Шешель и шельма

Внутренне Чарген напряглась, ожидая, что Шешель попытается припугнуть её или проверить реакцию ещё каким-то способом, например, обнимет и постарается продлить поцелуй. При этом она, правда, спокойно признавала, что не имеет ничего против и даже отчасти хочет такой вот… проверки. Всё-таки сосед давно был ей симпатичен, а уж после Ралевича – и вовсе мужчина мечты. Покойного мужа вообще хотелось вытеснить из памяти как можно скорее и по всем фронтам. Его слюнявые поцелуи – особенно.

Но ничего такого Шешель, конечно, не сделал. Только усмехнулся и странно вскинул брови – Чарген не поняла, какую эмоцию это должно было выражать.

Ондаже дразнить её дольше не стал, развернулся и зашагал дальше, на ходу отвечая на заданный вопрос:

– Просто я подготовился к поездке. Точнее, договорился с главой одного из кланов, который, по оперативной информации, не имел отношения к Ралевичу. Мы сейчас не на его территории, но я знаю, что и как говорить, чтобы подобная шушера не рискнула лезть. Говорю же, в этой их системе есть определённые плюсы, – он пожал плечами и добавил после короткой паузы: – Если не пытаться честно работать в местной страже.

– И какой ценой договорился? – подозрительно спросилаЧарген.

А то, может, и ей нет никакого смысла нервничать и скрывать свою истинную личность? Признается, что на самом деле она мошенница и аферистка, а он легко отмахнётся и назовёт всё это мелочами жизни и недостойными внимания фактами биографии. А что, если он так легко воспринимает договоры с преступниками, почему бы не расширить это правило ещё и на неё?

«Какая же ерунда в голову лезет!» – раздражённо одёрнула себя Чара.

– Свёл с нужными людьми, – отозвался Шешель. Выдержал театральную паузу, которую женщина смиренно выслушала, и продолжил. – У него есть некоторые легальные интересы в Ольбаде, а у меня – много знакомых.

– И это всё?

– А что ещё надо было? Принести вассальную клятву или ритуально зарезать пару младенцев? Так и я его просил о мелочи. Можно сказать, мы дали друг другу рекомендации в определённых кругах.

– Нет. Я совершенно не так представляла себе работников следственного комитета…

– Я уже понял.

– А про пистолет ты зачем говорил?

– Они могли и не внять предупреждению.

– И ты бы их убил, – с расстановкой проговорила Чарген – утвердительно, потому что спрашивать тут было не о чем. – Всё-таки в голове не укладывается. Ты же положительный герой, спасающий, ты не можешь так спокойно убивать!

– Ну и чушь же у тебя местами пытается уложиться в голове! – рассмеялся в ответ Стеван. – Лучше выкинь это всё поскорее и не подбирай больше бяку. Тебе точно есть семнадцать?

– Точно, – буркнула она.

– С чего это я вдруг стал положительным, да ещё героем?

– Да не в этом дело! – нервно отмахнулась Чара. – Не придирайся к словам. Просто… Вот я понимаю, когда убивают в приступе ярости, или страха, или отчаяния, когда это какой-то порыв, самозащита. Даже хороший человек может сорваться и совершить плохой поступок. Но не так хладнокровно и расчётливо, это… неправильно! Неужели все следователи так себя ведут? И в Беряне…

– Нет, – оборвал её Шешель. Но ничего не пояснил, а вдруг сообщил: – Ты забавная.

– Может быть. Что – нет?

– Нет, в Беряне мне чаще всего не приходится прибегать к такому способу решения проблем. Там у меня есть законные средства, а здесь – нет, потому что я буквально в тылу врага и нахожусь здесь нелегально. Но даже дома при задержании случается стрелять на поражение.

– Я понимаю, но… Неужели тебя это совсем не беспокоит? Говорят, убить человека очень сложно, даже сознательно, даже при необходимости!

– А, вот ты о чём! Издалека зашла, – хмыкнул он. – В общем да, так и есть.

– Но?

– Но бывают исключения. Считай, я просто немного сумасшедший, – он выразительно покрутил рукой у виска.

– Ладно, а что забавного во мне?

– Хотя бы то, что ты старательно пытаешься считать и называть меня хорошим. Так непривычно, даже приятно, – протянул следователь таким тоном, что Чаре очень захотелось его стукнуть. – Неужели для этого достаточно пообещать вернуть домой и не отрезать артефакт вместе с рукой?

– А как называют обычно? – Последний вопрос спутника Чарген предпочла посчитать риторическим.

– Сволочью, – с отчётливой гордостью сообщил Шешель. – Я даже подумываю сменить имя, потому что это слово я слышу гораздо реже, особенно в сочетании с фамилией. Ты чего? – озадачился он, когда спутница издала какой-то странный сдавленный звук.

– Звучит, – с новым смешком пояснила Чара.

– Смешно? – спросил он, бросив на неё взгляд. Движение головы Чарген заметила, а вот прочитать выражение в сумраке, к сожалению, не смогла.

– Смешно, – подтвердила покладисто.

– Всё-таки ты очень забавная, – тихо заметил Стеван.

Откуда такой вывод, Чарген не поняла, но спрашивать уже не стала, вместо этого поинтересовалась более насущным:

– Нам долго ещё идти? Я ног не чувствую. Давно.

– Нет, уже почти на месте, – обрадовал следователь. – Ещё пара минут.

Только теперь Чара, наконец, обратила внимание, что город вокруг изменился. Причём, кажется, в лучшую сторону. Освещения не прибавилось, но зато дома уменьшились до четырёх-пяти этажей, стояли они теперь реже, перемежаясь двориками, да и под ногами, кажется, стало чище. Правда, асфальт стал хуже, попадались ямы и лужи, но их Чарген действительно почти не замечала. Даже страшно стало, не отморозила ли она себе ноги совсем. На улице вроде не очень холодно, да и дождь, к счастью, так и не начался, но…

– Здесь приятнее, чем было среди небоскрёбов. Это какой-то элитный район?

– Наоборот, – усмехнулся Шешель. – Обычный, жилой. Это там была элита, где небоскрёбы. Центр города.

– Что ж у них в элитных местах такие грязные подворотни?

– А те, кто чем-то там владеет, по подворотням не ходят. Нам сюда.

– Насколько же подробно ты изучил карту города? – озадаченно качнула головой Чарген, сворачивая к нужному входу. – Ты тут ориентируешься так, словно полжизни прожил!

– Я вообще талантливый, – отмахнулся он.

Нужная квартира оказалась на первом этаже. После преодолённого расстояния такая мелочь, как отсутствие необходимости ползти по лестнице без лифта куда-то на самый верх, показалась Чарген маленьким счастьем.

Тесная лестничная площадка на три квартиры, тусклый осветительный шар в потолке – довольно унылое зрелище, заставившее Чару в очередной раз ностальгически вспомнить свою уютную квартирку в тупике Пропавших Капитанов, семнадцать. И вяло ругнуть Ралевича. Покойник, конечно, и всё-таки его немного жаль, но… вот зачем он связался с Регидоном?!

Шешель шагнул к левой двери – обшарпанной, когда-то давно выкрашенной в зелёный цвет, уже изрядно облезлый и полинявший, – пару раз стукнул кулаком. Зашипел от боли, ругнулся, потряс рукой и ещё пару раз ударилногой.

Впустили их далеко не сразу. Голос из-за двери сначала долго что-то выяснял у Шешеля – настолько долго, что это успело надоесть не только Чаре, но, кажется, и самому следователю. Слов Чарген, конечно, не понимала, разговаривали на регидонском, но отчётливо слышала зазвучавшее в голосе спутника раздражение.

Человек за дверью в конце концов сдался и загромыхал замками. Один, второй, третий… На пятом Чара сбилась, а подозрительный хозяин жилья продолжал скрипеть и щёлкать. Женщина рассеянно подумала, что с такими мерами предосторожности он должен хранить дома как минимум ящик золота.

Но замки закончились, и дверь открылась – на удивление тихо, без скрежета. Чарген уважительно хмыкнула, оценив толщину преграды: ободранная деревяшка была прикреплена поверх, кажется, сплошной железной плиты. Точно золото-бриллианты должны быть!

– Он что, штурм собирается переживать? – не выдержав, шёпотом спросила Чара, когда они с Шешелем прошли в тесную прихожую.

– Никогда не знаешь, что доведётся пережить, девушка, – с акцентом, но на очень неплохом ольбадском ответил маленький сухонький старичок. – И доведётся ли! Направо, в кухню. Не разувайтесь, у меня не убрано.

– Я бы с радостью, – недовольно буркнула себе под нос Чара, шагая за следователем. За спиной опять защёлкали замки – один, второй, пятый… Кажется, всё-таки девять.

Кухня, судя по всему, была большой, но поверить в это мешало обилие хлама. Друг на друге громоздились шкафы и полки разного цвета, формы и степени сохранности – от пола до потолка, вдоль всех стен. Даже над обеденным столом, приткнутым в углу, висели две полки, причём одна загораживала другую и не позволяла до конца открыть дверцу.

Однако осветительный шар в потолке горел ярко, столешница, в отличие от пола, была чистой, а жестяная мойка – девственно пустой, без горы грязной посуды. На широченном подоконнике зеленели настоящие джунгли из растений в горшках, и вообще в этом необычном месте оказалось до странности уютно.

На вынутый сыщиком из-под стола табурет Чара опустилась с подозрением, сначала внимательно осмотрев поверхность, однако та тоже оказалась чистой. Шешель плюхнулся на своё место не глядя.

– Так чего вам, кроме переночевать? – в кухню прошаркал, постукивая палкой, всё тот же старик. Тяжело опустился на последний, третий стул, стоявший в стороне от остальных, у мойки.

Сутулый, почти лысый, с бельмом на левом глазу, в тёплом потёртом халате поверх неопределённо-серой застиранной рубашки… Хозяин квартиры совсем не походил на агента и надёжного человека, к которому мог бы обратиться за помощью сыщик из Ольбада, зато прекрасно вписывался в своё жильё. Только такой вот грустный одинокий старичок и мог жить в подобной норе.

– Девушке показать, где можно вымыть ноги, желательно подобрать хоть какую-нибудь обувь. Поесть чего-нибудь, побольше. И взглянуть на один артефакт. Для начала. Я же правильно понимаю, кое-что вы в них понимаете?

– Кое-что. Позвольте вашу лапку, мэм, взгляну на размер. Ай, крошечка какая! – поцокал языком старик, когда Чара вытянула к нему ногу. Женщина недовольно поморщилась, разглядывая при ярком свете слой грязи, брызги которой доходили до колен. – Поищем, поищем, но вряд ли. Не обувной же магазин, да.

– И бинты какие-нибудь дайте, – попросил Шешель, тоже с интересом разглядывая женскую ногу.

– Пойдёмте, мэм, я покажу ванну. Горячей воды нет, можно нагреть. Если сэр…

– Я так справлюсь, – со вздохом отмахнулась Чара. Было, конечно, заманчиво понежить измученные ноги в горячей воде, но гораздо сильнее хотелось смыть грязь, не дожидаясь окончания возни с водой.

Ванная выглядела так, словно её целиком перенесли из какого-то другого, более… богатого места и втиснули в эту квартиру. Соседство сказалось, лишило горячей воды и батареи бутылочек с ароматными средствами для получения удовольствия от мытья, но не сломило дух прежней красоты. Вычурный, в прекрасном состоянии антикварный шкафчик под мраморной раковиной, бронзовые краны, отделённый изящной ширмой туалет, огромная ванна на мощных лапах, отделка мрамором трёх цветов – в отеле, где поселился Ралевич, всё выглядело скромнее.

Кран, когда его открыли, взвыл голосом раненого медведя. Чарген от неожиданности шарахнулась, а остававшийся в кухне Шешель через мгновение возник на пороге с пистолетом наготове.

Один только хозяин оставался невозмутим. Подождав, пока кран проплюётся ржой и вода потечёт нормальной, ровной струёй, старик с размаху стукнул по трубе своей палкой. Чара опять вздрогнула, а кран странно булькнул – и вой захлебнулся.

– Мыло вот, полотенце, – хозяин тростью указал на неприятного вида сероватый брусок, лежавший на краю раковины, и достал из шкафа под умывальником серое полотенце такого вида, словно им долго мыли пол. Но Чарген было уже всё равно, лишь бы отмыться, поэтому она только понимающе кивнула. Мужчины вышли.

Много времени мытьё ног и рук в ледяной воде не заняло, прочие удобства совмещённой с уборной ванной работали исправно, аполотенце, несмотря на непрезентабельность, оказалось восхитительно чистым. Дольше Чара сидела, обернув ноги мягкой от ветхости тканью и пытаясь согреть их после прогулки и мытья. Хотеларассмотреть, чтобы оценить повреждения, но уставшая спина плохо гнулась, да и свет здесь горел слишком тускло. Прибегать же к магии, пусть толькодля диагностики, она не рискнула, мужчины могли заметить.

Впрочем, даже холод и боль не умаляли удовольствия от долгожданного ощущения чистоты. Очень хотелось принять душ, но на такой подвиг именно сейчас Чара была не способна: ни с ледяной водой из крана, ни с ведром подогретой на плите. Последнее особенно пугало, стоило подумать о поливании на себя ковшиком и попытках промыть таким способом волосы.

Происходящее всё сильнее напоминало Чарген её собственное детство, и напоминание такое сложно было назвать приятным. Тогда и мыться приходилось абы как, и обуви не было, даже зимней, да и еды особо тоже – им приходилось выживать, порой буквально чудом. Но мама оказалась достаточно сильной и стойкой, чтобы выдержать всё. Сохранить ребёнка – её, Чару, – потом найти способ добыть деньги. Незаконный, но в то время это её уже не остановило. С деньгами стало легче. Потом родился Ангелар, с которым восьмилетняя Чара возилась, пока мама искала новую «жертву» и источник дохода.

Именно тогда, ребёнком, она пообещала себе, что у Гера будет хорошее, настоящее детство. И начала фанатично, очень старательно учиться, чтобы поскорее вырасти и суметь помочь маме с деньгами.

В кухню Чарген вернулась, аккуратно ступая на цыпочках – пол действительно оказался грязным, а никакую обувь ей не дали, даже временную. Двигалась на запах – одуряющий, напрочь лишающий воли запах еды. Старика на кухне не нашлось, у плиты возился Шешель. Пиджак его висел на спинке стула, рукава белой рубашки были небрежно закатаны, а вот кобура оставалась на месте, и всё вместе это выглядело… странно. Как будто он не еду готовил, а страшный яд для врагов.

Но даже если яд, пахло сногсшибательно. Наверное, потому, что Чарген последний раз ела на дирижабле перед посадкой в Норке, то есть почти сутки назад.

Чаре подумалось, что, если господин Сыщик всегда столь регулярно питался, это исчерпывающе объясняло его худобу. Где уж тут набрать веса! И сама она, наверное, за время общения с ним сбросит пяток килограммов – не то от беготни, не то от голода, не то от нервов. И это плохо, потому что собственная фигура женщину устраивала – уже хотя бы потому, что устраивала тех мужчин, с которыми приходилось иметь дело.

– Бинты, – заметив её появление, Шешель кивнул на появившийся на столе деревянный ящичек, выключил плиту под сковородой и под как раз закипевшим чайником.

Пока следовательзаваривал чай или что-то вроде, Чара знакомилась с содержимым домашней аптечки. Знакомство не порадовало: пузырьков и баночек там была уйма, но подписаны все оказалисьна регидонском. Бинты-то она, конечно, опознала, но хотелось бы намазать под них что-нибудь полезное…

– Или уже не надо? – озадачился Стеван, заметив, как она вяло перебирает бутылки.

– Надо. Но я не понимаю по-регидонски, сейчас как чем-нибудь намажу…

Следователь окинул её выразительным насмешливым взглядом, тщательно вытер руки полотенцем и с грохотом подтащил стул со своим пиджаком поближе.

– Ладно, не мучайся, окажу тебе первую помощь, – решил он и уселся. – Давай сюда свои страшные раны.

Кокетничать и изображать невинную деву прошлого века, для которой прикосновение постороннего мужчины ах как стыдно и ой никак не возможно, Чарген не стала. Положила ноги добровольному помощнику на колени и расслабленно откинулась на дверцу шкафа.

Удерживая правую стопу за пятку, Шешель приподнял её повыше, повернул так, чтобы попадало больше света, принялся с интересом разглядывать.

– Больно? – спросил, пару раз нажав на какие-то точки.

– Больно, – поморщившись, согласилась Чара. – Всё плохо?

– Да нет, не очень, – спокойно пожал плечами следователь, повращал ступню, помял. Чарген морщилась, но терпела – хоть было больно, но ещё и приятно, руки у негооказались очень тёплыми, а после ледяной воды вовсе казалисьгорячими. – Если ты не орёшь и не плачешь, значит, ничего серьёзного нет, – подытожил он, опять пристроил её ногу на собственномколене и выбрал из пузырьков один.

– А вдруг я терпеливая?

– Да какая бы ни была терпеливая, когда мнут перелом или сильный ушиб – взвоешь, – хмыкнул следователь.

Он взял кусок ваты, намочил густой, резко пахнущей жижей грязно-зелёного цвета и принялся смазывать стопу целиком. Множество мелких царапин сразу начало жутко саднить, но Чарген лишь скрипнула зубами, со свистом втянув сквозь них воздух, и прикрыла глаза.

Шешель неопределённо хмыкнул, поднял ногу за пятку и подул на ранки, почти как мама в детстве. Чара тут же распахнула глаза и уставилась на него в растерянности, недоверчиво. Однако следователь сохранял прежнюю невозмутимость, словно ничего этакого он сейчас не делал. Наложив поверх мази тонкий слой ваты, он принялся сноровисто бинтовать. Ловко, быстро, плотно, но нетуго – у самой Чарген бы точно так аккуратно не вышло

– И ты ещё удивляешься, почему я считаю тебя хорошим! – не удержалась от улыбки Чара. Немного склонила голову к плечу и вот так, искоса, принялась наблюдать за следователем – спокойным, расслабленным. Каким-то… удивительно домашним сейчас, вот в этой рубашке с закатанными рукавами. – Даже, наверное, замечательный, хотя и стараешься этого не показывать, – тихо заметила себе под нос, но собеседник, конечно, услышал.

– Никому об этом не рассказывай, – отозвался Шешельи взялся за вторую её ногу. – А вообще, можешь и рассказать, всё равно не поверят.

– Значит, амплуа циничного и язвительного сыщика – плод долгой работы? – задумчиво спросила Чарген. – От кого прячешься?

– Погоди, дай-ка угадаю… Сейчас ты начнёшь рассказывать мне про детские травмы, их последствия для моего скорбного разума и способы их преодоления, – усмехнулся следователь. – Откуда вы все берёте эти глупости? И почему я обязательно должен прятаться?

– Ну… как-то не вяжется вот это всё с прежним образом, – она широко повела рукой.

– Мне оставить тебя разбираться с лекарствами самостоятельно? – Стеван насмешливо вскинул брови. – Имей в виду, если ты на самом деле настроена поговорить о моих несчастьях и проблемах, я так и сделаю.

– Ну проблемы или нет – этого я не знаю, всё-таки я не врач, – тут же пошла на попятную Чарген. – Но я не вижу другой причины, которая могла бы подтолкнуть тебя к оказанию вот такой помощи, кроме искреннего человеческого сочувствия. Да и до этого… ты, конечно, порой поступаешь и высказываешься очень резко, но отвечаешь на вопросы, заботишься, оберегаешь. По-моему, это совершенно нормально и очень по-человечески. Сложно, знаешь ли, тебя с таким отношением ко мне считать плохим…

– Милое дитя, я, конечно, согласен, что большинство людей – порывистые идиоты, которые сначала делают, а потом думают, и то не всегда, – с иронией проговорил Шешель, опять берясь за бинт. – Но причислять себя к этому большинству категорически не согласен. Да и о твоих способностях был лучшего мнения. А если подумать?

– Не знаю. Я устала и не могу думать, – проговорила она, вновь прикрывая глаза. – Объясни, раз ты и до этого не считал зазорным рассказать мне, что происходит.

– Это логично и разумно, – спокойно отозвался Стеван. – Я же объяснял, мне нужно доставить артефакт в Ольбад в целости и сохранности. Артефакт привязан к тебе, значит, либо тебя надо убить и забрать его, либо везти вас вдвоём. Убить – слишком радикально, я к таким мерам стараюсь прибегать только в крайнем случае. А если не убивать, то разумно добиться от тебя добровольного всестороннего содействия: здесь и так слишком много проблем и противников, чтобы записывать в них ещё и тебя.

– Ну и как всё это объясняет твою заботу? Ты же знаешь, что я и так никуда не денусь – некуда мне бежать.

– Легко. Исполнительному дураку или человеку военному достаточно просто приказать, а ты явно натура деятельная и решительная. И боги знают, что ты решишь, если не будешь понимать, что происходит. Если обращаться с тобой плохо и грубо, запугивать и обижать, ты вполне можешь попытаться удрать при первой же возможности, уже хотя бы для того, чтобы избавиться от неприятного общества мерзкого сыскаря. Ну и зачем мне целенаправленно усложнять себе жизнь, если гораздо проще проявить к тебе немного необременительной заботы и человечности?

– Вот видишь, ты только что аргументированно подтвердил, что ты и правда хороший, – не удержалась от улыбки Чара. – Уже хотя бы потому, что понимаешь, почему людям нужна забота и что такое человечность.

– Ах вот оно что! – насмешливо протянул следователь. – У нас с тобой, значит, расхождение в терминологии.

– Почему?

– Потому что у нормальных людей хорошим считается тот, кто помогает искренне и от души, а не ради собственной выгоды.

– Словоблудие, – недовольно проворчала Чара. – Выгода в любом случае есть, хотя бы моральная от осознания собственной доброты, а у тебя выходит честнее.

С этим спорить Шешель уже не стал, только тихо рассмеялся в ответ. За время разговора он успел закончить с ногой пациентки, убрать аптечку и начать накрывать на стол. Что, впрочем, особых усилий не потребовало и много времени не заняло. Следователь выставил сковородку, одну тарелку идве разновеликих посудины под чай: для Чары изящную широкую чашечку, для себя – кажется, вообще бульонницу. Когдаон отвернулся, чтобы взять чайник, Чарген спешно поменяла ёмкостиместами.

Обнаружив подмену, Стеван насмешливо вскинул брови, поманил Чару – или кружку? – пальцем. Женщина в ответ тряхнула головой и покрепче вцепилась в добычу. Ну не станет же он с ней драться из-за посуды, правда! А она не любит маленькие чашечки, какое в них удовольствие…

Следователь весело фыркнул в ответ на этот демарш и достал себе ещё одну бульонницу: посуды у хозяина имелось с запасом.

– Что это? – опасливо спросила Чарген, когда Шешель снял со сковороды крышку. Внутри было не очень однородное красно-коричневое месиво с вкраплениями зелёного, белого и жёлтого.

– Хрючево, – хохотнул он, явно довольный произведённым эффектом.

– Как-как? – изумилась Чара.

– Хрючево, – охотно повторил Стеван. Слово ему явно нравилось. – Берётся всё съедобное, что есть в холодильнике, смешивается, заливается соусом и разогревается на сковородке. Будешь? – прозвучало с явной надеждой на отказ, но Чара мужественно протянула тарелку. В конце концов, альтернативы всё равно нет, а это… вряд ли Шешелю хочется её отравить, он вон и сам есть собрался. Да и запах… Запах же не подделаешь!

Впрочем, не исключено, что у господина Сыщика просто лужёный желудок, который и щебёнку переварит. Если разогреть и залить соусом.

Щедро плюхнув на тарелку несколько больших ложек слизистой субстанции, следователь принялся есть прямо со сковороды, с интересом наблюдая за Чарой. Та ещё раз напряжённо покосилась на него, на свою тарелку. Прикрыв глаза, насторожённо принюхалась, но лишь в очередной раз отметила, что запах у «блюда» в разы лучше внешнего вида: он вызывал не ожидаемое отторжение, а голодные спазмы и желание поскорее набить живот.

В тот момент, когда Чарген зачерпнула немного мерзкой массы и всё же поднесла ко рту, Шешель сдерживался от смеха, кажется, только благодаря голоду: прерывать еду ради такого пустяка он был не готов. Но по живому, выразительному лицу ясно читалось огромное удовольствие, которое мужчина получал от замешательства жертвы своих кулинарных талантов.

Чара мрачно подумала, что им обоим повезло в этом смысле. Наверное, если бы Стеван всё-таки не сумел смолчать и как-нибудь съехидничал, а в его способности метко съязвить женщина не сомневалась, вся эта неаппетитная бурда оказалась бы у него на голове. А они оба – без ужина.

Наконец, последнее решительное движение, и…

Земля не разверзлась, потолок не упал, и даже не возникло желания срочно выплюнуть и промыть рот с мылом. Больше того, с интересом зачерпнув ещё ложку и прожевав странную кашу, Чарген поняла, что это вкусно. Правда вкусно. А с приправой из голода – так и вообще шедевр кулинарного искусства!

Шешель, наблюдая за ней, продолжал посмеиваться, но – молча. А когда Чара прикончила свою порцию и протянула ему тарелку, взглядом прося добавки, только показательно трагически вздохнул, однако едой поделился.

В итоге они молча умяли на двоих всю немалую сковородку и взялись за подостывший чай.

– И что у нас сегодня было в холодильнике? – благодушно спросила Чара. Сытый живот ощутимо давил на веки, и хотелось уже лечь спать, но раз пока не предлагают – можно немного поболтать.

– Мудро.

– Что – мудро? – не поняла она.

– Спрашивать после еды. Да обычный набор. Каша, яйца, немного сыра, немного зелени, колбасы и даже фарша. Мне сказали – брать, что найду, но у него там в основном какие-то творожки и каши на воде, – Стеван скривился ещё сильнее, чем сама Чара при виде его кулинарного уродца. – Надеюсь, я не доживу до возраста, когда придётся так питаться.