Истории жизни

Собачка Мося внимательно слушала ворчащую речь своего хозяина. Ее большие торчащие уши вздрагивали, улавливая малейшие интонации старика. Закрыв глаза, собачка лежала на коленях хозяина и млела от ласковых и умелых поглаживаний.

— Как так получается, что только животное тебя способно любить и оставаться верным? — горько размышлял вслух Дмитрий Валентинович. — Мать звонит и то только постоянно чего-то просит, нет бы просто так позвонить! Всё детство любила Артура, моего брата, всё внимание ему уделяла, меня обделяя! А внимания теперь требует от меня, а не от Артура! Тяжёлая обида звучала в голосе старика. Его густые седые брови были мрачно сведены к переносице, лицо скривилось. В глазах, если приглядеться, можно было заметить, как мелькают болезненные воспоминания детства: картины, где младший брат занимал в сердце матери куда больше места, чем он.

— Несправедливо, — буркнул Дмитрий Валентинович, и голос его задрожал. — Жизнь вообще вся несправедлива, Мося! Кому-то всё достаётся, а кому-то шиш. И вообще все люди — негодяи. Нет в них сердца и души. Только деньги в глазах стоят. За копейку готовы продать. Все предатели. Даже дети родные, кровиночки... Сын родной и тот таков! Он махнул рукой. — А мать, — горько усмехнулся он, — главная предательница. Затем жена. Все они, бабы, одинаковые! Собачка, реагируя на эмоциональную речь хозяина, согласно тявкнула. Старик ласково обнял её и прижался лбом к её голове.

В памяти Дмитрия Валентиновича тяжёлым грузом лежали воспоминания о детстве — каждое из которых субъективно было наполнено обидой и несправедливостью. Почему именно ему доставалось больше всего материнской критики, бесконечных её поручений и невнимания? А младший брат так и купался в её заботе и любви?

Тяжёлые, мрачные мысли Дмитрия Валентиновича перескочили с воспоминаний о матери к воспоминаниям о жене. Поначалу у них был довольно хороший брак: жена слушалась его. Потом начались эти вечные бабьи придирки и стенания: чтобы он зарабатывал больше, ходил с ней по гостям, возил на отдых и чаще покупал одежду. Вечно ей чего-то не хватало!

Обида гаечным ключом закрутила болт на его душе, сдавливая панцирь недовольства, в который он тесно был облачён. Она беспросветно заслонила все радости жизни — мокрой тряпкой стирая редкие картины счастья, оставляя после себя лишь грязные разводы и тусклые воспоминания.

Дмитрий Валентинович подошёл к окну. Снег лежал высокими сугробами — таять пока не собирался. Весна пришла по календарю, но зима продолжала властвовать. — Ничего, — подумал мужчина. — Скоро потеплеет, а там и лето.

Плохо было на душе у Дмитрия Валентиновича — плохо и тяжко. Ком накопившихся обвинений так сдавил грудь, что не виделось никакого просвета. Единственной отрадой в его жизни оставалась собачка — верный друг и соратник. Животное никогда не предаст. В этом Дмитрий Валентинович был абсолютно уверен.

Рука, нежно гладившая собаку, вдруг наткнулась на что-то твёрдое на её животе — узловатые уплотнения. Сердце Дмитрия Валентиновича ёкнуло, в груди похолодело. «Не может быть!» Пару лет назад у его собаки уже находили рак — доброкачественный, вырезали. Но ветеринар предупредил: если вернётся, будет злокачественным. Тогда конец — что ни делай. Отгоняя плохие мысли, задумчиво поглаживая любимицу, Дмитрий Валентинович думал и думал… А если всё-таки рак? Как доживать жизнь в полном одиночестве? Людям он не верил, а теперь, возможно, терял и последнее верное существо…

Спешно одевшись и взяв на руки любимицу, Дмитрий Валентинович поспешил в ветеринарную клинику. Люди на пути невольно сторонились его. «Нет доверия никому, любой предаст, все одинаковые…» — мрачно думал он, бросая исподлобья суровые взгляды на встречных. Дмитрий Валентинович и не догадывался, что отталкивает прохожих всей своей сущностью — тяжёлым взглядом, хмурым лицом, невольно сжатыми кулаками. Его свирепое выражение ясно говорило: связываться с таким человеком не стоит. Тяжкий груз обид и разочарований навсегда отпечатался на его лице.

