Тень Избранного

Виктор Вид

Тень Избранного

Глава 1

НАЧАЛО

Я увидел её впервые на аэробусной остановке.

Густые, длинные волосы цвета ночного неба… Округлое лицо с мягкими румянами, маленький, чуть вздёрнутый нос и губы, уклоняющиеся от помады, но оттого ещё более притягательные. А те глаза… Изумрудного оттенка, с такой глубиной, что им позавидовали бы самые дорогие колье на зелёной планете Нирия.

Я будто окаменел – просто стоял, утопая в этих глазах. Пока мир вокруг растворялся, она бросила на меня мимолётный, непроницаемый взгляд… А затем волна реальности с силой швырнула меня обратно: мимо проехал старый автомобиль, окатив меня грязной водой из лужи.

– Пора переезжать отсюда, – сухо произнесло моё подсознание, пока я отряхивал мутные брызги с нового пальто.

Я поднял голову и понял, что она исчезла… и оставила после себя лишь болезненный застой задумчивых картин: как мы целуемся на берегу под дождём; как смеющиеся лучи солнца играют на наших лицах… Всё это обрушилось на меня, прежде чем сгинуло под натиском реальности, где всё серо и уныло.

Пока дорога уходила в вечернюю муку, я лениво переставлял ноги по направлению к дому. Мысли продолжали упорно стучать в дверь моей головы: «А кто же она? Как её зовут? Может, Марлин? Или Кэрол?.. Нет, Кэрол звучит слишком привычно… Она была выше этого».

Дома, за тихим ужином, я поймал себя на мысли, что смотрю на мольберт. Там, в углу мастерской, уже несколько недель стоял недописанный набросок лилий из маминого сада. Я обещал себе закончить его к воскресенью, но теперь цветы казались плоскими, мёртвыми. Их затмили другие образы.

Я почти машинально схватил карандаш. В голове стучало: «Почему я могу так чётко вспомнить каждую её черту?!»

Графит лёг на бумагу. Первая линия. Вторая. Я не контролировал руку – она двигалась сама, словно марионетка в руках невидимого кукловода. Не прошло и часа, как её лицо появилось на листе. Оно смотрело на меня – недостижимое и одновременно такое реальное, что у меня перехватило дыхание.

Закончив штриховать глаза, я шепнул в тишину мастерской:

– Ты удивительно прекрасна…

Веки начали тяжелеть. Карандаш выскользнул из пальцев.

Обычно мне снятся дурацкие сны: то я супергерой из космоса, то вдруг становлюсь пчелой, собирающей пыльцу. Но этой ночью всё было иначе. Мне приснилась она.

Мы стояли на пляже где-то в Италии. В воздухе пахло солью, нагретым за день песком и цветущим инжиром – этот запах я помнил из детства, хотя не понимал, откуда он здесь взялся. Мягкие волны лизали берег, оставляя на песке кружево пены. Тёплый песок приятно давил в пятки.

Поднявшись на борт небольшой, но уютной яхты, мы отправились встречать лунный рассвет. Ужин на палубе, свечи, чёрное небо, усыпанное звёздами. Я наполнил её бокал белым вином и вдруг, сам не понимая зачем, задал глупый вопрос:

– А как тебя зовут?

Она посмотрела на меня – тем самым взглядом, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. И тихо произнесла:

– Энджел.

Я не расслышал. Сердце сжалось в страхе, что момент не повторится. Я наклонился ближе, чувствуя запах её духов – что-то цветочное, с горьковатой ноткой полыни.

– Прости, не расслышал…

Она строго посмотрела мне в глаза, поманила пальцем и, когда я подался вперёд, прошептала на ухо:

– Энджел…

Я застыл. Её губы коснулись моей шеи – это было настолько нежно, что я едва чувствовал прикосновение, только тепло. Она начала медленно расстёгивать мою рубашку…

– Доброе утро, Эрик, – раздался голос откуда-то сверху, ровный, без лишних интонаций. – Семь ноль-ноль. Температура за окном – плюс четырнадцать, влажность – шестьдесят два процента. Рекомендую надеть ветровку.

Я приоткрыл один глаз, глядя, как потолок набирает яркость, вышвыривая остатки сна. Потом перевернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка и мысленно послал квартиру в самое тёмное место, какое только мог вообразить.

