему остаться как есть, просто слегка подновить фасад. Получается предложение с обратным подтекстом, и я не хочу делать такого рода предложений, анонсируя свою книгу. Да и нет, если честно, в моей книге того трансформирующего потенциала, о котором стоило бы заводить речь, то есть, простите, о котором стоило бы умолчать. По крайней мере, меня самого она особо не преобразила.
Можно, конечно, сделать рассматриваемый заход максимально скромным: «Моя книга ничего вам не даст. Но вы станете чуточку лучше». Однако сразу чувствуется, как за «вы станете чуточку лучше» таится «а вот это уже сулит немалые дивиденды».
«Эта книга ничего вам не даст. Но вы станете чище душой». Отличный способ предъявить чистоту души в качестве чего-то вроде новой белоснежной рубашки. И конечно же, нам захочется чистого, белого, свежего. Чистого всегда хочется. Говорите, чистая душа? Тоже подходит, тоже хочу.
«Эта книга не принесет вам ничего в материальном плане. Но она много чего вам принесет в плане духовном». Единственное, что достигается такой уловкой, это материализация духовного, точнее, перелицовка духовного на манер материального. Подобного рода поделок или подделок в культурно-мотивационном пространстве предостаточно. Взять хотя бы выражения «духовные богатства», «духовные блага» или «духовные потребности».
Наконец, расскажу про последний соблазн, с которым я тоже столкнулся и который заключается в том, чтобы презентовать свое непрагматическое, околофилософское сочинение так: «Эта книга ничего вам не даст. Зато она приобщит вас к чему-то большему, нежели ваше обособленное существование».
В чем проблема с такого рода посылом? Во-первых, если читатель к нему прислушается, то он станет ждать – ждать момента, когда по мере чтения книги начнется его приобщение к чему-то большему. «Я уже приобщаюсь к чему-то большему или еще нет?» – будет он спрашивать сам себя, прочтя очередную страницу. Понятное дело, что при таком контроле никакого размыкания своего обособленного существования не произойдет. При такой концентрации на себе никто «к чему-то большему» не приобщится. К тому же, если есть кому констатировать, что «да, кажется, началось мое приобщение к чему-то большему», значит, можно быть уверенным на сто процентов, что человеку только мнится, будто бы он к чему-то приобщается или с чем-то сращивается (срастается).
Во-вторых, на обещание приобщить нас к чему-то большему, нежели мы сами, неплохо откликаются наши устремления адаптироваться-выжить. Так, люди собираются в группы, а животные – в стаи, ведь риски, будучи рассредоточенными среди множества индивидов, довлеют над каждым отдельным индивидом меньше, чем в случае, когда в зоне опасности находится только он один. «К чему-то большему» будет звучать в данном случае как «к чему-то более крупному», «к чему-то более надежному», «к чему-то более основательному».