Дмитрий Валентинович не знал, что худшие опасения сбудутся — к лету собачка издохнет. Оставит старика одного: обиженного на жизнь, глубоко одинокого, с вечной мрачной укоризной во взоре.

Материнский инстинкт

Елизавету муж всегда нежно и ласково называл «Трусишка моя». Она боялась мышей, поселившихся под полом кухни, и старалась лишний раз не ходить туда, пока грызунов полностью не вывели. Тени деревьев на заднем дворе, неясные очертания стульев и шкафов в тёмной комнате — всё это в её воображении превращалось в ужасных монстров, ждущих, пока она пройдет мимо."

Хоть сознанием молодая женщина понимала, что никаких чудовищ не бывает, да и она уже не ребёнок, чтобы так бояться, но страхи — чувство иррациональное. Ничего поделать с собой она не могла. Спала Елизавета при ночнике, а в темноте старалась одна не ходить.

Когда у них с мужем появился первенец — сероглазый, кудрявый младенец, — его после родов положили ей на грудь. Она смотрела в его красное, сморщенное личико и думала, что ничего прекраснее в жизни не видела. Казалось, любовь заполнила все ее существо и впервые она ощутила тот самый материнский инстинкт, когда жизнь ребенка для матери становится дороже своей.

Все следующие бессонные ночи, когда малыш часто плакал, часами не спал, периодически болел, она — как всякая мать — проводила с ним, сама нередко не имея возможности выспаться и отдохнуть. Но даже в такие минуты, после долгих укачиваний младенца и чрезвычайно устав, все ее хлопоты и заботы окупались горячим чувством любви. Улыбка и радостный смех сына наполняли её безмерным счастьем.

До рождения ребёнка Елизавета не была жадной или особо эгоистичной. Как и все, она могла поделиться с другими и испытать радость, но, как и другие, жила в первую очередь для себя. Прежде она и представить не могла, сколько счастья даёт то ощущение, когда можешь всё отдать своему ребёнку. Поэтому даже в бессонных ночах, успокаивая плачущего младенца, и во всех других ограничениях она получала куда большее счастье, заботясь о нём.

Муж любил жену и родившегося сына, принимая как должное, что большинство внимания теперь уделялось ребенку, а не ему. В душе немного ревновал, конечно, но смирялся. Поездку в Петропавловск-Камчатский из Москвы семья запланировала на тот момент, когда сыну исполнится пять лет. Там жили родители мужа Елизаветы, которые давно не видели внука и звали их в гости.

Встреча с родственниками прошла тепло и приветливо, за накрытым столом и долгими, семейными посиделками. Дедушка с бабушкой очень обрадовались им и любовались своим подросшим внуком, с готовностью исполняя любые его детские прихоти. На следующий день большой семьей они отправились на прогулку в лес собирать ягоды и грибы. С детьми — своим мальчуганом и племянницами — Елизавета неспешно прогуливалась по тропинке. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, синицы и рябчики весело и звонко выводили трели, перепархивая с ветки на ветку.

Дети увлеченно собирали шишки и ягоды, и с хохотом носились друг за другом. Муж Елизаветы со своим отцом и братом отошли порыбачить неподалеку, наслаждаясь хорошим клевом и ясной, солнечной погодой. Елизавета глубоко вздохнула чистый, пахнущий хвоей воздух. Какой яркий контраст с загазованным, пахнущим бензином воздухом большого города! Здесь такая умиротворенность, спокойствие и тишина, разбавленная только звуками птиц и лесных животных. Ей так и хотелось взять и переехать с семьей сюда, влиться в эту гармонию и природу. Конечно, на тропинке им постоянно встречались туристы и местные жители, но это не сравнить с толпами людей на центральных улицах Москвы. Почти решившись уговорить мужа переехать сюда, чтобы пожить хоть несколько месяцев, Елизавета вдруг услышала пронзительный детский визг. Кричала девочка, их племянница.

Вынырнув из лесной идиллии и своих мечтаний, Елизавета испуганно оглядывалась вокруг, ища взглядом успевших отбежать от нее детей. Впереди, в нескольких десятках метров, в кустах у тропинки она увидела детей. Сначала она не поняла, почему их племянницы с криками отбегают от ее сына, за которым они, как более старшие, приглядывали. Мальчик стоял возле тропинки под тенью большой березы и во все глаза испуганно куда-то смотрел.

