Теперь я стеллинг!

Лязг! Поднырнув под одного из разбегающихся горожан, оттолкнув другого, сбив третьего и отшвырнув четвёртого, Ар Густаве с нечеловеческой скоростью и силой (как шар для боулинга по отношению к кеглям, ага) проделал себе путь в паникующей толпе, чтобы выскочить прямо «в месте посадки» этого нечестивца. Заградив собой женщину в простоватом платье, он принял удар на меч. В других бы ситуациях он предпочёл бы этого не делать, особенно не будучи до конца уверенным в качестве клинка. Однако сейчас разговор вёлся о том, чтобы утихомирить эту одержимую (а чем ещё это могло быть?) тварь.

Скрежет! Мало того, что для такой худощавой фигуры удар был очень силён (не будь сам он хоть как-то силён, его бы точно отбросило или вдавило бы в землю), так ещё и оказалось, что эти зубцы могут двигаться, точно сверло в кузнице, придавая такой эффект всей режущей поверхности; оружие незнакомое, но очень опасное, как он понял. От соприкосновения высекся сноп искр, а меч Рыцаря покрылся рядом трещин; в дальнейшем они только множились и плодились, и вот, под действием этого страшного меча, лезвие преломилось…

– Эр Патер, оно одержимо! – крикнул между тем дворянин местному предводителю духовенства. Тот ещё только приходил в себя, а события уже понеслись вскачь: отскочив и совершив немыслимый пируэт в воздухе, существо приземлилось на ноги, мерзко хихикнуло, после чего размахнулось своим оружием и нацелилось на рыцаря; на его морде промелькнул экстаз, смешанный с удовольствием; несколько стражников попытались замахнуться на него мечами, но тут же были разбросаны при помощи удара тупой частью этого двуручного жужжащего меча. Их тела разлетелись точно кегли в разные стороны; Ар, не теряя времени даром, швырнул остатки своего оружия в разбушевавшегося стеллинга, после чего, совершив рывок, поднырнул под лезвие и впечатал свой латный кулак прямо в грудину.

Сука, сука, сука, тварь, ненавижу! НЕНАВИЖУ! Этот мазафака даже ЗДЕСЬ начинает мешать моему веселью! Только я, понимаете, собрался заняться глобальной проблемой перенаселения земного шара (в виде ликвидации его отдельных представителей), как этот гадёныш выскочил вперёд и всё испортил! Нет, ну мало того, что выдержал удар моей прелести (горлум, горлум!), так ещё и попал мне рукояткой меча в лоб в броске! Короче, придя в ярость, я, по ходу дела разметал ещё каких-то насекомых (жаль, не убил – всё же прорезать кольчугу не получилось, печалька), я замахнулся на него со всей, как говорится, дури!

И он снова меня обогнал, да ещё и прописал в солнечное сплетение с такой силой, что я пролетел добрых метров сто (а то и больше), вмазался в какую-то деревянную хижину, проломив пару стен прежде, чем ускорение закончилось. И знаете что? ЭТО, МАТЬ ТВОЮ, БОЛЬНО! Я тебе показю, как обижать белых и пушистых медвежат, консервная банка… у! Майн грудь… Кха…

Удар, который должен был проломить незащищённую кожу противника, создал у Густаве ощущение, что он ударил как минимум по сложенной в несколько рядов, подготовленной для нагрудника жёсткой коже: та же упругость, будто бы бьёшь по чему-то твёрдому, но одновременно мягкому и гибкому. Впрочем, он отправил одержимое существо в полёт, который закончилось прямиком в одной из хижинок мастерских. Свой жуткий меч, кстати, это существо так и не выпустило из рук. Тяжело дыша, аристократ окинул поле боя: жертв, вроде как нет, а вот пострадавших хватает.

Служители Тельпомеша, отошедшиеот первого шока, засуетились: начали сверкать ореолы защитных, исцеляющих, изгоняющих иноплановых существ молитв. Возлагая руки, читая заветные слова, они приводили в чувство пострадавших стражников, а также готовили защитные круги против нечисти. К самому Ару подбежал запыхавшийся Эр Патер, на ходу делая пассы руками и шепча воззвания; подойдя близко, он возложил руки на голову дворянина (для этого тому пришлось преклонить оную часть тела), после чего взволновано произнёс:

– Что… что это было, Ар Густаве? Как эта тварь могла стоять на освящённой площади, на зачарованной древесине… – он говорил сбивчиво, взволновано, точно пытаясь унять бушующее сердце. Густав же, ощущая эффект бодрости от малой литании, лишь покачал головой, смотря на этого, в общем-то, молодого парня: хотя священнослужители и старели много медленнее обычного человека,этот смотрелся ну слишком уж юно – не иначе, как только что выпустился. Впрочем, молод он или нет, а у него был чин кардинала, что всё-таки довольно высоко в церковной иерархии; у него не было никакой бороды (вот, ещё одно подтверждение), да и сам он был мелковат и худоват на вид. По сравнению со своими коллегами, которые пусть и были ниже рангами, но уже имели почтенный вид, этот смотрелся неоперившимся юнцом. Хотя литании он слагал довольно чётко и не сбиваясь, надо сказать.

– Одержимость существом с иного плана, Эр Патер. Как так получилось – будем разбираться позже. Сейчас надо утихомирить стеллинга… – размяв плечи, Ар Густаве бодро взял один из шестопёров, выпавших из рук кого-то из пострадавших. Бодро пофехтовав им, он пришёл к мысли, что на пару ударов его хватит. А там – как повезёт.

– Но кем, Ар Густаве! Я ни в одном из справочников не читал, чтобы кто-то вёл себя таким образом! Да ещё и это нечто у него в руках… – точняк, юнец. В общем-то, затем сюда его и послал король: проинспектировать, насколько справляется с обязанностями местный кардинал. И, как и говорилось в отчётах: сильный (духовно), начитанный, богопочтительный, но совсем неопытный. Ар Густаве, на своей памяти не единожды сражавшийся с порождениями иных планов, уже давно привык к мысли, что там можно ожидать ЧЕГО УГОДНО. Но, напрягши память, он ответил не то, что вертелось на языке.

– Я не уверен, Эр Патер. Однако помнится, я видел в момент удара позади этого стеллинга неясные очертания тени с горящими, красными глазами.

В это время со стороны здания, которое послужило посадочной площадкой для нашего героя, раздалось шевеление, шёпот, а потом и знакомое жужжание.

Разом стихли разговоры, а те, кому предстояло сражаться, начали занимать боевой порядок: священники и монахи выстроились клином перед горожанами, женщинами и детьми, которых поместили в наспех нарисованный на земле защитный круг. Люди прижимались друг к другу, дрожали и плакали, злились и боялись. Служители Тельпомеша начали начитывать совместную молитву, готовя особо сильный экзорцизм. Стражники, уже слегка оправившиеся, несколько местных дворян и мужчины, способные держать оружие – все наспех вооружались и выстраивались впереди, образуя защитную прослойку между домом и экзорцистами. Эр Патер, ни капли не сомневаясь, встал в этой же линии, но чуть сбоку; прижимая к губам золотой символ книги, бывший у него на шее на цепочке, он тоже молился и подготавливал что-то особо убойное.

Ар решил не выбиваться из общего порядка, и, одолжив у кого-то плохонький средний щит из дерева, окованный железом, он тоже начал молиться Тельпомешу, моля того даровать ему стойкость духа, остроту стали и божественное провидение, дабы одолеть неведомого врага.

Между тем никто не замечал, что на крыше одного из домов, стоявших неподалёку, за всем наблюдала худощавая фигура, закутанная в чёрный плащ; она тоже ждала своего часа для выхода.

Ожидание слегка затянулось: видимо, тварь получила по зубам сильно. Во всяком случае, несколько минут ничего не происходило, а потом начали раздаваться шаги, тяжело, отчётливо и громко. Шум жуткого меча приближался, напряжение возрастало; кто-то готовился расстаться с жизнью, кто-то слагал, как умел, воззвания. Со стороны раздалось фальшивое, но оттого не менее страшное пение:

– ~ Прекра-асное далё-око, не будь ко мне жесто-око, жесто-око не будь…~ – в этот момент у многих воинов начали трястись поджилки: они, конечно, видали и не такое, но… такое! А голос, тонкий, противный, пищащий, продолжал голосить: – ~ От чи-истого исто-ока, в прекра-асное далё-око…

Настроение с планки «УБЬЮ, УБЬЮ, УБЬЮ НАХРЕН!», медленно поднималось до планки «Убью, но немного нежно», по мере того, как я напевал мою любимую детскую песенку. Вот блин, миры разные, а как медведь наступил на ухо, так ничего и не изменилось, разве что голос стал очень противным. Ко мне даже частично вернулся здравый смысл… ну, наверное.

Внимание! Вы находитесь под воздействием высокого параметра

«Отчаяние»! Критичность восприятия и мышления снижена, повышена жестокость и нездоровые реакции.

Хм… Система… Ну, в себя я, конечно, тогда не пришёл, но где-то на задворках сознания промелькнула мысля о том, что «Надо бы валить, пацаны». Хотя, признаюсь честно, тогда я чувствовал себя немного так суперменом. Даже представлял, что сейчас ка-ак возьму, да ка-ак устрою местным принудительный коммунизьм за обижание маленьких стеллингов!

– У-пу-пу… Я вернулся, мазафакас[1]! – наконец, из глубины строения показалось это улыбающееся существо со своим неизменным оскалом, а также странной, покачивающейся походкой. Казалось, сейчас оно выглядело даже более опасным и жутким, чем раньше. Ар, сжимая левой рукой щит, а правой – короткую булаву, немного выступил вперёд.

– Волею Тельпомеша, ты не пройдёшь дальше[2]! – на его слова существо покачнулось, после чего наклонилось в правый бок всем телом.

– Эй, Пендальф недоделанный, я, конечно, не Барлог, но сукину мать вам устрою! Превед, медвед[3], потаскухи, у-пу-пу!

– …и как он изгнал великое зло из этого мира, так же и мы говорим тебе: изыди, дух иного места и времени! И да сгорит твой сосуд в очищающем пламени, и да сам ты сгоришь в нём, дух недобрый и дух злой!

Между тем усталые священнослужители приготовили великую литанию изгнания. Конечно, соберись здесь свет духовенства, она бы мгновенно выжгла бы всю нечисть на километры вокруг, не оставив даже пепла в точке фокуса – одна из самых мощных и страшных литаний экзорцизма. На мгновение показалось, что вспыхнуло солнце; свет был настолько ярок, что можно было мгновенно ослепнуть. Нежно-голубой шар света повис на площадью, слетев с рук тех, кто его призвал. Воздух заходил ветрами и порывами, сшибая с ног, выбивая стёкла и вырывая доски с крыш. Вспыхнуло пламя.