– День сурка, – пробормотал я, но через десять минут уже натягивал спортивный костюм.

Утренняя пробежка была единственным, что ещё держало меня в тонусе. Я бежал по пустынным улицам, слушая, как кроссовки шлёпают по мокрому после ночного дождя асфальту. Воздух пах озоном и свежестью.

По дороге на работу её взгляд не выходил из головы. Он въелся в память, как гравировка на старом клинке. Я почти смог выкинуть его из головы, когда в ухе мягко загудел встроенный коммуникатор.

– Эрик? Это миссис Вэй, ваша хозяйка. Вы уж извините, но мне срочно понадобилась квартира. Племянница приезжает… В общем, через пару дней вам придётся съехать.

Я замер посреди тротуара. Люди обтекали меня, как вода обтекает камень.

– Но… договор…

– А что договор? Договор вы не продлевали, так что по закону я вас за месяц предупредила. Всего доброго.

Я коснулся пальцем мочки уха, отключая вызов, и посмотрел на серое небо над головой.

День определённо задался.

Глава 2

НОВАЯ КАРТИНА

Меня зовут Эрик. Мне двадцать восемь. Я кареглазый брюнет, метр восемьдесят ростом, среднего телосложения, с густой щетиной на лице. «Зато тепло лицу», – обычно успокаиваю я себя, когда в очередной раз ловлю взгляды девушек, которые тут же отворачиваются.

Уже несколько лет я работаю экспертом-реставратором в частном музее, принадлежащем одному из самых богатых людей города. Музей занимает целое крыло в небоскрёбе из стекла и бетона, и пахнет там всегда деревом, старой бумагой и чуть-чуть – мастикой для пола. Этот запах въелся в мою одежду так, что даже дома я иногда ловлю себя на мысли, что принюхиваюсь к рукаву.

В коллекции музея – больше полутора тысяч картин великих мастеров, около двухсот скульптур и редкие голографические экспонаты. Как владелец их достал – не моё дело. Меня устраивает, что платят достойно, а работа невероятно интересная. Но иногда я задумываюсь: слишком часто мне приходилось оценивать или реставрировать работы, которые официально считались утерянными. Сомнения наслаивались одно на другое, но… видеть шедевры своими глазами, прикасаться к ним – это похоже на тайное общение с создателями. В такие моменты я чувствовал, как оживает история.

Сегодняшний день не задался с утра. Сначала сон, который никак не желал отпускать, потом звонок хозяйки, а теперь ещё и эта мысль, сверлящая мозг: жильё пора менять, искать что-то поближе к работе.

Вечером я впервые за день расслабился. На мольберте в углу мастерской застыл последний штрих: те самые глаза, родом из сна. Я открыл бутылку красного вина – терпкого, с нотками вишни и дуба, – включил боссанову и продолжил работу. Ночь снова встретила меня неспящим, но оно того стоило. Утром картина была закончена: на холсте ожила та самая девушка. Её взгляд, наполненный бескрайними оттенками жизни, теперь навсегда остался со мной.

Утро следующего дня встретило меня солнцем.

Я вышел на улицу и зажмурился – воздух был прозрачным, почти хрустальным, пахло разогретым асфальтом и цветущей липой. Природа, словно художник, рисовала мелодию любви, наполняя воздух яркими красками. Настроение было приподнятым – ожидалась новая поставка произведений искусства.

Долгожданный груз прибыл к обеду. Пятнадцать картин и две скульптуры XVI века из стран Азии. Мы с помощником сразу приступили к распаковке. Когда я снял упаковку с одной из картин, меня пронзило необъяснимое чувство. Сердце ёкнуло, руки дрогнули.

Это была она.

С той же завораживающей улыбкой, глубоким, смотрящим прямо в душу взглядом, и прядями длинных тёмных волос, будто пойманными ветерком. Настоящая. Живая. Моя.

На обратной стороне картины – только дата и подпись художника, имя которого мне было незнакомо.

– Не может быть! – вслух произнёс я, продолжая разглядывать каждую черту.

Это было идеальное отражение. Словно кто-то перенёс её на холст из моей памяти. Помощник наблюдал за мной в растерянности, но молчал. По его взгляду я понял: он решил, что со мной случилось что-то странное.

Я не мог успокоиться. Картина полностью завладела моим вниманием. Проведя экспертизу, я подтвердил подлинность красок и старинного полотна. Следующим шагом нужно было связаться с владельцем музея.

