Тайна мистера Сильвестра

Анна Кэтрин Грин

Тайна мистера Сильвестра

Green Anna Katharine

«THE SWORD OF DAMOCLES»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Книга первая

Два человека

I. Странница

Ветер дул по городу. Не тихий и душистый зефир, шевеливший локонами на лбу дам и занавесями в изящных будуарах, но холодный и пронзительный, проникавший насквозь в немногих пешеходов, еще остававшихся на темневших улицах.

Против собора, колокольня которого высилась среди жалких домишек Бостонной стороны, стояла женщина. Она остановилась на узкой улице прислушаться к музыке или, может быть, уловить яркое освещение, время от времени бросавшееся в глаза из широких дверей, когда они отворялись и затворялись за каким-нибудь запоздалым богомольцем. Эта женщина была высока и ужасна на вид, ее лицо, когда огонь освещал его, имело испуганное и отчаянное выражение; угрюмость и уныние были написаны на всех чертах суровой и исхудалой физиономии.

Вдруг дверь в церковь распахнулась и послышался голос проповедника:

– Любите Бога и полюбите ближних. Любите ближнего и лучше покажете любовь к Богу.

Она вздрогнула.

– Любить! – сказала она со страшным хохотом, – любви нет ни на небе, ни на земле! Она ушла, ветер проводил ее, а темнота поглотила, как бездна.

II. Рассуждение

– И ты на самом деле имеешь серьезные намерения?

– Имею.

Задавший вопрос красивый мужчина, лет сорока, забарабанил пальцами по столу и с удивлением взглянул на молодого человека, повторившего свое уверение так горячо.

– Это неожиданный шаг с твоей стороны, – заметил он наконец. – Твои успехи как пианиста были так удачны, что, признаюсь, я не понимаю, почему ты желаешь оставить профессию, которая за каких-то пять лет обеспечила тебе и средства к существованию, и весьма завидную репутацию, – прибавил он, задумчиво нахмурив брови, что придало еще более резкое выражение его тонким чертам лица.

Молодой человек, обведя глазами роскошную комнату, в которой он сидел, пожал плечами с изящной и небрежной грацией, составлявшей одну из привлекательных черт его внешности.

– С таким лоцманом, как вы, я должен избегнуть подводных скал, – сказал он с чистосердечной улыбкой на своем скорее милом, чем красивом лице.

Старший собеседник не улыбнулся. Он смотрел на яркий огонь, горевший в камине, с таким выражением лица, которое для молодого музыканта было совершенно непонятно.

– Ты видишь корабль в гавани, – прошептал он наконец, – а не принимаешь во внимание, сколько бурь он выдержал и от скольких опасностей избавился. Я не посоветовал бы моему сыну предпринять такое путешествие.

– Однако вы неспособны отступать от опасности и колебаться из-за трудностей на том пути, который выбрали себе! – воскликнул почти невольно молодой человек, смотря на могучий лоб и твердый, хотя грустный взор своего собеседника.

– Да, но опасностей и трудностей искать не следует, их нужно только преодолевать, когда они встретятся. Если бы ты был вынужден вступить на этот путь, я протянул бы тебе руку, чтобы служить тебе опорой и подмогой и помочь тебе пройти мимо пропастей и мелей. Но тебя не принуждает к этому ничего. Твоя профессия дает тебе средства к жизни, а твое доброе сердце и талант обеспечивают тебе и будущие успехи в общественном и творческом мире. Для двадцатипятилетнего человека это замечательная перспектива, и кто ее не ценит, тому трудно угодить.

– Да, – сказал молодой человек, вдруг приподнявшись со своего места, но тотчас опять сел, – по общепринятым меркам мне жаловаться не на что, но, сэр… воскликнул он с внезапной решимостью, придавшей его чертам ту силу, которой в них недоставало до сих пор, – вы сейчас говорили о том, что иногда бывает необходимо выбрать иной путь. Что вы хотели этим сказать?

