Дурдом

– Конечно, не понимают! Чтобы это понять, нужно разговаривать с персоналом, а не коньяк жрать у главврача! Или хотя бы включить мозги и представить, как себя чувствуют родители наших дураков, в особенности матери, которых и так осуждает общество, будто они сами виноваты, что таких родили, так ещё и жить не на что, ведь дурачков одних на минуту не оставишь, а пособие копеечное! – возмущаюсь я.

– Общественное мнение формируют люди, не имеющие собственного, – разводит руками Рита.

Ирочку он приметил давно – та всегда ходила домой пешком, не дожидаясь автобуса, никогда не стояла на остановке вместе с толпой. Так и запомнил её – летящую стремительную походку, русалочьи зелёные глаза и легкие волосы, развевающиеся на ветру.

Другая.

Несколько раз проезжал мимо стройной фигурки, пока не собрался духом и не предложил подвезти. Конечно, она знала, кто он – все на заводе знали новенький мерседес молодого начальника отдела маркетинга. Но и он предварительно навёл справки: оператор КИП и А, не замужем.

Она робела – вначале думал, от осознания социальной пропасти, их разделяющей, потом уж понял, что такой у неё характер.

Так и завертелось: с его возможностями вскружить девушке голову не составляло проблем. Но не собирался её соблазнять – сам соблазнился, купился, попался на прозрачные серьёзные глаза, негромкий колокольчиковый голосок и длинные ноги с острыми коленками, тронутые ровным загаром.

Мать не одобрила, конечно – экий мезальянс! Но открыто не возражала, помня Андреев поперечный характер. Станешь давить, назло по-своему сделает, даже зная, что не прав. С детства такой был, и начальником в двадцать пять стал не только отцовыми и дедовыми стараниями, хотя, что греха таить, те тоже протоптали наследнику дорожку к самым вершинам.

Ирочка будущей свекрови побаивалась: просторная сталинка с выпуклым эркером, рояль, библиотека, мебель красного дерева, фамильные портреты на стенах – не фотографии, а настоящее масло! хозяйка при параде, когда не приди. Впрочем, Андрей к матери без приглашения не являлся, всегда прежде звонил. Разумеется, телефон в доме был, тяжеленный аппарат с высокими министерскими рожками и полновесной хромированной трубкой.

– А вы, Ирина, кем работаете? – любезно спрашивала Ираида Марковна, изящно скрестив ноги в мягких комнатных туфлях.

– Оператором, – отвечала Ирочка, опустив глаза в скатерть ручной вышивки – вышивала не хозяйка, ещё чего! Она и окна перед Пасхой мыть нанимала женщин из Бюро услуг, работу принимала придирчиво, каждую капельку примечала.

– А читать вы любите? – интересовалась хозяйка.

– Люблю.

– И какая же книга у вас любимая? – продолжала Ираида Марковна, слегка приподняв тонко щипанную бровь. Видимо, ждала, что Ирочка выдаст любовный роман или детектив, или что там, по её мнению, читают простолюдинки.

– Мартин Иден, – отвечала Ирочка, подумав.

– Спасибо, ещё не читала, надо прочесть, – вежливо отзывалась хозяйка и мгновенно переключалась к сыну, потеряв к гостье всякий интерес:

– Кстати, Андрей, Оксана тебе привет передаёт. Ты же помнишь Оксану, Ирины Сергеевны дочь?

– Помню, конечно, – отзывался Андрей, откусывая изрядный кус маминого капустного пирога.

– В аспирантуру поступила, – замечала мать с непонятной укоризной.

Ирочка догадывалась, что недовольство незнакомой аспиранткой предназначено именно ей.

– Здравствуйте, Ирина! – здоровалась в другой раз так, словно была несказанно поражена, увидев её вновь. – Спасибо, прочла роман по вашей рекомендации, очень увлекательно! Всё–таки Оскар Уайльд – несомненный гений! – великодушно одобряла Ираида Марковна великого ирландского драматурга.

– Джек Лондон, – робко возражала Ирочка.

– В смысле – Джек Лондон? «Портрет Дориана Грея» написал Оскар Уайльд! Вы же в прошлый раз говорили, что это ваше любимое произведение, а автора не помните! – ликовала Ираида, поймав самозванку на лжи.

– Я имела ввиду – Мартин Иден. Наверное, перепутала, – миролюбиво соглашалась гостья.

Несмотря на молчаливый протест матери, Андрей на Ирочке женился.