Александр Николаевич, или как его часто называли в узких кругах, Александр Великий, был влиятельнейшей фигурой в нашем округе. Высокий, массивный мужчина с басистым голосом и тяжёлым взглядом. Его манера говорить напоминала мне Лекса Лютора: когда он начинал – все замолкали. Александр родом из Сибири, и в нём чувствовалась природная сила. Кабинет его пах кожей дорогих кресел, табаком и чуть-чуть – виски.

– Рик, заходи, располагайся, – сказал он, наливая себе виски со льдом. Льдинки звонко стукнули о хрусталь.

– Александр Николаевич, я буквально на пять минут.

– Ну, выкладывай.

– Я хотел бы выкупить одну из картин из вашей новой коллекции. Ту, с темноволосой девушкой.

Он перебил меня:

– Ты про картину, за которой уже направили представителя из частного музея с другого конца света?

Я замер.

– Они предложили тройную цену. Говорят, на картине изображена спутница великого полководца XVI века. Не знаю, правда это или нет, но ажиотаж подозрительно велик. А я выберу того, кто предложит больше. Это бизнес, Эрик.

Я попытался объяснить, что для меня эта картина значит больше, чем деньги. Он не был тронут.

– Слушай, сынок. Там миллионы. Ты бы всю жизнь работал, чтобы расплатиться. Забудь.

Я вышел из кабинета, и чувство потери накрыло меня с головой. Словно кто-то забрал не просто картину – кусочек души.

В тот же вечер я решился на отчаянный шаг.

Поздним вечером, когда музей опустел, я остался в здании, притворившись, что заканчиваю работу. Внутри всё кипело: страх, дрожь в руках, но твёрдое желание действовать пересиливало всё. Мысль о том, что картину можно потерять навсегда, оказалась сильнее страха перед самым влиятельным человеком города.

Я снял картину со стены, прижал к груди, будто защищая. Проходя через охрану, старался дышать ровно.

– Картина для исследования? – кивнул охранник, даже не поднимая глаз от планшета.

– Да, именно, – ответил я, не поворачивая головы.

Привычный маршрут сработал. Никто не заподозрил, что на этот раз всё иначе.

Дома, заперев дверь, я перевёл дух. Картина застыла посреди мастерской, словно артефакт, охраняющий тайну. Я поставил её рядом со своей, притушил свет, оставив только настольную лампу. Она мягко осветила лицо девушки.

Я принялся исследовать краски, слои холста, технику. Всё выглядело аутентично. Под слоем лака я обнаружил слабые, почти незаметные следы – возможно, других реставраторов. А вот под ними скрывалась потускневшая надпись. Знак, которого я раньше не видел: что-то среднее между буквой, ветвью дерева и символом древнего языка.

Я включил ультрафиолетовую лампу. Свет отразился необычно, поверхность картины будто ожила. Пыль исчезла, линии стали резче, и – к моему шоку – её глаза на мгновение стали похожи на живые. Мне показалось, что она смотрит на меня.

Я отпрянул. Сердце колотилось как бешеное.

– Это… невозможно, – прошептал я.

Собравшись с духом, я вернулся к картине. Лампа по-прежнему освещала лицо девушки, но теперь оно выглядело иначе. Решение пришло само собой: нужно ехать в СинглФлор, в музей искусств. Карл точно разбирается в загадках прошлого лучше меня.

Глава 3

СИНГЛФЛОР

Проснувшись, я ощутил странную энергию. Дышать стало легче – словно с плеч сбросили невидимую тяжесть, которую я таскал годами и уже перестал замечать. Мир перестал вызывать раздражение, разбросанные мысли сами собой выстроились в чёткую очередь. Я составил план и назвал его шутливо «Побег».

Собрав вещи первой необходимости – смену белья, кредитный чип, старый блокнот с записями, – я занялся подготовкой картины. Её габариты были неудобны для перевозки: стандартный музейный формат, который в поезд не засунешь, а сдавать в багаж я боялся. Поэтому я решил вынуть полотно из рамы.

Рама была старой, тяжёлой, с потёртостями по углам. Разбирая деревянную часть, я вдруг заметил под древесиной едва различимую подпись. Возможно, имя автора? Но без увеличительного визора рассмотреть её было невозможно – буквы сливались в неразборчивую вязь.