Елизавета вгляделась в густую листву деревьев и кустов и увидела медведя. Большой, бурый, с густым мехом он казалось, что смотрит на ее сына и нюхает издали воздух, оценивая обстановку. Ребенок завороженно смотрел на дикого зверя, застыв неподвижным изваянием. Сердце Елизаветы громко застучало, гулко отдаваясь в ушах, а затем куда-то упало, как будто остановившись. Бурый зверь настороженно повернул морду к ней, принюхиваясь. Сердце Елизаветы гулко стучало, и она боялась пошевелиться. Ребенок стоял ближе к зверю. Она боялась спровоцировать атаку зверя, молясь про себя “Уходи, уходи”. Сын не шевелился, впав в ступор от испуга.

Медведь, еще раз дернув носом в сторону них, начал было разворачиваться и пятиться назад. Елизавета медленно выдохнула и шагом двинулась к ребенку, стараясь идти спокойно. “Иди сюда”, - негромко позвала она сына.

“Медведь! Медведь”, — взвизгнула какая-то женщина, взмахивая руками. Она вышла с тропинки и находилась позади зверя. “Ма-м, ма-мочка”, - испуганно промолвил ребенок, впадая в истерику и плача. Медведь, зарычав не то от испуга, не то от раздражения, повернулся к ним и в развалку направился к мальчику. Ребенок, видя бегущего к нему большого мохнатого зверя, напугался еще больше, впал в еще большую истерику, размазывая слезы по лицу.

“Уйди! Уйди!”, - что есть мочи заорала медведю Елизавета, несясь со всех ног к ним. Зверь, ошалевший от громкого крика, приостановился в шаге от ребенка. Подбегая к ним, она ясно видела, какой большой и мощный этот медведь, особенно, по сравнению с ее пятилетним ребенком. Зверь, разъяренный вторжением незваных гостей на свою территории, таких громких криков и общей динамичной обстановкой, встал на задние лапы и лапой ударил подбежавшую к нему женщину, опрокидывая ее на землю.

Елизавета, падая от мощного удара зверя и чувствуя огромную тяжесть и зловонное дыхание возле своей шеи от навалившегося медведя, не испытывала ни секундного переживания за себя — всё её волнение и страх был за ребенка - лишь бы не накинулся на малыша позади нее, не зацепил его лапой, не вцепился зубами.

Вся эта небольшая, хрупкая женщина, которая всю жизнь до рождения ребёнка боялась малейших теней в темноте, при встрече с медведем ни секунды не думала о себе. Её охватил только один страх — не успеть спасти ребёнка.

Материнский инстинкт так интересно устроен, что мать готова отдать свою жизнь, жертвуя собой альтруистически. Раздался громкий выстрел и женщина, подмятая медведем, ощутила, что туша зверя безвольно оседает на ней, распластывая ее под собой. Охотник, находящийся выше на сопке, выстрелил из двухствольного ружья, с первого раза точно попав в цель. Медведь был убит. К Елизавете уже несся муж, издали увидев эту страшную картину.

Люди помогли убрать тушу медведя от раненой женщины. Не ощущая еще в полной мере какую-то боль — так проявлялся шок и потрясение от незапланированной встречи с медведем, Елизавета первым делом спросила — ребенок не пострадал? Муж успокаивающе покачал головой. Женщина, что невольно спровоцировала атаку медведя, подняла на руки рыдающего мальчика. С ним все в порядке, успокаивающе сказала она. Елизавета закрыла глаза, сознание милосердно покинуло ее, дав отдохнуть от шока и боли от рваной раны, нанесенной лапой медведя.

На следующее утро дверь в палату больницы приоткрылась. Лежавшая на кровати, экстренно прооперированная после серьезной раны от медведя, Елизавета увидела заглядывающего к ней в палату сына. Мальчик робко жался к папе, с испугом смотря на неё. Елизавета протянула руки и сын вскочил к ней на кровать. Обнимая кучерявого мальчика, женщина с теплотой произнесла “Счастье ты мое”. Маленькие ручки доверчиво и нежно обняли маму, ощущая привычную защищенность и безопасность.

Отцовский инстинкт

Возле подъезда стандартной новостройки на скамейке возле раскинувшейся клумбы сидел мальчик. У него были темные, взъерошенные волосы и хмурый взгляд серых глаз, исподлобья смотрящих на окружающий мир. Чувствовалось, что мальчик кого-то ждёт. Со всем вниманием смотря в лицо каждому входившему в подъезд мужчине, ребёнок разочарованно отводил глаза в сторону, явно ожидая встретить кого-то определенного. Одет он был в стандартную школьную форму — чёрные брюки и белую рубашку. Портфель мальчика небрежно валялся на земле возле скамейки — видимо, свалился оттуда недавно. На вид он был довольно обычным, ничем не примечательным десятилетним ребёнком. Только если приглядеться внимательнее, можно было заметить детали: брюки на коленях порваны, рубашка мятая и грязная в нескольких местах. Нос был разбит, один глаз заплыл — чувствовалось, что там зреет большой фингал.