– То, что обстоятельства вынуждают выбрать такие занятия, которым следовало бы предпочесть другие.

– Простите меня, под обстоятельствами вы, вероятно, подразумеваете бедность и неимение других способов достигнуть богатства и положения в обществе. Вы не считаете желание быстро разбогатеть достаточно веской причиной?

Старший собеседник встал с таким лихорадочным нетерпением, которое не совсем соизмерялось с предметом разговора.

– Быстро разбогатеть! – повторил он, бросив зоркий взгляд на своего собеседника, тоном, показывавшим глубокое, но сдерживаемое волнение. – Это привлекательная вывеска над пропастью, в которую упал не один благородный юноша. Это боевой призыв к борьбе, которая привела не одного сильного человека к погибели. Это прямой путь к жизни, лихорадочные дни и бессонные ночи которой дают минимум вознаграждения за внезапную роскошь и внезапное разорение. Я предпочел бы, чтоб ты объяснил свою внезапную прихоть непреодолимым стремлением к власти, а не простым желанием корыстолюбивого человека, который, для того чтобы разбогатеть предпочитает приобрести свой капитал удачной спекуляцией, а не прилежным трудом.

Он замолчал.

– Я знаю, – продолжал он, – что эти обвинения могут показаться тебе безосновательными и беспочвенными. Но, Бёртрем, я принимаю участие в твоей жизни и готов для этого понести обвинения в непоследовательности.

Говоря эти слова, он взглянул на своего собеседника с тем необыкновенно кротким выражением, которое придавало особенное очарование его лицу и, может быть, объясняло ту неограниченную власть, которую он бретал над сердцем и душой тех, кто попадал под его влияние.

– Вы очень добры, сэр, – прошептал его молодой друг, – который был племянником этого магната Волской улицы, хотя это знали немногие, потому что, выбрав профессию пианиста, он переменил свою фамилию. – Никто, даже мой отец, не мог бы быть внимательнее и добрее, но, мне кажется, вы не понимаете меня, или, лучше сказать, я не объяснил вам, в чем дело. Я желаю быстро разбогатеть не ради самого богатства и блеска, которое оно доставляет, а для того, что посредством его достигнуть другой цели, которая для меня дороже богатства и драгоценнее моей карьеры.

Старший собеседник быстро обернулся, очевидно, чрезвычайно удивленный, и бросил вопросительный взгляд на своего племянника, который покраснел с простодушной скромностью, которую приятно было видеть в человеке, избалованном вниманием и успехом.

– Да, – сказал он как бы в ответ на этот взгляд, – я влюблен.

Глубокое молчание на минуту водворилось в комнате. Молчание мрачное, почти испугавшее молодого Мандевиля, который ожидал какого-нибудь ответа своего собеседника на пылкий юношеский энтузиазм. Что это значило? Подняв глаза, он встретил глаза дяди, устремленные на него с таким выражением, которого он вовсе не ожидал увидеть в них. А именно самого настоящего и неподдельного испуга.

– Вы недовольны! – воскликнул Мандевиль, Вы считали меня неспособным к этой страсти, или, может быть, вы самой этой страсти не верите!

Потом, вдруг вспомнив замечательную, хотя несколько приторную, красоту жены своего дяди, покраснел опять от своей неловкости и украдкой взглянул на стену с правой стороны, где висел искусно выполненный портрет хозяйки дома, на котором она, в полном цвете своей молодости ласково улыбалась присутствующим.

– Я не верю, что эта страсть может повлиять на карьеру, – ответил дядя, по-видимому, не обращая внимания на замешательство племянника. – Женщина должна обладать необыкновенными качествами, чтобы оправдать желание мужчины оставить путь с верным успехом для такого пути, где успех не только сомнителен, но если и бывает достигнут, то влечет за собой крайнее сожаление и боль в сердце. Красоты недостаточно, нужны другие достоинства, – продолжал он с более суровым выражением.