На росписи Ираида Марковна искренне плакала, и вовсе не от радости. Но всё оформили, как положено: ресторан, букеты, под сто гостей. Ясно, что разбегутся через год-другой, но всё надо делать по-человечески. Нормальную свадьбу с нормальной женой потом ещё лучше сыграют, а эта – так, генеральная репетиция. Главное, что б детей не родили, тогда и делить нечего будет: с чем – ни с чем – пришла, ни с чем и уйдёт.

Но разводиться молодые не спешили: Ирочка бросилась наводить домашний уют, и Андрей, прежде любитель погулять с друзьями-коллегами, начал тянуться домой. Теперь дома ждали. У жены оказался действительно лёгкий характер и прекрасное чувство юмора, она отлично готовила, шила, была бескорыстна и бесстыдна в постели. На людях оставалась всё также сдержанна и закрыта наглухо, как створки устрицы. Раскрывалась, будто жемчужина, для него одного и только с ним одним.

– Андрей, а что с Ириной? Ей не скучно? — беспокоились хозяева вечеринок: Ирина облюбовывала дальний уголок и уютно устраивалась там, тихо улыбаясь и медленно потягивая шампанское из единственного за вечер бокала.

– Всё в порядке, ей весело, – успокаивал Андрей.

Весть о будущем ребёнке Андрей принял с восторгом. Вместе ждали, выбирали вещички, приглядывали кроватку с коляской, но не покупали заранее, хотя и дефицит – плохая примета. Ничего, Андрей потом всё достанет, не проблема.

Даже свекровь как-то смягчилась к Ирочке, смирилась с неравным браком ради будущего наследника. Фрукты свежие передавала, творожок. Специально на рынок ходила, придирчиво ощупывала–обнюхивала товар, яростно торгуясь. Заранее договорилась с нужными людьми, чтобы внука рожала не на конвейере, как все, а под внимательным и добрым присмотром.

А только вышло всё не так, как планировалось.

Родила Ирочка действительно сына. И роды прошли без осложнений. Правда, акушерка на вопросы подозрительно отводила глаза. Может оттого, что гонорар был чрезмерно велик? Пустое, не тот случай, чтоб Ираида мелочилась.

А вот с внуком было что-то неладно. Вроде и кушал хорошо, как все, и плакал, как другие. Но было между ним и остальными детьми какое-то неуловимое отличие, кроме огромного родимого пятна на крохотном сморщенном личике.

Упоённая материнством Ирочка ничего не замечала: купала, пеленала, агукала, стирала-сушила бесконечные пелёнки – внук оказался порядочным засранцем, а памперсы Ирочка не использовала принципиально – ребёнку вредно, особенно мальчику. Надо признать, матерью невестка оказалась отменной.

Это уже потом, когда пришла пора агукать, реагировать на знакомые лица и тянуться к погремушкам садиться, вставать и ходить, а Ромка и не подумал, стало очевидно, что с ребёнком что-то не так.

Потащили мальца по докторам, выяснять, что именно не так. Да только никто ничего вразумительного ответить не мог – ни какой диагноз, ни как лечить.

А когда и московский невролог развёл руками: что уж тут поделать – природа, стало окончательно ясно, что Ромка, любимый сынок и долгожданный внучок – психохроник. Дурачок, если по-простому.

Они с Андреем просто похолодели, только Ирка, дура, молча взяла своего недоумка и к себе прижала, глядя любовно своими прозрачными рыбьими глазюками в уродливое лицо с коричневой кляксой на щеке.

Первое время всё же надеялись, что мальчишка выправится, что ошиблось столичное светило в очках с золотой оправой.

А только так и сидел Ромка в коляске, на книжки с машинками на батарейках не реагировал, ел да мычал невнятное, глупо пуская обильные слюни.

Оскудел, а потом и вовсе иссяк поток друзей-знакомых, привычных завсегдатаев хлебосольного дома: кому охота смотреть на чужое несчастье, запах которого – мочи и фекалий – густо витает в воздухе, слушать животные звуки из соседней комнаты? Да сами они больше по гостям не ходили – Андрей не хотел, неприятно было видеть других детей, нормальных, жадно разглядывать картинки чужого, счастливого отцовства.

Андрей болезненно морщился на сетования коллег и друзей, что их чадо порвало новую куртку, покрасило кошку зелёнкой или испортило фломастерами свежий ремонт. Глупцы! Плевать на ремонт, плевать на обои – только бы Ромка хоть немного был похож на человека!