Я понял только одно: картина была не просто произведением искусства. От неё исходила та самая странная энергия, которая казалась мне смутно знакомой. Сверхъестественная. Древняя. Медлить больше нельзя.

Три дня пути на аэропоезде пролетели незаметно. Я почти не спал – всё смотрел в окно на проплывающие мимо ландшафты, пил горький кофе из автомата и думал о ней. Образ въелся под веки, и даже когда я закрывал глаза, она продолжала смотреть на меня с холста, свёрнутого в рулон и спрятанного в тубусе под сиденьем.

СинглФлор – столица искусств и культурного наследия всех народов мира. Город, продуманный до мелочей, состоящий из трёх уровней, два из которых парили в воздухе, удерживаемые мощными гравитационными генераторами. Концепцию позаимствовали у соседей с Юпитера (или Магнолида, как называют свою планету её жители). Знание, что Млечный Путь полон разумных форм жизни, а люди оказались самыми юными и неопытными, всегда вызывало у меня смешанные чувства – гордости и одновременно стыда за нашу молодость.

Каждый уровень казался отдельным миром. И у каждого был свой запах.

Оазис – верхний уровень, вместилище роскоши и искусства. Здесь пахло дорогим парфюмом и цветущими садами, разбитыми прямо на крышах небоскрёбов. Лучшие рестораны, элитные магазины, продуманные до мелочей здания. Всё здесь было результатом симбиоза инженерных технологий и искусства. Огромные зелёные оазисы, полноводные реки, редкие растения и дикие животные, завезённые с других планет. Жили в Оазисе исключительно самые богатые и успешные: актёры, художники, архитекторы, бизнесмены. Я про себя называл их «людьми с золотой кровью». Обладатели пропуска на верхний уровень редко опускались вниз без особой нужды – зачем, если у тебя есть всё?

Средний уровень напоминал современный мегаполис – только чище и технологичней. Институты, офисы, храмы, музеи, заповедники. Люди здесь имели профессии, требующие образования, и обслуживали тех, кто жил в Оазисе. Мир учёных, инженеров, программистов, владельцев среднего бизнеса. Налоговые льготы для жителей верхнего уровня позволяли им свободно перемещаться между уровнями, но и обычные горожане чувствовали себя здесь вполне комфортно.

Нижний уровень представлял собой гетто. Загрязнённая экология, заводы и фабрики, изношенный транспорт на старых аккумуляторах, которые давно потеряли ёмкость. Здесь пахло гарью, химикатами и дешёвой синтетической едой. Нищета и безграмотность. Люди жили под гнётом новостей и религиозных лозунгов, транслируемых с утра до ночи из уличных динамиков. Они видели спасение в церквях – единственных местах, где можно было почувствовать хоть каплю надежды, где пахло ладаном и воском, а не выхлопами и отходами. Магазины с синтетическими препаратами, забегаловки с дешёвой едой, ломбарды. Выживал здесь только сильнейший. Меня всегда интересовало, как устроена система очистки, ведь все испарения идут наверх, к тем, у кого «золотая кровь». Но ответа я не находил.

По прибытии в СинглФлор нужно было действовать быстро. Моё исчезновение наверняка уже заметили. Александр Николаевич – человек с деньгами и связями, он мог поднять на уши всю службу безопасности города. А сегодня должна была состояться продажа картины. Я чувствовал, что времени осталось в обрез.

Добравшись до музея искусств, я не мог не залюбоваться его величием. Гигантская полусфера из полимерного материала, способного менять прозрачность в зависимости от времени суток и освещения, выглядела футуристично, словно пришелец из другого мира. Перед музеем раскинулся сад с цветущими сакурами и контролируемой погодой – здесь царило идеальное лето, даже когда на остальных уровнях шли дожди.

Как только я вступил на территорию сада, передо мной возникла голограмма сотрудника – прозрачная фигура женщины в строгом костюме, с вежливой, но бездушной улыбкой.

– Добро пожаловать, мистер Граутер! – произнесла она, и голос её звучал одновременно и рядом, и в голове – встроенный переводчик синхронизировался с местной сетью. – В прошлый ваш визит вы посетили отдел естествознания. Продолжим экскурсию с того места?

– Нет, спасибо. Я хотел бы встретиться с Карлом Хаузером. Он у себя?