Мальчик сидел на скамейке уже несколько часов. По тому, как он ёрзал и периодически вскакивал, было видно — ждать ему давно надоело. Но выбора не было — необходимо было дождаться того человека, ради которого он здесь оказался.

Все это время, пока ждал, в голове мальчика крутился внутренний монолог: «Он вот-вот придёт… Что ему сказать? "Здравствуйте, я ваш сын…" Как он отреагирует? Удивлённо? Поражённо? Наверное, переспросит: "Мой сын?" И я скажу: "Да, я ваш сын". Наверняка он обрадуется, а как иначе… Бабушка сказала, что я его копия… И на фото мы вроде как похожи…»

Мальчик нервно поднёс указательный палец ко рту, откусывая заусеницу. Хотя он старался не переживать, тревога и волнение с каждым часом, проведённым у подъезда отца, только нарастали.

Подбитый глаз и разбитый нос болели, хотелось пить, но отойти в магазин за водой мальчик боялся — мог пропустить отца. О том, кто его отец и как он выглядит, мальчик знал уже несколько недель — приходил раньше и видел, как тот садился в свою машину. Тогда он просто смотрел на него издали, стесняясь подойти. Но сейчас ситуация была иной. Он должен был подойти к отцу и представиться.

Ведь если они наконец познакомятся, отец поймёт, какой он, и обязательно поможет… Тогда всё будет по-другому. Те мальчишки не посмеют его обижать! В его воображении ярко пронеслась сцена: отец обнимает его и уверенным тоном говорит, что никто больше его сына не тронет, что он защитит его.

Наконец во двор въехала машина — чёрная BMW. Его машина. Сердце мальчика бешено застучало. Настала та самая минута, которую он так ждал. Однако стало так страшно перед решительным мгновением, что он готов был бы ждать ещё несколько часов. Но вот отец вышел из машины и, закрыв дверь, уверенным шагом направился к подъезду.

Как и раньше, мальчик на пару секунд залюбовался отцом — высоким, стройным мужчиной в хорошем костюме и дорогих туфлях. Лицо его буквально излучало успех и уверенность в себе. Мальчик знал, что его отец — известный в городе предприниматель, владеющий сетью салонов красоты. Его фамилия, как название бренда, часто упоминалась в интернете.

Пройдя мимо мальчика быстрым шагом, равнодушно скользнув по нему взглядом, мужчина уже собрался войти в подъезд. Опомнившийся ребёнок вскочил, но язык как будто прилип к нёбу, и во рту пересохло. Однако мужчина заметил вскочившего мальчика и вопросительно на него посмотрел. При этом он бросил взгляд на часы на руке. Было видно — отец дорожит своим временем.

«Здравствуйте», — быстро проговорил мальчик. Он обрадовался, что смог произнести приветствие достаточно громко. Мальчик опасался, что ничего, кроме хрипа, из его горла не вырвется. Мужчина небрежно кивнул, всем видом показывая: «Что тебе нужно?» Стараясь не упустить внимание отца, мальчик уже более уверенно продолжил: «Вы же Олег Осипов?»

Мужчина снова кивнул. Он явно был из тех, кто экономит слова, говоря только по делу. Немного приободрённый, мальчик торопливо сказал: «А я Антоша…» Он сбился и поправился: «Вернее, меня зовут Антон». Видя, что мужчина продолжает недоумённо смотреть на него, он негромко и робко добавил: «Осипов. Антон Осипов. Моя мама Наташа Одинцова. Я ваш… Я ваш сын».

Мужчина холодно окинул его взглядом, затем раздражённо спросил, оглядываясь на дверь подъезда: «И что тебе надо, Антоша?» Видно было, что он хочет уйти и ничуть не радуется встрече с новоприобретённым сыном. Мальчик замолчал, сбитый с толку его равнодушием и пренебрежением. Все заготовленные слова испарились.

К тому же ребёнок ощутил, что, просидев несколько часов на улице, не заметил, как погода изменилась и стало значительно прохладнее. Поёжившись, мальчик неуверенно продолжил — отступать было поздно: «Я хотел с вами встретиться. Вы же мой папа. А вы не хотели со мной познакомиться?» Ребёнок поднял глаза на мужчину, умоляюще заглядывая в них и ища хоть какого-то участия и эмоционального отклика. Но кроме раздражения и, пожалуй, досады, во взгляде мужчины ничего не отражалось.

«Тебе мать послала, что ли? Просить что-то?» — резко и требовательно спросил мужчина. Он подошёл ближе и теперь значительно возвышался над невысоким ребёнком. Глаза Антоши наполнились слезами, губы задрожали.

«Н-нет», — через силу ответил ребёнок непослушными губами. Возвышавшегося над ним мужчину он видел расплывчато — мешали слёзы, жгущие глаза. Почему-то ребёнку было стыдно. Хотелось провалиться сквозь землю, а не стоять таким — униженным и плачущим — перед этим сердитым мужчиной. Всё очарование от того, что это его отец, пропало. Ребёнок явственно ощущал, что этот мужчина ему чужой и никакого отношения к пришедшему к нему сыну иметь не хочет.

«Деньги просить пришёл?» — безжалостно продолжил мужчина. Он разглядывал неряшливый вид мальчика: разорванные на коленях брюки, грязную мяту рубашку, разбитый нос. Под его взглядом ребёнку хотелось провалиться под землю. Вспоминая маму, к которой в данный момент отчаянно хотелось — чтобы она его обняла и сказала, что всё хорошо! — он через силу, сглатывая ком в горле, произнёс: «Я просто хотел увидеть вас».

«Увидел?» — хлестко спросил мужчина. Вместо ответа мальчик повернулся и побежал, чувствуя, как рыдания захлёстывают его, и ненавидя себя за это.

«Да постой, парень!» — с досадой крикнул вслед ему мужчина и даже сделал пару шагов, но затем махнул рукой. Наблюдая за убегающим ребёнком, он скривился, ощущая, что всё же поступил некрасиво. Но сразу себя оправдал: «Я говорил ей, что дети мне не нужны и предлагал деньги на аборт. Нечего мне в вину это ставить. Раз оставила ребёнка, пусть сама и разбирается с его проблемами. Меня с какой стати это должно касаться?» Мужчина развернулся и пошёл к себе.

Всё же ему было не по себе, и он испытывал не то чтобы вину, но какое-то смутное, неприятное ощущение неправильности ситуации. Тем не мене е, спустя короткое время, он выбросил все мысли о мальчике из головы и больше не вспоминал о нём. Ни малейших чувств — ни отцовских, ни просто какого-то интереса — не вызвал у него возникший на пороге дома внезапно появившийся сын. А о его матери — женщине, с которой был краткосрочный роман — он давно забыл.

Мать ни в чём не виновата

Широким взмахом руки Лена отдернула шторы в спальне мамы. Тусклый свет из окна заполнил комнату. Стоял февраль, и серые, низко висящие тучи закрыли всё небо. Из-за этого утро казалось мрачным и неприглядным. Лена глубоко вздохнула, закусив губу. Подойдя к лежащей на кровати маме, она изо всех сил постаралась натянуть на лицо улыбку.

Доброе утро, мамочка!" — бодро произнесла Лена, целуя в щёку лежавшую женщину. Мать не ответила. В этом не было ничего необычного — женщина была парализована последние два месяца. Поэтому депрессия и хронически плохое настроение постоянно одолевали больную женщину. Лена привычным движением рук стянула с неё памперс, переворачивая на бок неподвижно лежащую женщину, и надела новый. Хоть её мама была не крупной женщиной, тем не менее, надевать памперс на взрослого человека было непросто. Справившись с этой задачей, девушка принесла поднос с едой и поставила его на тумбочку у кровати.

«Я сварила вкусную манную кашу, без комочков. Как ты любишь», — ласково проговорила она. Зачерпнув ложкой кашу, Лена осторожно поднесла её к губам матери. Женщина упрямо сдвинула губы и отвернула голову. Лене хотелось швырнуть тарелку с кашей о стену. Хотелось вскочить и топать ногами, кричать, обвиняя маму или жизнь в том, что случилось. Но Лена знала: то, что случилось с мамой, — её вина. Закрыв глаза и досчитав до десяти — стараясь таким образом успокоиться — Лена вновь взяла ложку каши и стала уговаривать маму поесть. В то же время женщина мыслями невольно перенеслась в событие двухмесячной давности — в день, изменивший всё.

Они вдвоём поехали на маминой машине в другой город. Поездка предстояла долгая и напряженная. Обе женщины не выспались, а ехать предстояло всю долгую, холодную ночь. За рулём была мать, тогда ещё не чувствовавшая никаких проблем со здоровьем. Атмосфера между ними в машине была напряжённой. Обе имели ряд претензий друг к другу, но старались пока сдерживаться, переживая своё недовольство молча. Создавшийся вскоре дорожный коллапс, как нарыв, вскроет их внутреннее напряжение, заставляя яростно говорить друг другу те обидные и злые слова, которые ранят душу и приведут к трагедии.

Сидя на переднем пассажирском сиденье, девушка скучающе смотрела в окно. Машины стремительно неслись по трассе, стремясь быстрее добраться до конечной точки. Стояли январские праздники и многие россияне путешествовали, навещая родных и друзей. Пушистые ели и голые деревья, покрытые красивым снежным покровом, проносились сбоку трассы. Казалось, не машина стремительно едет, а весь мир с огромной скоростью проносится мимо них.

Метель началась внезапно. Вот еще недавно было совершенно ясное, зимнее небо, и только холодная погода — минус тридцать градусов — не давала расслабиться. За считанные минуты погода изменилась - небо разродилось обильным снегопадом, а порывистый ветер вскоре превратил это в метель. Все, что было ранее в пределе видимости, бесследно скрылось в снежной буре.

Мама Лены снизила скорость, боясь в такую непогоду попасть в аварию. Всё чаще на трассе возникали перемёты, но им пока удавалось их проезжать. Вскоре женщина вынуждена была полностью остановить машину - впереди образовалась пробка из-за остановившихся на трассе машин, застрявших в сугробах.

Мать с дочерью вышли из машины, оценивая сложившуюся ситуацию. Холодный, порывистый ветер накинулся на них, почти снося их с ног, мгновенно пробираясь под одежду. Брови и ресницы оледенели, лицо покраснело, обожжённое морозом и стало мокрым от влажного снега, яростно брошенного метелью им в лицо. С трудом пройдя метров тридцать — мешал сильный ветер - женщины оценили безнадёжность ситуации и вернулись в машину. Мама Лены сильнее включила печку и, грея замёрзшие ноги и руки, виновато сказала, не глядя на дочь: — Да, застряли. Там такие переметы, что без дорожной техники не проедем. Как это они трассу не закрыли. Проезжали же мимо поста ДПС, никто не остановил, не предупредил.

— Потому что тогда погода ясная была, — мрачно буркнула Лена, отворачиваясь к окну.

— А прогноз погоды… Они обязаны предвидеть такое — возмущённо возразила мама девушки. Она ещё что-то говорила, оправдываясь и обвиняя всех вокруг, но Лена уже не слушала. Уткнувшись лбом в окно машины, девушка смотрела, что творилось вокруг. Метель за окном неистовствовала всё больше, скрывая небо и всё вокруг в белесой буре. Лена непроизвольно поежилась, вспоминая пронизывающий мороз, обжёгший её руки без перчаток. Да ещё бы не он обжог, когда погода на улице опустилась уже до минус тридцать шесть градусов!

— Водитель из тойоты сказал, что в МЧС они уже звонили — те в ближайшее время выедут. Может они быстренько приедут, расчистят путь и мы ещё успеем на твою конференцию! — бодро сказала мама Лены.

Девушка насупила брови. Мама или нагло обманывала её, или убеждала саму себя. Абсолютно любому на их месте было бы понятно, что застряли они надолго в такую погоду — на несколько часов точно. На конференцию они вовремя уже не приедут. Всё напрасно. Все ее старания, долгая подготовка, мечты и ожидания — всё летело в тартарары. Виня во всём маму и не слушая её извинительную речь, девушка погрузилась в воспоминания, как часто мама подводила. Получалось, что часто. Обида тяжёлым свинцом осела на сердце и отяготила душу.

— Да ладно, конференция твоя — сколько ещё в твоей жизни их будет! — сорвавшись, вспылила мама, не получая реакции от насупленной дочери.

Лена повернулась к ней, думая, что мать поступает как всегда — плюёт на её интересы, считая их незначительными. Но всё же она сдержалась и ничего не сказала матери, только окинув её уничтожающим взглядом. Мать вспыхнула. Она устала от длительной поездки и желала вернуться домой — в комфортную, тёплую квартиру — а не сидеть в этой замерзающей машине на трассе.