Как-то по настоянию Ирочки сводили сына на корпоративную ёлку и одна пигалица в белом воздушном платьице, Ромкина ровесница, пробегая мимо, звонко сказала отцу:

– Папа! Купи мне такую же маску обезьянки, как у того малыша!

Андрей молча улыбнулся беспардонной снежинке, а отца её приметил и через неделю уволил – благо тот был на испытательном сроке. Мол, не соответствует занимаемой должности, хотя соответствовал, уже и костюм на него пошили для участия в федеральной выставке.

Когда уволенный уже стоял у двери, растерянно сжимая в руке листок с приказом, не сдержался, раскрылся, бросив в поникшую спину негромко:

– Детей вначале научитесь нормально воспитывать…

– И почему такое случилось? – осторожно недоумевала Ираида Марковна. – Никогда у нас в роду не было дураков! Не наши гены, это точно.

И невзначай добавляла:

– Оксана-то защитилась, слышал? О тебе спрашивала. Она так и не замужем, говорит, докторскую собирается писать.

Всё реже слышался в доме Ирочкин смех, всё чаще Андрей задерживался на работе. Смотреть на слюнявого сына не было сил. Рожать второго ребёнка Ирочка отказывалась наотрез: Ромка – вечный младенец, на минуту не оставишь, куда ещё другого?

И то правда: сын никогда не скажет «папа», никогда, взявшись за руки, не проводят они Ромку в первый класс, никогда он не пожалуется на школьных хулиганов и не покажет разбитую на велике коленку; никогда не поступит в институт и не приведёт в дом девушку, такую же стройную и красивую, как мать.

Ни-ког-да…

Навсегда останется в этом состоянии, как собака. Хуже собаки – от той хоть радость, душевная отдача и весёлая суматоха в доме.

Как-то у матери – теперь навещал её один, Ира дома сидела с Ромкой – встретил Оксану, дочку друзей семьи. Случайно заглянула по дороге с лекций. Запомнил её девчонкой с тонкими задорными хвостиками, а сейчас вон какая стала – яркая, успешная, насмешливая – и в детстве была остра на язык.

В первый раз за последние годы смеялся искренне, отдыхал душой. Мать, та просто сияла – хлопотала, носила, подливала, достала из буфета парадную посуду, которую для них с Ирочкой ни разу не вынимала.

В салоне дорогого Оксаниного автомобиля пахло кожей и сигаретами. Разговорились, вспоминали детство, коснулись и нынешних событий. Целовались.

– Не моё это дело, Андрей, но мужик ты видный, здоровый. Будешь всю жизнь за инвалидом ходить? Ирина понятно – мать, такая её доля. А ты ещё можешь быть счастливым, тридцати нет, самый сок для мужчины. Роману всё равно, он твоей жертвы не оценит, – говорила Оксана правильное, что и самому думалось, прямо в больное место попадая.

– А как же Ира?

– А что Ира? Она свой выбор сделала. Оставь им квартиру, это порядочно, себе другую заработаешь. Можешь пока у меня пожить – одна в трёх комнатах.

Вторую свадьбу играли скромно, только для узкого круга: Оксана сказала, нечего деньги разбазаривать, лучше полетим на Мальдивы. Вот это женщина! О такой жене – умной, цепкой, дерзкой, с деловой хваткой – и мечтала для сына Ираида Марковна.

Ещё год Ирочка тянула сына одна – бывший муж помогал.

Потом денег стало меньше – у молодых родился новый ребёнок, здоровый, а Ромка стал больше. К тому же участились приступы агрессии: без видимых причин сын вдруг начинал выть, кричать и биться о спинку кровати. Соседи сбоку гневно стучали в стену, грозя участковым.

Однажды катала Ромку в парке и услышала, как полная женщина в лиловом платье сказала дочери-подростку, указывая на них и совершенно не понижая голоса:

– Курят, пьют всю беременность, родят уродов, а мы их потом лечи на наши налоги!

Ирочка тихо расплакалась и больше Ромку в парк не возила – гуляли на балконе. Да и таскать сына на четвёртый этаж становилось не под силу, а лифта в доме не было.

Стало сложно одной мыть Ромку, это он ведь только на голову нездоровый, а телом крепкий, килограммов двадцать, ненамного меньше, чем в самой Ирочке.

Денег на двоих не хватало, а куда работать, когда ребёнка одного не оставишь? Даже уборщицей не возьмут.

Как-то нанялась полы в подъездах мыть, думала, ночами работать будет. Через полчаса, после каждого подъезда, домой забегала, а в четвертый раз еле успела: Ромка во сне с кровати упал в одеяле лицом вниз и едва не задохнулся.

Прежде, чем устроить сына в «Кукушку», Ирочка долго думала. Приходила несколько раз днём, оставив Ромку на соседку, глядела на детей сквозь решетку – не обижают ли, хорошо ли кормят. Сын на удивление хорошо прижился в группе, редко, но время от времени реагировал на других обитателей, следил за ними глазами и даже пару раз рассеянно рассмеялся. Ирочка была в восторге и полна надежд.

На углу гастронома здоровенная очередь. По форме это просто толпа, потому что очередь предполагает какую-то систему, совершенно отсутствующую здесь. Очередь – это всегда хорошо, а очередь приличных размеров решительно обещает дефицит. Это была очень приличная очередь, значит, выбросили что-то нужное.

– Чё дают? – ору я внутрь, сперва заняв место.

В прошлый раз здесь давали лифчики. Странный ассортимент для гастронома.

– Колготки, – с ненавистью отзывается какой-то мужик с портфелем. Я не обижаюсь, понимая, что ненависть адресована не мне, хотя и не совсем понятно, зачем женские колготки мужику с портфелем.

Человеческий сфинктер сжимается и расслабляется, исторгая наружу очередного мятого счастливчика с заветной коробочкой в руках, я максимально выдыхаю и в паузе между вдохами–выдохами колготочной толпы боком ввинчиваюсь внутрь, привычно орудуя локтями и бёдрами и не забывая крепко прижимать сумочку к груди. На вдохе меня прибивает к прилавку, и я ору краснорожему продавцу нужный размер – продаёт колготы тоже мужик.

Никогда, никогда не пытайтесь противостоять толпе! С толпою нужно сжиться, почувствовать дыхание, поймать её ритм, как ловят волну серфингисты, а затем оседлать. Тогда она будет работать на вас, как сейчас, готовно утянув в эпицентр, а затем выбросив обратно на берег с добытыми колготками в руках.

Я отхожу на безопасное расстояние от очереди, приглаживаю волосы, оправляю одежду и несусь на остановку: до смены осталось всего полчаса, но оно того стоило – колготки просто блеск, во всех отношениях, мало, что моего размера, так ещё и с люрексом, в таких ноги блестят и переливаются пластмассовым кукольным лоском, красота!

***

– Ой, девочки! У нас новенькая, да какая хорошенькая! – умиляется Лариска.

Трёхлетняя Наташка и вправду почти похожа на нормального ребёнка.

– Может, удочерить её? – Ларискины глаза вспыхивают фанатичным огнём.

– Ларис, ты же понимаешь, что она психохроник, – напоминает Рита осторожно.

– А что с ней? – интересуется няня.

– Не знаю, я не видела её карточки. Но к нам ведь здоровые не попадают.

– На вид она абсолютно нормальная, – Лариска притягивает к себе девчонку и вертит во все стороны, осматривая и ощупывая, как на рынке рабов. – Нет, ну куколка какая, вы только гляньте!

Куколка Наташка только на фоне остальных обитателей дурдома, но мы с Ритой больше не спорим: зная Ларискин азартный характер, решаем – само пройдёт.

Я возвращаюсь к себе, и очень вовремя: в нос ударяет неимоверная вонь. Хотя вовремя было бы минут двадцать назад, пока в обделавшемся Юре не проснулся художник.

И сделал он это максимально креативно – в говне с головы до пят не только сам живописец, но и кроватка со стеной: Юра любовно выкрасил фекалиями каждую деревянную рейку, и стоит, радостно гыкая и растопырив неровно-коричневые пальцы. Какая-то умная голова придумала вмонтировать батареи отопления в стену, отчего Юрины художества тотчас намертво впитались в декоративную штукатурку, придав той экстравагантной небрежности.

Велев всем сидеть и не двигаться, я несусь через ступеньку в третью группу за няней Ольгой Палной в надежде, что впиталось не всё, что могло. Ольга Пална, как и Баринова, была старожилом дурдома и ночами трудилась дежурной няней.

Я быстренько обрисовываю размер ущерба.

– Ничего, Юля, и не такое видали, – уверяет она меня бодро, и мы спешим назад.