Голограмма моргнула – доля секунды, запрос ушёл в базу.

– Да, Карл Хаузер на рабочем месте. Я могу проводить вас.

– Не нужно, я помню дорогу.

Я отключил голограмму лёгким касанием пальца к виску и направился ко входу. В груди неприятно ёкнуло – что-то было не так. Музей почти не изменился за последние несколько лет, но в кабинете Карла появилась странная фигура, которой раньше не было.

Я чувствовал это каждой клеткой своего тела.

Глава 4

КЛЭР И АДАМ

У Карла никогда не было лишних людей в окружении – он доверял только себе. Его мастерская всегда напоминала бастион одиночества, и потому то, что я увидел сейчас, поразило до глубины души.

У входа меня встретил молодой человек. Высокий, с идеальной осанкой, он стоял неподвижно, словно статуя, но в этой неподвижности не чувствовалось напряжения – только готовность. Простота его движений выдавала ассистента, а импланты, заменившие глаза, были сделаны с леденящей душу точностью. Вместо зрачков – тонкие светодиодные сетки, которые при каждом моргании перестраивались, фокусируясь на мне. От него исходила доброжелательная искренность, странным образом контрастировавшая с кибернетической внешностью. Он улыбнулся – не механически, а по-настоящему, уголками губ.

– Добро пожаловать. Прошу следовать за мной, – сказал он, слегка наклонив голову. Голос звучал ровно, с лёгкой механической ноткой, но в нём не было той бездушности, к которой я привык у других андроидов.

Мы пошли по длинному коридору с высокими потолками. Вдоль стен тянулись стеллажи с древними артефактами: амфоры с потрескавшейся глазурью, истлевшие свитки в герметичных капсулах, маски с пустыми глазницами. Здесь пахло пылью, деревом и чем-то ещё – неуловимым, древним, тем, что нельзя законсервировать и нельзя продать. Здесь обитало что-то большее – то, что невозможно полностью описать словами.

Когда дверь в кабинет Хаузера открылась, я остановился на пороге.

У окна стояла высокая молодая женщина. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Яркие рыжие волосы падали на шею аккуратным каре, и в них играл солнечный свет, заставляя каждый волосок светиться, словно расплавленная медь. Но главным были не они, а глаза – ярко-зелёные, смотревшие на меня с интересом. Те самые глаза, что принадлежали её отцу. В них читался ум, ирония и что-то ещё – что-то, что заставило меня внутренне подобраться.

Я сделал шаг вперёд.

– Добрый день, мистер Граутер, – голос звучал уверенно, с лёгкой хрипотцой, но при этом в нём чувствовалась добрая нотка, будто она заранее знала, что наша встреча произойдёт, и даже рада этому.

– Здравствуй, Клэр, – ответил я, стараясь спрятать хаос мыслей за маской спокойствия. – Мы с тобой знакомы.

На её лице появилась лёгкая улыбка, но глаза выдали что-то иное – боль, смешанную с воспоминаниями. Всего на секунду, но я успел заметить.

– Отец умер. Три месяца назад, – её слова эхом отозвались в моём сознании, и я почувствовал, как в груди противно заныло. – Перед смертью он передал мне свой имплант памяти. Теперь я веду все его дела.

– Прими мои соболезнования. Он был великим человеком. Я обязан ему жизнью, и если я могу чем-то помочь…

– Ты стала очень взрослой, Клэр. Мы ведь виделись восемь лет назад, на дне рождения твоего отца. Ты была подростком – колючим, неуклюжим, с косичками и вечно испачканными красками пальцами. А я… я был слишком поглощён его открытиями, чтобы обратить на тебя внимание. Прости.

– Да, мистер Граутер, я помню вас, – с едва заметной усмешкой ответила Клэр. – Новые очки?

Я смутился. Не столько от шутки, сколько от того, насколько точным был её взгляд. Она видела меня насквозь, и это одновременно пугало и завораживало.

– У вас здесь, как всегда, солнечно, – попытался я сменить тему, кивнув на окно, за которым действительно сияло идеальное, словно нарисованное небо.

Она кивнула, но тут же перешла к делу – без паузы, без раскачки, как человек, привыкший не тратить время на пустоту:

– Впрочем, вы приехали не за этим.

Я вытащил из сумки полотно, аккуратно развернул его на столе и положил перед ней.

