Истории жизни

Внезапно Артём поморщился от сильной вони, которую ветер донёс до него. Оглянувшись, альпинист с ужасом увидел мемориал Гилки — братскую могилу, которая никак не могла здесь оказаться. Мемориал Гилки был местом захоронения альпинистов, погибших на этой горе. Артём отчётливо различал оторванные руки и ноги, тела замерзших людей. Но этого не могло быть, так как он сейчас находился на большей высоте, чем расположена настоящая могила.

Понимая, что это обычная галлюцинация, часто встречающаяся в горах, когда воздух сильно разрежён и мозг страдает от недостатка кислорода, Артём всё равно ощущал этот запах. Открыв глаза и невольно разглядывая останки людей, он с ужасом увидел самого себя — замёрзшего, с перекошенным лицом и открытыми глазами, покрытого льдом. Встав, Артём поплёлся дальше, желая уйти отсюда любой ценой. Он нашёл наконец перильные верёвки и стал спускаться по ним свободным спуском.

Спустившись на небольшую площадку, он не обнаружил дальше верёвок. Возможно, их срезало камнепадом. Сев в снег, он понял, что не сможет отсюда уйти. Это был конец. У него был с собой ледоруб, но в его состоянии он не был способен спускаться дальше. Снова начиналась метель. Сидя в снегу, дрожа и испытывая сильную боль в ноге, Артём больше не думал о достижениях. Всё, что он сейчас хотел — выжить.

Достав спутниковый телефон, Артём запросил эвакуацию. Из-за начинавшейся метели ему отказали — вертолёт не мог сюда долететь в такую непогоду. Положив бесполезный телефон в карман, Артём вытащил оранжевый спальный мешок. Спрятавшись в него от ветра и продолжая дрожать, альпинист думал о доме. О матери, которая будет рыдать, узнав о гибели сына. Артём обещал себе, неистово клялся, что если выживет, никогда и низачто не полезет больше в горы.

Метель бушевала всю ночь, заметая альпиниста снегом и чуть не снося с горы. Артём бодрствовал всю ночь, борясь изо всех сил со сном. Вертолёт прилетел под утро, когда рассвело и метель стихла. Лётчики увидели оранжевый мешок на белом склоне горы и приземлили вертолёт, лопасти которого тотчас подняли снежную бурю. Вскоре Артёма доставили в военный госпиталь. У него диагностировали сильное обморожение ног, переохлаждение и истощение.

На следующий день палату Артёма заполнили журналисты. Они жаждали сенсации. Его фотографировали, снова и снова задавали сотни вопросов. Артём вмиг стал знаменитым. На альпиниста посыпались предложения о съёмках в телешоу.

Через неделю, когда Артём уже шёл на поправку, ему позвонил альпинист, с которым он дружил.

— Дружище! Вот ты даёшь! Без кислородной маски забрался на Дикую Гору! Угадай, какого спонсора ты заинтересовал?

— Какого? — спросил Артём.

— Tiger Bank, они хотят, чтобы ты залез на следующий восьмитысячник и прорекламировал их банк. Оплачивают все расходы. Согласен?

— Да, — не раздумывая ответил Артём.

Конкуренция

В Денвере, столице штата Колорадо, накануне Зимних Олимпийский игр не осталось свободных мест в отелях. Со всего мира съезжались туристы, желая своими глазами увидеть предстоящие Игры.

Мега-стадион «Скалистый Колизей» был забит до отказа. Более миллиона зрителей пришли смотреть популярный вив спорта на этих Олимпийских играх — фигурное катание. Американский фигурист Джон Лейбах, один из главных фаворитов, уже откатал свою программу, набрав в коротком прокате наибольшее количество очков. Теперь все ожидали выступления его главных конкурентов — российских фигуристов братьев Елисея и Елизара Самойловых.

Елизар сидел на скамье в зоне ожидания, вне поля зрения ледовой арены. По жребию сначала должен был выступить брат, а затем он. Как назло, ему выпало выступать последним, поэтому волнение к этому часу достигло максимума. Его сильно трясло.

Елизар слышал взрыв аплодисментов зрителей, встречавших его брата на льду. Заиграла красивая, лиричная музыка из кинофильма «Высоко взлетая». Закрыв глаза, Елизар мысленно представлял всю программу брата, так как сотни раз наблюдал за ним на тренировках. Особенно хорошо брату удавались скольжение и прыжки, и сейчас до Елизара доносились возгласы восторженных зрителей в особо эмоциональные моменты программы. В конце выступления брата стадион взорвался бурными аплодисментами.

Елизар мельком подумал, что зрители оценили выступление Елисея громче всех остальных. Сейчас предстояла его очередь, и внезапно он понял, что не может. Его била дрожь, он весь вспотел. Ноги в новых фигурных коньках болели. Коньки были его самым большим страхом. Всем известно, что фигурист не может выступать в новых коньках — их надо разнашивать минимум две недели. Он и приехал в Колорадо со своими старыми, удобными коньками, и только в олимпийской деревне обнаружил пропажу. Они всё обыскали, но коньков так и не нашли. Елизар от горя хотел сняться с Игр, но запретил тренер.

На тебя вся страна рассчитывает, мы не можем так подвести их, — сказал тренер, он же их отец, Александр Самойлов.

На английском языке объявили его выход. Елизар встал. Его шатало. На слабых ногах он прошёл по резиновому настилу до льда и, сняв чехлы с коньков, заскользил по олимпийскому льду. Размер стадиона в который раз ошеломил его. Прожекторы ярким светом били на лёд. Телекамеры были везде, снимая его с разных ракурсов. На огромных экранах стадиона Елизар увидел себя, скользящего по льду. Миллионы глаз смотрели на него, затаив дыхание.

Зазвучала музыка «Ожидание в гавани», серьёзная и драматичная. Полностью включившись в музыку, Елизар плавно заскользил по льду, всем телом и лицом выражая свои чувства, передавая их залу. Он от природы был весьма артистичным, а постоянные тренировки добавили ему особую глубину выражения эмоций. Трибуны прониклись и музыкой, и той грустной историей, что он им показывал. Многие зрители расчувствовались и плакали, стараясь незаметно вытирать слёзы.

Новые коньки жёстко впивались в ноги фигуриста, вызывая сильную боль, что напоминало изуверскую пытку. Несмотря на это, подпитываемый энергией всего зала и самим духом Олимпийских игр, Елизар вполне уверенно катался, допустив только несколько незначительных помарок в катании. Заходя на красивый фигурный прыжок — тройной аксель, — фигурист думал, что всё обойдётся и он успешно докатает программу. И только когда он больно приземлился на лёд, упав на копчик после прыжка, Елизар понял, какую засаду подготовили ему коньки, до крови впившиеся в ноги. Стадион в единогласном порыве ахнул, кое-где раздались поддерживающие упавшего фигуриста хлопки. Елизар тут же вскочил и, снова включившись в музыку, плавно закончил катать свою программу. Сердце его оглушительно стучало. Щёки горели. Зал разразился бурными аплодисментами.

Сидя с тренером-отцом на скамейке поцелуев, Елизар в нетерпении ждал оценок. Камеры были направлены на него, ловя каждую оценку. Судьи в целом хорошо оценили его катание, снизив баллы только за падение. В короткой программе он занял четвертое место.

— Всё решится в произвольной, — шепнул отец. — У тебя ещё есть все шансы на медаль. Только откатай хорошо."

Елизар судорожно кивнул. Если бы не потерянные коньки, он не упал бы в короткой программе. Как откатать идеально в произвольной, когда новые коньки приносят ему такую боль, впиваясь в кожу до крови?

Придя в их с братом номер, предоставленный сборной России, Елизар без сил повалился на кровать. Ноги кровоточили и сильно болели. Обработав их лекарствами, Елизар выругался: — Чёрт возьми, куда могли пропасть мои коньки?

— Кто-то стащил, — пожал плечами Елисей. — Сам знаешь, как в нашем спорте устраняют конкурентов. Ты должен был следить за ними."

Видя, что брат продолжает хмуриться, Елисей решил поддержать его: — Это Олимпиада. Обработаешь обезболивающим кремом, забинтуешь ноги и откатаешь свою программу. Ты на боль даже внимание не обратишь, когда будешь кататься для многомиллионной аудитории, которая тебя поддерживает.

Елизар что-то буркнул и предпочёл ничего не отвечать.

Он напряжённо думал. Олимпиада была целью всей его жизни. Годами он ежедневно тренировался, соблюдал жёсткие диеты, ограничивал себя во многих радостях жизни. Всё ради возможности попасть на Олимпийские игры и выиграть их — той заветной мечты, когда среди всех участников из всех стран ты — первый и стоишь на пьедестале. Страсть к соперничеству всегда будоражила его кровь, стремление быть первым во всём заставляло его побеждать других. "Нет! Чёрт возьми, он будет бороться до конца! Не даст никому обойти себя! Медаль будет его — и только его!"

Следующий этап соревнований — произвольная программа — должен был состояться через два дня. Все эти дни Елизар разнашивал новые коньки, хотя изнутри они жёстко впивались в ноги, до крови, при выполнении различных фигурных элементов. Сквозь слёзы он снимал коньки с истерзанных в кровь ног и постоянно менял бинты. Наконец настал решающий день, когда всё должно было решиться: уедет он домой с медалью — или ни с чем. Шансы на золотую медаль были — но только если он идеально откатает свой номер, а его соперники допустят ошибки. Два главных конкурента: американский фигурист... и его родной брат.

"Зал встретил его выход на лёд тёплыми овациями и криками поддержки. Сегодня Елизар был готов к выступлению и упивался этим потрясающим моментом — он на Олимпийских играх, и миллионы людей смотрят на него. Его взгляд зацепил олимпийские кольца на бортике. Елизар широко улыбался, и камеры выводили его изображение на огромный экран. Наклонившись ко льду и коснувшись его рукой, он послал воздушный поцелуй. Аплодисменты и крики публики усилились, и он победоносно помахал им рукой."

Жизнь, отягощённая обидой

Если сравнить жизнь с переменчивым морем, а человека с кораблём, нередко в гавани можно видеть тысячи кораблей, десятилетиями стоящих в порту. Тяжёлые якоря обид, намертво держат их на месте, не давая выйти в море — в наполненную другими людьми и отношениями жизнь.

Илона Цибизова

В начале марта солнце по утрам не торопится всходить, будто не собираясь признавать факта, что пришла весна. Поэтому на улице стояла непроглядная темнота, когда Дмитрий Валентинович вывел собаку на прогулку. Холодный, по-зимнему пробирающий до самых костей ветер тут же юрко забрался ему под одежду. Старик зябко поежился и торопливо застегнул куртку до самого верха. Собачка, выведенная на прогулку, бодро тащила его к встреченным деревцам, обнюхивая и оставляя на каждом свой недвусмысленный автограф.

Дмитрий Валентинович по-стариковски вздыхал и кряхтел, но не мешал питомице заниматься своими делами. Пока собачка усердно метит кустики и прогуливает лапки, давайте внимательнее посмотрим на её хозяина. Он определённо заслуживает внимания — и даже некоторого сочувствия со стороны читателя. Дмитрий Валентинович был человеком в возрасте, коренастым и сутулым. Одежда у него была давно поношенная. Но старик был рачительным хозяином — считал, что каждую вещь нужно беречь. Дмитрию Валентиновичу повезло, что его вещи были сделаны качественно, иначе они давно развалились бы. Но качество во всём и преданность — неважно, шла ли речь о вещах, служащих хозяину, или о верности друзьям и родным — имели для него первостепенное значение в жизни.

Вскоре собачка потянула хозяина за поводок в сторону дома — она не переносила холода и мёрзла в такую непогоду. Придя домой, старик аккуратно повесил куртку в шкаф, а ботинки поставил на положенное им место на коврике у двери. «Всему должен быть свой порядок, иначе мир бы давно рухнул», — говорил он когда-то сыну и жене, видя бардак в их вещах. Старик вздохнул, отягощённый тяжёлыми воспоминаниями. Он давно жил один, и только любимая собака скрашивала его дни, преданно любя хозяина.

Раздался звонок старого мобильного телефона. Кряхтя, Дмитрий Валентинович сунул ноги в тапки и неторопливо подошёл к комоду, на котором лежал телефон. Подслеповато щурясь, он нажал кнопку и поднёс телефон к уху, и сразу раздался торопливый, истеричный старческий голос женщины:

— Дима, я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берёшь! У меня может давление подскочило и мне скорую вызвать надо! Как ты можешь так относиться к матери?!"

— Тебе надо вызвать скорую? — раздражённо переспросил он. Его бесило, когда мать звонила в таком тоне. Она, в своём репертуаре, тараторила, вечно чего-то требуя. — Нет, но ты же обещал приехать посмотреть трубы в ванной! За ночь опять натекла вода, я одна живу, вдруг затоплю соседей, что делать тогда?"

— Ладно, приеду, — мрачно буркнул Дмитрий Валентинович и положил трубку. Телефон снова зазвонил, но старик даже не смотрел на него. Он сидел, мрачно уставившись в угол комнаты невидящим взглядом. Собака, чувствуя раздражённое и подавленное состояние хозяина, запрыгнула к нему на кресло и положила морду на колени.

Дмитрий Валентинович немного оттаял. Поглаживая собаку за ушами, он стал тихонько приговаривать: — Только ты одна, Мося, меня по-настоящему любишь... Всем остальным только что-то от меня нужно. Все они лицемеры и предатели, никому доверия нет!

Собачка Мося внимательно слушала ворчащую речь своего хозяина. Ее большие торчащие уши вздрагивали, улавливая малейшие интонации старика. Закрыв глаза, собачка лежала на коленях хозяина и млела от ласковых и умелых поглаживаний.

— Как так получается, что только животное тебя способно любить и оставаться верным? — горько размышлял вслух Дмитрий Валентинович. — Мать звонит и то только постоянно чего-то просит, нет бы просто так позвонить! Всё детство любила Артура, моего брата, всё внимание ему уделяла, меня обделяя! А внимания теперь требует от меня, а не от Артура! Тяжёлая обида звучала в голосе старика. Его густые седые брови были мрачно сведены к переносице, лицо скривилось. В глазах, если приглядеться, можно было заметить, как мелькают болезненные воспоминания детства: картины, где младший брат занимал в сердце матери куда больше места, чем он.

— Несправедливо, — буркнул Дмитрий Валентинович, и голос его задрожал. — Жизнь вообще вся несправедлива, Мося! Кому-то всё достаётся, а кому-то шиш. И вообще все люди — негодяи. Нет в них сердца и души. Только деньги в глазах стоят. За копейку готовы продать. Все предатели. Даже дети родные, кровиночки... Сын родной и тот таков! Он махнул рукой. — А мать, — горько усмехнулся он, — главная предательница. Затем жена. Все они, бабы, одинаковые! Собачка, реагируя на эмоциональную речь хозяина, согласно тявкнула. Старик ласково обнял её и прижался лбом к её голове.

В памяти Дмитрия Валентиновича тяжёлым грузом лежали воспоминания о детстве — каждое из которых субъективно было наполнено обидой и несправедливостью. Почему именно ему доставалось больше всего материнской критики, бесконечных её поручений и невнимания? А младший брат так и купался в её заботе и любви?

Тяжёлые, мрачные мысли Дмитрия Валентиновича перескочили с воспоминаний о матери к воспоминаниям о жене. Поначалу у них был довольно хороший брак: жена слушалась его. Потом начались эти вечные бабьи придирки и стенания: чтобы он зарабатывал больше, ходил с ней по гостям, возил на отдых и чаще покупал одежду. Вечно ей чего-то не хватало!

Обида гаечным ключом закрутила болт на его душе, сдавливая панцирь недовольства, в который он тесно был облачён. Она беспросветно заслонила все радости жизни — мокрой тряпкой стирая редкие картины счастья, оставляя после себя лишь грязные разводы и тусклые воспоминания.

Дмитрий Валентинович подошёл к окну. Снег лежал высокими сугробами — таять пока не собирался. Весна пришла по календарю, но зима продолжала властвовать. — Ничего, — подумал мужчина. — Скоро потеплеет, а там и лето.

Плохо было на душе у Дмитрия Валентиновича — плохо и тяжко. Ком накопившихся обвинений так сдавил грудь, что не виделось никакого просвета. Единственной отрадой в его жизни оставалась собачка — верный друг и соратник. Животное никогда не предаст. В этом Дмитрий Валентинович был абсолютно уверен.

Рука, нежно гладившая собаку, вдруг наткнулась на что-то твёрдое на её животе — узловатые уплотнения. Сердце Дмитрия Валентиновича ёкнуло, в груди похолодело. «Не может быть!» Пару лет назад у его собаки уже находили рак — доброкачественный, вырезали. Но ветеринар предупредил: если вернётся, будет злокачественным. Тогда конец — что ни делай. Отгоняя плохие мысли, задумчиво поглаживая любимицу, Дмитрий Валентинович думал и думал… А если всё-таки рак? Как доживать жизнь в полном одиночестве? Людям он не верил, а теперь, возможно, терял и последнее верное существо…

Спешно одевшись и взяв на руки любимицу, Дмитрий Валентинович поспешил в ветеринарную клинику. Люди на пути невольно сторонились его. «Нет доверия никому, любой предаст, все одинаковые…» — мрачно думал он, бросая исподлобья суровые взгляды на встречных. Дмитрий Валентинович и не догадывался, что отталкивает прохожих всей своей сущностью — тяжёлым взглядом, хмурым лицом, невольно сжатыми кулаками. Его свирепое выражение ясно говорило: связываться с таким человеком не стоит. Тяжкий груз обид и разочарований навсегда отпечатался на его лице.

Дмитрий Валентинович не знал, что худшие опасения сбудутся — к лету собачка издохнет. Оставит старика одного: обиженного на жизнь, глубоко одинокого, с вечной мрачной укоризной во взоре.