Ольга Пална с тщательной неторопливостью старого мастера надевает перчатки, вооружается ведром и важно заходит в спальню. Через пару минут оттуда доносятся характерные звуки, и я понимаю, что сейчас мне придётся убирать не только за Юрой, но и за ней.

– Юля, ну это же ужас какой-то! – выскакивает няня из спальни, захлопывая за собой дверь и зажимая пальцами нос. – За три года ни разу такой гадости не встречала!

Пожилое лицо её перекошено и покрыто красными пятнами, а обтянутые резиной руки крупно дрожат.

– Ладно, – вздыхаю я. – Идите к себе.

– А как же ты?

– Как-нибудь.

Няня смущённо причитает, что-то виновато бормочет и быстро скрывается за дверью.

Я достаю из аптечки вату и набиваю себе полные ноздри, затем натягиваю на нос маску. Так почти не воняет, особенно если дышать ртом. Наливаю в ведро тёплой воды с изрядной порцией хлорки. В ящике под ванной нахожу толстые перчатки до локтя и резиновый фартук, — это хозяйство Жанки с Иркой и прежде мне не приходилось сюда заглядывать.

Вынимаю из кроватки довольного произведённым эффектом Юру, яростно оттираю докрасна и сажаю в манеж. Отодвигаю кроватку от стены и чищу жёсткой щёткой штукатурку, мне ещё повезло, что Юрка мелкий и не достаёт высоко.

Ещё полчаса уходят на кроватку.

– Ты где пропала? – звонит снизу Рита.

– Тебе лучше не знать, – уверяю я.

Я беру Юру на руки – теперь он ещё и обдулся. Не мог сразу всё сделать? – ворчу я и меняю колготки на сухие.

В дверь робко стучат.

– Кто?! – ору я сердито, вытягивая намокшую вату из носа.

В щель робко протискивается Ольга Пална. Вид у неё сконфуженный.

– Юля, ты как?

Видно, неловко ей, что бросила меня одну в таком говнище.

– Прости, не знаю, что на меня нашло, прямо вывернуло всю. – винится она. – Ты не поверишь, я ведь и у себя блевала, только вот закончила! Хотя я не брезгливая, работа такая.

Я верю: глаза у Ольги Палны красные и из носа течёт. Да и с чего бы ей лгать?

– Всё отлично, не переживайте, – успокаиваю няню.

– Ты что, всё отмыла сама?? – поражается Ольга Пална.

Я киваю.

Она заглядывает в спальню и подозрительно принюхивается. Там всё ещё пованивает, но запах уже не такой насыщенный. Или это я уже принюхалась?

– Как ты это сделала?!

Я рассказываю свой маленький секрет с перчатками и ватой и по восхищённому взгляду няни вижу, что только что родился её новый кумир.

Ольга Пална женщина общительная, и наутро весь дурдом в курсе моего шестого подвига Геракла.

Жениться Игорёк не думал – оно ему надо, хомут на шею? Он вообще никогда не понимал, зачем мужику эти узы, баба понятно, ей бы притулиться–присосаться к чужой зарплате, растить своих спиногрызов под законной мужниной фамилией. А ему это счастье нафига? Пожрать мамаша сварганит, а трусы–носки раз в месяц он и сам простирнёт, если приспичит.

Да и молодой ещё, не нагулялся.

Но попал в цепкие лапы Светки, а она, шалава, возьми да залети. Хотя насчёт шалавы это он зря, конечно – при всех своих недостатках была Светка целкой, лично распаковал. С другой стороны, чего и удивляться, с такой–то рожей, прыщавой да плоской, как пирог. И сам бы не позарился, да чутка перепил, а она не сопротивлялась – давно на него глаз положила, не зря весь цех подкалывал.

Главное, до последнего дотянула, зараза, до трёх с половиной месяцев молчала, пока не стало поздно. А по ней и не заметно – рыхлая, как квашня, шлёпни утром по заду, до обеда колышется.

Ревела в голос белугой, божилась, мол, сама не знала, месячные шли, как обычно. Может, брешет, а может, нет – хрен их, баб, разберёшь.

Он бы, конечно, послал, пофиг, что целкой взял – сама виновата, сама и расхлёбывай, раньше думать надо было. Известно: сучка не захочет, кобель не вскочит. Если бы не Светкин братец–кролик, который полгода, как откинулся и в сестрице прыщавой, которая зима–лето, в любую погоду баулы с передачками на горбу таскала, души не чаял. После признания, глядя на скривившуюся рожу Игорька, Светка прямиком к братцу и пошла – плакаться.