– Что скажешь насчёт этой картины?

Клэр молча взглянула на холст. В её взгляде было что-то гипнотическое, будто она читала саму суть изображения – не глазами, а чем-то другим, внутренним. На мгновение в зелёной глубине мелькнуло замешательство, но оно тут же исчезло за профессиональной уверенностью.

– Адам, – позвала она, не оборачиваясь.

Из соседней комнаты, словно материализуясь из воздуха, появился тот самый молодой человек. Он склонился к картине, и в этот момент я понял: познания моего старого друга воплотились в этом создании. Вся мудрость Карла, весь его опыт, вся его одержимость искусством – теперь жили в этом андроиде.

– Анализ на атомное строение, – распорядилась Клэр. – Состав полотна, примерный век, место происхождения, окружающие частоты краски. Ищем смысл. Всё, что сможешь вытащить.

Когда Адам начал работать, его лицо преобразилось. Глаза наполнились тысячами данных – они засветились, замерцали, сканируя, излучая едва заметные вспышки света. Тонкие лучи пробежали по поверхности холста, считывая каждый пигмент, каждое волокно. Я едва смог оторвать взгляд. Это было не просто чудо инженерии – это был рабочий шедевр.

– Кофе? – спросила Клэр с мягкой, утешительной ноткой. – Удивлены Адамом?

– Надо признать, да, – выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение.

– Это подарок отца перед смертью, его спецзаказ. Адам универсален. Незаменимый ассистент, особенно в области экспертизы. – Голос Клэр стал профессионально холодным, но нотка гордости в нём звучала. – Он может работать с любыми материалами – от древних фресок до голографических инсталляций.

– А также единственный в своём роде, – добавил Адам, не отвлекаясь от анализа. Голос его звучал ровно, но в нём явственно читалось самодовольство.

– Не будь таким самодовольным, иначе я отправлю тебя проверять книги, – закатила глаза Клэр. – Все три тысячи томов. Вручную.

– Аналоговые книги – моя слабость, мэм, – отозвался он с таким количеством сарказма, сколько могла позволить его природа. – Запах бумаги, шелест страниц… Я готов страдать.

Я невольно улыбнулся. Этот андроид нравился мне всё больше.

Пока Адам занимался анализом, я начал рассказывать Клэр историю появления этой картины. Говорил тихо, чтобы не мешать сканированию, но старался не упустить ни одной детали: та девушка на остановке, сон, рисунок, необъяснимое совпадение.

– Картина действительно XVI века, – вдруг заговорил Адам, выпрямляясь. Сенсоры погасли, глаза вновь стали почти человеческими – только лёгкое свечение в глубине выдавало работу процессора. – Автор неизвестен, но есть элементы персидской работы. Примесь масла указывает на старинные методы. Песчаная обработка полотна подтверждает, что его, скорее всего, использовали только для изображения королевских особ. Обычным смертным такое не полагалось.

Меня охватил ужас. Словно я ошибся, втянув Клэр в эту тайну. Словно за этой дверью меня ждало что-то, к чему я не был готов.

– Местоположение позволяет сузить круг, – продолжил Адам. – Южный Иран. Бывшие лабиринты.

– Те самые лабиринты, где Карл спас мне жизнь… – прошептал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Клэр нахмурилась. Губы плотно сжались, в глазах мерцали сотни мыслей, словно она просчитывала варианты, взвешивала риски, искала правильное решение.

– Мы отправимся туда, – наконец сказала она тихо, но с весомым напором, не терпящим возражений.

– Мы? – переспросил я, не скрывая удивления. – Ты хочешь сказать…

– Да, Рик. Мы с Адамом. Ты не справишься один. Тут явно пахнет магическими секретами. А магические секреты – это моя специализация.

– Если отец мисс Хаузер оставил карту, то теперь она здесь, – вставил Адам, указав себе на голову. – Я – ходячий архив. Потерять меня сложно.

Я сел в кресло, пытаясь осмыслить происходящее. Клэр, дочь моего погибшего друга, и её невероятный андроид собирались лететь со мной в самое сердце тайны. Это было безумием. Это было единственно правильным решением.

Но прежде чем мы успели завершить разговор, голос Адама прервал тишину. В нём не осталось ни сарказма, ни самодовольства – только холодный, бесстрастный доклад: