Тайна мистера Сильвестра

Целую ночь не мог я заснуть, думая о прелестном личике ребенка, вдруг превратившегося в женщину на моих глазах, и какую женщину! Встал я очень рано, вышел, нанял кеб и велел везти себя в Медисонскую аллею, туда, где, по моему расчету, мы повернули налево вчера. Скажу в двух словах, что с большими усилиями отыскал я дом, в котором, по моим соображениям, принимала меня моя незнакомка.

Разумеется, я сразу постарался узнать фамилию того, кто жил в этом доме, и оказалось, что это один из самых богатых и уважаемых банкиров, такой же известный в городе, как и вы. Это было не совсем утешительно, но с упорной решимостью, не свойственной вовсе моему характеру, я настойчиво продолжал мои розыски и узнал, что этот банкир вдовец и имеет единственную шестнадцатилетнюю дочь. Отыскав моего приятеля Фаррара, который, как вам известно, ходячая газета нью-йоркского общества, я узнал, что дочь этого банкира, извините, если скрою его имя и назову Престоном, уехала из города на две недели, к своим друзьям в Балтимор.

– Вы разве знакомы с нею? – спросил он.

Этот вопрос застал меня врасплох, и я, кажется, покраснел.

– Нет, – ответил я, – не имею этой чести, но один мой знакомый… встретился с ней и…

– Вижу, вижу, – перебил Фаррар с самой неприятной улыбкой и прибавил как бы в предостережение:

– Надеюсь, что ваш друг не занимается музыкой. Мистер Престон музыки терпеть не может, а дочь его теперь еще слишком молода, но через два года будет иметь у своих ног целый город.

«Hy что же, – подумал я, – стало быть, мое сумасбродство еще больше, чем я полагал».

Я оставил Фаррара с благоразумным намерением бросить думать о том, что обещало только разочарование. Но судьба была против меня, на улице я встретил старого знакомого, совершенно противоположного по характеру с Фарраром, который рассказал мне длинную историю о своей любви и так воспламенил мое воображение, что я начал твердить себе: «Откуда я знаю, что эта неприступная дочь банкира именно та, которая очаровала меня? Вдовцов с молодыми дочерьми много в этом городе, да я еще не уверен узнал ли я дом. Моя чаровница, пожалуй, дочь такого же музыканта, как и я, почему бы и нет?»

Воспламененный этой мыслью, я отправился к загадочному дому и спрашивал себя, как мне пробраться туда. Конечно, многие на моем месте позвонили бы и спросили мистера Престона будто бы по делу, но, во-первых, я никакого предлога придумать тотчас не мог, а потом, мне не хотелось прогневать девушку своими попытками узнать то, что она желала скрыть. Но все-таки меня влекло в этот дом желание узнать, тот ли это дом, в котором я был в достопамятный для меня вечер.

Вдруг, к моему восторгу, дверь отворилась и оттуда вышел человек, в котором я сразу же узнал агента одной из самых крупных фортепианных фабрик в городе. Это был не только мой приятель, но и человек крайне обязанный мне во многих отношениях, так что всякую мою просьбу он поспешил исполнить без всяких лишних расспросов и ненужной болтовни.

Итак, я узнал, что в этот день в дом привезут новый рояль, так как мисс Престон захотела иметь другой инструмент. Приятель мой согласился на мою просьбу позволить мне помочь ему при переноске рояля, не спрашивая у меня о причинах такого желания. И вот спустя несколько часов, в рабочей блузе и в шапке, совершенно изменившей мою физиономию, я вступил в дом и узнал не только переднюю, но и ту комнату, где в первый раз сердце мое забилось от любви.

V. Рубикон

Убедившись, что мисс Престон и моя незнакомка одна и та же личность, слыша о мистере Престоне как о человеке, ставившем богатство выше всего, я, однако, не отказывался от своих надежд, и решил, что увижусь опять с девушкой, и, если удостоверюсь, что мимолетная фантазия ребенка перешла в твердую привязанность женщины, употреблю все силы, чтобы стать мужем этой прелестной девушки.

Не к чему рассказывать, как мне удалось посредством моего приятеля Фаррара получить приглашение в дом, где вечером должна была быть мисс Престон. Поверьте, что я это сделал с величайшим уважением к ее чувствам и даже Фаррар, самый пытливый и пронырливый человек на свете, не догадался ни о чем. Итак, я встретился с мисс Престон в гостиной, наполненной людьми, среди блеска брильянтов и шелеста вееров.

Когда я увидел ее, она разговаривала с какой-то молодой девицей, и я имел удовольствие наблюдать за ее прелестным личиком, когда она разговаривала со своей приятельницей или сидела молча, смотря на блестящую толпу гостей. Я нашел ее и похожей, и не похожей на видение моих грез. Красота ее казалась безупречной, что, конечно, подчеркивалось ее нарядным туалетом и ярким освещением в комнате, но в выражении ее лица было что-то еще более привлекательное, чем блеск ее глаз и прелестное очертание губ, какое-то очарование, свойственное ей одной, которого ее не могла лишить даже смерть, потому что это был отпечаток ее индивидуальности, который она унесет с собой на небеса.

Если бы я мог сесть возле нее без всяких объяснений, как был бы я счастлив! Но приличия не позволяли этого, и я довольствовался тем, что тайно наблюдал за ее движениями, и желая и опасаясь неизбежного представления. Вдруг в зале заиграли на фортепиано, и я увидал быструю перемену на ее лице – играли тот вальс, который я имел обыкновение играть. Она не забыла меня и, воспламененный этой мыслью и воспоминанием о румянце, залившем ее щеки, я отвернулся, как будто опять увидел то, что не должен был видеть никто, и меньше всех я.

Хозяйка позвала меня, и через минуту я низко кланялся перед мисс Престон.

Я не мальчик, жизнь со своими превратностями научила меня многому, однако никогда не приходилось мне переживать более трудной минуты, чем та, когда я встретился глазами с мисс Престон после этого низкого поклона. Я знал, что она придет в негодование, что даже возможно неправильно поймет причины, побудившие меня к этой встрече, что, может быть, уедет, не дав мне случая с ней переговорить, но не ожидал, что она выкажет такое тягостное волнение, и на одно мгновение мне представилось, что я поставил на одну ставку все счастье моей жизни и проиграл. Но необходимость спасти ее от пересудов быстро заставила меня опомниться, и, следуя заранее обдуманному намерению, я заговорил с ней как незнакомый, ни словом, ни взглядом не показывая ей, что мы когда-нибудь встречались или говорили друг с другом. Она, по-видимому, оценила мое внимание и, хотя еще не так привыкла к обычаям света, чтобы вполне скрыть свое волнение, постепенно возвратила некоторое самообладание и скоро могла давать короткие ответы на мои замечания, хотя ни разу не взглянула на меня.

Вдруг с ней произошла перемена. Повелительным тоном произнесла она мое имя, и приказала следовать за ней. Почувствовав опасение неизвестно отчего, я повиновался. Она сказала, как будто повторяя урок:

– Вы очень добры, говоря со мной так, как будто мы не знакомы. Я это ценю и очень вас благодарю. Но ведь это неправда, а так как друзьями быть мы не можем, то не лучше ли нам не встречаться более?

– Почему же мы не можем быть друзьями? – спросил я.

Ответом ее был густой румянец.

– На этот вопрос я предпочитаю не отвечать, – прошептала она наконец, – но только это справедливо, иначе я не сказала бы этого вам.

– Ho, – отважился я спросить, решившись узнать, есть ли у меня хоть малейший шанс на мое счастье, – вы, по крайней мере, скажете мне, не моя ли вина, в том, что вы вынесли мне столь жестокий приговор. Я так дорожу знакомством с вами, что, конечно, не стану ни говорить, ни делать ничего такого, что может быть неприятно вам.

– Вы ничего не сделали дурного, – сказала она, – кроме разве того, что, воспользовавшись моим присутствием, узнали мое имя и пожелали представиться мне, когда я желала, чтобы вы забыли о моем существовании.

– Я не здесь узнал ваше имя, мисс Престон, – сказал я. – Я знаю его уже две недели. Рискуя заслужить ваше неудовольствие, я признаюсь вам, что с того вечера как был у вас, я приложил все силы, чтобы узнать, какая молодая девица оказала мне такую высокую честь и заслужила от меня такое глубокое уважение. Я не имел намерения сказать вам об этом, но ваша правдивость пробудила мою, и каковы бы ни были последствия, вы должны видеть меня таким, каков я в действительности.

– Вы очень добры, – ответила она, искусно скрывая трепет голоса. – Но право, знакомство с шестнадцатилетней девушкой не стоит таких усилий со стороны такого человека, как вы.

Покраснев, она стояла передо мной в нерешительности, желая закончить свидание, но слишком неопытная для того, чтобы сделать это с надлежащими тактом и уменьем.

Я понимал ее положение и колебался. Она так молода, а перспективы ее дальнейшей жизни так блестящи, что если бы я оставил ее сейчас, то через две недели она бы меня забыла. Но эгоизм был сильнее здравого смысла, и, взглянув на ее смущенное личико, я не мог отказаться от надежды увидеть на нем когда-нибудь выражение любви и доверия ко мне.

– Мисс Престон, – сказал я с горячностью, которую не старался скрывать, – вы говорите, что мы не можем быть друзьями; ваше решение было бы таким же, если бы это была наша первая встреча?

Опять на лице ее выступил румянец.

– Я не знаю… думаю… боюсь…

Я поспешил на помощь к ней.

– Между пианистом Бёртремом Мандевилем и дочерью мистера Престона разница слишком велика.

Она повернулась и прямо взглянула мне в глаза; в словах не было необходимости. Сожаление, стыд, тоска сверкнули в ее пристальном взгляде.

– Не отвечайте, – сказал я, – я понимаю и радуюсь, что помехой служат обстоятельства, а не желание ваше неправильно истолковать мои побуждения и глубокое уважение к вам. Обстоятельства можно изменить.

Довольный тем, что посеял в ее нежном сердце семена будущей надежды, я почтительно поклонился и ушел.

Всю эту ночь я провел в размышлениях, как мне привести в действие то, на что я подал надежду мисс Престон.

То, что я талантливый музыкант было очевидно, судя по моим успехам у публики. Я не сомневался, что если буду продолжать двигаться в этом направлении, то достигну некоторого совершенства в этом искусстве. Но, дядюшка, на свете есть два рода артистов: одни трудятся, потому что вдохновение, одушевляющее их, не позволяет им молчать, а другие желают показать другим красоту, возбуждающую восторг в них самих. Первые никоим образом не могут отказаться от своего искусства, не пожертвовав душой своей жизни; другие и без своего искусства останутся все такими же, не изменив своего внутреннего существа. Или, говоря яснее, первым выбирать нельзя, а последним можно, если у них есть воля. Вы и свет вообще, наверное, скажете, что я принадлежу к первым, а я, напротив, чувствую, что я в своем искусстве не пророк, а только толкователь, не свои собственные мысли говорю я, а передаю чужие, и, следовательно, не погрешу против своей души, если сойду с того пути, по которому иду. Вопрос только состоял в том, какой сделать выбор? Вы говорите, что любовь – радость слишком неверная, и часто даже пошлая, для того чтобы мужчина ради нее лишался своей карьеры и изменял все направление своей жизни; особенно любовь, зародившаяся невзначай и поддерживаемая романической таинственностью. Если бы я встретил эту девушку обыкновенным образом, окруженную друзьями и не облеченную очарованием необыкновенных обстоятельств, и, если бы не почувствовал, что она одна из всех женщин может затронуть глубокие струны моей души, тогда было бы совсем другое. Но с этой романической атмосферой, делавшей ее как будто неземною, мог ли я рисковать славой или богатством, чтобы приобрести то, что могло при обладании оказаться ничтожным и пустым.

Вызвав в воображении ее образ и рассматривая его критически, я спрашивал себя, что было в нем действительного, а что стало плодом моего воображения.

Кроткие глаза, дрожащие губы, девичий стан, – неужели это такая редкость, перед которой померкнут прелести всех остальных женщин мира? А то, что она говорила, могла сказать любая простодушная, скромная и любящая девушка. Моя уверенность, что она лучшая и милейшая из всех женщин, ничто более чем мечта, а ради мечты я не был готов пожертвовать своим искусством. Но тотчас после этого заключения на меня нахлынул поток опровержений. Если романические обстоятельства, при которых я ее встретил, каким-то образом повлияли на меня, то это влияние сохранялось и теперь, и ничто не могло лишить ее прелестную головку ореола, которым эти обстоятельства облекли ее. Будет ли она разделять со мной мой домашний кров или нет, она всегда останется для меня прелестной мечтой.

Наконец, в этой любви было что-то более весомое и важное, чем мои карьера и честолюбие, а в ее страсти заключались та сила и живой огонь, которых до сих пор недоставало в моей жизни. На вопрос, получу ли я награду за все эти жертвы, я отвечать не хотел. Конечно, чувства шестнадцатилетней девушки не всегда бывают настолько постоянны, чтобы дать надежду взрослому человеку построить с ней свое будущее, особенно девушки в положении мисс Престон, которая скоро будет окружена толпою обожателей. Но я не хотел думать об этом. Если я принесу жертву, я должен получить награду. Кроме того, что-то в самой молодой девушке, я сам не знаю, что удостоверяло меня в чистоте и постоянстве пламени, горевшем в ее невинном сердце.

Утренний рассвет застал меня среди этой внутренней борьбы, но ответа на вопрос я в тот день так и не нашел.

Я решился познакомиться с мистером Престоном. Зная, что он член клуба *** Я просил одного моего знакомого ввести меня туда, и в один вечер отправился туда с твердым намерением употребить все усилия для знакомства с мистером Престоном. Он был уже там и разговаривал со своими партнерами по бизнесу. Сев как можно ближе к нему, я тревожно рассматривал его лицо. Выводы были неутешительны. Сердце такого человека не смягчит голос юношеской страсти. Даже его костюм, такой поношенный, что даже я, при моих сравнительно ничтожных средствах, не решился бы надеть его, обнаруживал гордость миллионера, который в своем родном городе и среди своих знакомых не имеет надобности выказывать свое богатство внешним видом.

«Безумно будет с моей стороны обращаться к нему», – воскликнул я мысленно и чуть было не отказался от всего плана.

Но добрый гений, покровительствующий истинной любви, не оставил меня, несмотря на неблагоприятную обстановку. Когда меня представили мистеру Престону, я отметил, что сквозь суровое выражение его лица проскальзывала искра снисходительности к молодым людям и что, кроме того, я лично понравился ему. Но вдруг один из наших общих знакомых завел речь о моем роде занятий и в лице мистера Петерсона произошла перемена – резким, решительным тоном он сказал мне:

– Бренчите на фортепиано? Жалкое занятие не только для мозгов мужчины, но и для его пальцев. Жалею, что мы не можем быть друзьями.

Не дождавшись моего ответа, он взял нашего общего знакомого под руку и отвел его в сторону на несколько шагов.

– Почему вы сразу не сказали, что он музыкант, – спросил он недовольным тоном. – Вы же знаете, что я гнушаюсь всем этим сбродом. Я имею больше уважения к любому конторщику у меня в банке, чем к самому знаменитому из них, будь то сам Рубинштейн. Потом он понизил голос, но все-таки говорил настолько внятно, что я мог слышать, и продолжал:

– Моя дочь имеет наклонность к этим глупостям и недавно просила у меня позволения познакомиться с каким-то музыкантом, но я убедил ее, что она не должна интересоваться арлекинами, что если человеческое существо, женщина или мужчина, это все равно, унизило себя до такого бессмысленного занятия, то ей, как потомку знатной и богатой голландской семьи, неприлично знаться с ними. Моя дочь не может иметь знакомых, которых нельзя посадить за стол ее отца.

– Я думал, что ваша дочь совсем еще ребенок, – заметил его собеседник.

– Ей шестнадцать лет, именно в эти годы моя мать отдала свою руку моему отцу шестьдесят лет тому назад.

Уронив эту каплю растопленного свинца в мое и без того взволнованное сердце, они ушли.

Он более уважает конторщика своего банка! Если бы его конторщик, а еще лучше, какой-нибудь молодой человек, имеющий средства, занимался его любимым делом, мог ли он получить руку его дочери? Я начинал думать, что мог бы.

– Путь свободен! – воскликнул я.

Но окончательное решения я принял тогда, когда увидел его десять минут спустя в передней клуба. Он стоял один в темном углу, отцепляя шарф, который зацепился за пуговицу его пальто. Я поспешил к нему на помощь и был вознагражден довольно благосклонным наклоном головы, которое дало мне смелость сказать:

– Я был представлен вам как музыкант, будет ли вам приятнее мое знакомство, если я сообщу вам, что имею намерение променять концертный зал на банкирскую контору?

– Конечно, – сказал он, протянув руку с очевидным удовольствием. – Такое приятное лицо, какое дала вам природа, жаль употреблять на бренчанье, вызывающее улыбки женщин и аплодисменты слабоумных мужчин. Садитесь-ка за конторку, милый мой. Нам нужны надежные молодые люди. Как скоро намерены вы совершить эти перемены? – прибавил он вежливо.

– В самое ближайшее время, – ответил я. и Рубикон был пройден.

VI. Пожатие руки

Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.

Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.

– Не выражайте вашего неудовольствия, – сказал я, – обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном – пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.

Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.

– Одно пожатие, чтобы ободрить меня, – сказал я.

Она как будто не поняла.

– Вы оставляете музыку для… для…

– Для вас, – ответил я, – не запрещайте мне, теперь уже поздно.

Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.

– Я молода, – сказала она, – и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.

Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.

VII. Мистрис Сильвестер

Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.

«Он не слушал меня», – было первой мыслью молодого человека.

Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.

– Вы должны простить мне мое многословие, – пролепетал молодой человек. – Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.

Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.

– Я вижу, что ты неисправим, – сказал он, – и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.

Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.

– Ты ожидал обратить меня этим рассказом, – продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…

– Чего? – спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.

– Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни – это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.

– Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.

– Это покажет только время, я верил не меньше тебя…

Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:

– Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?

– Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.

– А если нет?

– Что ж, не удастся и больше ничего.

– Бёртрем, – воскликнул дядя, переменив тон, – а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?

– Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.

– А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.

– Знаете ли вы…

– Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.

– Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?

Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.

– Нет, – в этом нет необходимости, – сказал он.

Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.

– Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?

– Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.

– Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.

– Да, это действительно так. Но – прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, – вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира – это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.

– Дядя! Как вы великодушны! Я…

– Полно! Твои обязанности будут условны, но ты будешь иметь время и возможность ознакомиться со всей банковской системой и с теми людьми, которых тебе будет полезно знать. Когда представится случай, я могу дать тебе должность кассира, так чтобы обеспечить тебе быстрое повышение.

Глаза молодого человека засверкали; с внезапным пылким движением он вскочил и схватил дядю за руку.

– Никогда не буду в состоянии достаточно вас отблагодарить. Вы сделали меня вашим должником на всю жизнь. Если теперь кто-нибудь спросит меня, кто был мой отец, я скажу…

– Что он был брат Эдварда Сильвестера. Но полно, полно, к чему такая преувеличенная благодарность. Ты всегда был моим любимцем, Бёртрем, а теперь, так как у меня нет детей, ты стал еще ближе ко мне, мне приятно помочь тебе тем, что могу. Но я желал бы, чтобы ты вступил в эту новую профессию из любви к делу, а не к женщине. Я боюсь за тебя, мой милый. Страшно поставить всю свою будущность в зависимость от верности женщины. Если она умрет, после того как ты накопишь состояние, это ты, может быть, перенесешь; но если она окажется вероломной и выйдет за другого, или, выйдя за тебя…

– Что? – послышался серебристый голос.

И в дверях появилась богато одетая женщина, длинное бархатное платье которой наполнило комнату сильным запахом духов. Она вошла в комнату и остановилась с видом, который попыталась сделать игривым, но который из-за массивности ее фигуры и надменной поднятой головы выглядел просто высокомерным.

Сильвестер поспешно встал, как бы неприятно удивленный.

– Уона! – воскликнул он, поспешив, однако, скрыть свое замешательство небрежным замечанием о непродолжительности вечерней службы, позволившей ей так рано вернуться из церкви. – Я не слышал, как ты вошла, – прибавил он.

– Оно и понятно, – ответила она, искоса взглянув на Мандевиля. – Но служба была не коротка, напротив, я думала, что она не закончится никогда. Голос у мистера Тёрнера очень приятный, – продолжала она, он не мешает думать, хотя, кажется, меня не считают способной к этому, – прибавила она, снова взглянув на молчаливого гостя.