– Я уверен, что достоинства есть, – сказал молодой человек, – меня очаровывает не ее красота, – продолжал он.

– Вот видишь! А ты уже воображаешь, что влюблен! – воскликнул дядя после непродолжительной паузы.

В тоне, которым были произнесены эти слова, было столько горечи, что Мандевиль не обратил внимания на недоверчивое выражение лица дяди.

– Должно быть, так, – ответил он с какой-то наивностью, которая так хорошо подходила и его лицу, и обращению, – в противном случае я не был бы здесь. Еще три недели тому назад я был доволен моей жизнью, но теперь желаю только одного – заняться таким делом, которое максимум через три года сделает меня завидным женихом для каждой женщины на свете.

– Стало быть, женщина, которая внушила тебе эту сильную привязанность, выше тебя по общественному положению?

– Да, сэр, или, по крайней мере, считается такой, что в принципе одно и то же.

– Бёртрем, я прожил дольше тебя и знаю хорошо общественные домашние устои и говорю тебе, что ни одна женщина не стоит такой жертвы, какую намереваешься принести ты, ни одна из женщин ныне живущих, должен я сказать; наши матери были другие. Уже одно то обстоятельство, что эта девушка, о которой ты говоришь, вынуждает тебя изменить всю твою жизнь, отказавшись от карьеры пианиста, для того чтобы получить ее руку, должно бы достаточно доказать тебе…

Он вдруг замолчал, остановленный поднятой рукой молодого человека.

– Ты хочешь сказать, что я не прав?

– Не она вынуждает сделать меня этот шаг. Посмотрите на эти лилии, – и он указал на цветы, стоявшие в вазе возле него, – они не знают проблем людей, жизнь которых украшают. Так и моя возлюбленная. Я не встречал более чистой и простодушной девушки, которой я посвятил все лучшие и благороднейшие чувства моего сердца. Это ее отец.

– Ах ее отец!

– Да, сэр, – продолжал молодой человек, – все более удивляясь тону дяди. – Он имеет право ожидать и богатства, и положения от своего зятя. Но я вижу, что должен рассказать вам мою историю, сэр. Она не совсем обыкновенна, и я не имел намерения говорить о ней, но, если моим рассказом я могу приобрести ваше сочувствие к чистой и благородной страсти, я буду думать, что тайна нарушена не напрасно. Но я, может быть, мешаю вам, – сказал он, видя, что дядя тревожно взглянул на дверь, Вы ждете кого-нибудь?

– Нет, – ответил дядя, – я полностью в твоем распоряжении.

Молодой человек вздохнул и взглянул на бесстрастное лицо своего собеседника, как бы удостоверяясь, что рассказ необходим, потом откинулся на спинку своего стула и твердым, деловым тоном, который, однако, смягчался по мере того как он продолжал, начал рассказывать.

III. Таинственное приглашение

– После концерта в зале ***, две недели тому назад, я вышел выкурить сигару в небольшой коридор, который ведет к черному ходу. Я был совсем не в духе. Что-то в музыке, которую я играл, или в том, как она была принята, затронуло непривычные струны в моей душе. Я чувствовал себя одиноким. Я помню, что спрашивал себя, к чему все это приведет? Кто из всей этой аплодирующей толпы будет сидеть возле моей постели во время продолжительной и тяжелой болезни или даст мне такую же долю сочувствия, как теперь похвалы. Вдруг ко мне подошел Бригс.

– Какая-то женщина, сэр, непременно желает видеть вас.

– Женщина! – воскликнул я с удивлением.

– Да, сэр, старуха. Она, кажется, очень желает говорить с вами. Я никак не мог отделаться от нее.

Я поспешил к закутанной фигуре, прислонившейся к стене возле двери.

– Что вам угодно? – спросил я, наклонясь к ней в надежде рассмотреть лицо, которое она старалась от меня скрыть.

– Вы мистер Мандевиль? – спросила она голосом, дрожавшим столько же от волнения, сколько от старости.

Я поклонился.

– Тот, который играет на фортепиано?

– Тот самый.

– Вы не обманываете меня? – продолжала она, поднимая на меня глаза с очевидным беспокойством, видневшимся даже сквозь вуаль. – Я не видела, как вы играли…

– Эй! – позвал я Бригса, – подайте мне мое пальто.

– Сейчас, мистер Мандевиль, – ответил Бригс, и эти слова успокоили ее.

Как только я надел пальто, она схватила меня за руку и шепнула мне на ухо.

– Если вы мистер Мандевиль, у меня есть к вам поручение. Это письмо – она сунула его мне в руку – от молодой девицы, сэр. Она велела мне самой отдать его вам. Она молода и хороша, – прибавила она, – и образованна. Мы полагаемся на вашу честь, сэр. Признаюсь, моим первым побуждением было швырнуть ей письмо и уйти; я не был расположен шутить, потом мне захотелось расхохотаться и вежливо указать ей на дверь, моим последним и лучшим желанием стало распечатать письмо и самому определить образованна или нет та, которая написала его.

Я распечатал щеголеватый конверт и вынул листок, мелко исписанный. При виде изящного почерка я почувствовал угрызение совести и хотел было возвратить письмо непрочитанным старухе, дрожавшей в углу. Но любопытство преодолело совестливость, и, торопливо развернув листок, я прочел:

«Не знаю, хорошо ли поступаю я; я уверена, что тетушка не похвалит меня; но тетушка находит, что хорошо только ходить в церковь и читать газеты папаше. Я молоденькая девушка, слышавшая вашу игру и которая нашла бы жизнь восхитительной, если бы вы сказали ей хоть один раз одно из тех приятных слов, которые вы, конечно, говорите каждый день тем, кто знает вас. Я ожидаю немногого – у вас, должно быть, много друзей, и вы не станете интересоваться мною, но один ласковый взгляд сделал бы меня такой счастливой и гордой, что я не позавидовала бы никому на свете, разве тем дорогим друзьям, которых вы видите всегда. Я не часто слышу вашу игру, потому что тетушка считает музыку занятием легкомысленным, но, когда это происходит, мне представляется, будто я далеко от всех, в прелестной стране, наполненной солнечным сиянием и цветами. Няня говорит, что я не должна писать так много, а то вы не станете читать, поэтому я заканчиваю. Но если вы приедете, вы сделаете одну особу еще счастливее, чем даже может сделать ее ваша дивная музыка».

Больше не было ничего, ни подписи, ни числа. Детское письмо, написанное с женской осторожностью. Со смешанными чувствами сомнения и любопытства я вернулся к старухе, ожидавшей меня с нетерпеливым беспокойством.

– Это писал ребенок или женщина? – спросил я, глядя на нее сурово.

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте ни о чем. Я обещала привезти вас, если вы согласитесь, но на вопросы отвечать не стану.

Я попятился с недоверчивым смехом.

– Скажите мне, по крайней мере, где живет молодая мисс, – сказал я, – прежде чем я исполню ее просьбу.

Она покачала головой.

– У меня есть экипаж, – сказала она. – Вам надо только сесть в него, и мы скоро будем в доме.

Я взглянул на нее, потом на письмо, которое держал в руке, и не знал, что думать. Простота и безыскусственность письма как-то не согласовывались с этой таинственностью. Женщина, заметив мою нерешимость, пошла к двери.

– Вы поедете, сэр? – спросила она. – Вы не пожалеете об этом. Только минутный разговор с хорошенькой девушкой…

– Тише, – сказал я, услышав позади меня торопливые шаги.

Мой давний приятель Сельби подошел ко мне, схватил меня за руку и потащил к двери.

– Я дал честное слово джентльмена и музыканта привести вас сегодня в Гендельский клуб. Я боялся, что вы ускользнете, но…

Тут он увидел низенькую черную фигуру, стоявшую в дверях, и остановился.

– Кто это? – спросил он.

Я колебался. Но все же демон любопытства одержал верх над рассудком, и с не весьма похвальным оправданием, что надо пользоваться молодостью, пока можно, я ответил моему другу:

– У меня есть дело. Сегодня я не могу быть в клубе.

После чего побежал за старухой, которая подвела меня к карете, стоявшей в нескольких шагах у тумбы. Я взглянул на кучера, но было слишком темно, и я мог увидеть только, что он в ливрее. Все более и более удивляясь, я, сев в карету, стараясь завязать разговор с моей таинственной спутницей. Но это мне не удалось. Без особой грубости, но решительно, она отвергала все мои вопросы. В какой-то момент мне стало страшно, особенно после того, как я увидел, что окно экипажа было закрыто не занавесью, как я думал, а сплошными ставнями, которых я никак не мог опустить.

– Здесь очень душно, – сказал я как бы в извинение за мое тревожное состояние, – нельзя ли впустить сюда немножко воздуха?

Моя спутница промолчала, а мне было стыдно приставать к ней, но я воспользовался темнотой, чтобы припрятать в более надежное место деньги, которые были со мной.

Я слышал стук омнибусов, следовательно, мы ехали по Бродвею, потому что ни по какой другой аллее омнибусы не ездят. Через некоторое время, мне показалось, что мы въехали в Медисонскую аллею Двадцать Третьей улицы. Я решил запоминать каждый поворот экипажа, чтобы таким образом определить приблизительно местность, по которой мы ехали. Но экипаж повернул только один раз после настолько продолжительной езды, что я никак не мог рассчитать приблизительно, мимо скольких улиц могли мы проехать. Наконец, повернув налево, карета скоро остановилась.

«Я увижу, где я, когда выйду», – подумал я, но ошибся.

Во-первых, мы остановились у нескольких домов, выстроенных, насколько я мог заметить, по одному образцу. Дверь на улицу была отворена, хотя никто нас не встречал, и не знаю, почему это совсем сбило меня с толку. Я в каком-то тумане поспешил войти и очутился в ярко освещенной передней, богатое убранство которой показывало, что это частный дом зажиточного человека.

– Ступайте за мною, – сказала мне старуха, торопливо проходя по передней в маленькую комнату. – Барышня сейчас сюда придет.

Не поднимая вуали и не показывая мне своего лица, она ушла, оставив меня справляться с моим положением самостоятельно.

Это мне совсем не понравилось, и я серьезно подумывал о необходимости вернуться назад и оставить дом, в который меня привезли таким таинственным образом. Но спокойный вид комнаты, в которой хотя находились только стулья и фортепиано, но весь вид которой показывал в хозяине человека хорошего общества, поразил мое воображение, подстрекнул любопытство, и, собравшись с мужеством для предстоящего свидания, я ждал. Прошло только пять минут, судя по часам, стоявшим на камине, но мне это время показалось часом, когда я услыхал робкие шаги у двери, заметил, что она медленно отворяется, и увидел стройную фигуру и раскрасневшееся личико. Я поклонился почти до земли с внезапным благоговением к очаровательной невинности, явившейся передо мной. Будь это двадцатипятилетняя женщина, я не понял бы выражения восторга и робкого участия, написанного на ее лице, но этому прелестному созданию было не более шестнадцати.

Затворив за собой дверь, она стояла и не говорила ничего, потом, со сгустившимся румянцем, который показывал только замешательство ребенка в присутствии постороннего, подняла глаза и прошептала мое имя с признательностью, которая вызвала бы улыбку на моих губах, если бы меня не испугала внезапная перемена в чертах, когда она встретилась с моими глазами. Слишком ли явно выказал я мое удивление, или в глазах моих обнаружилось восхищение, которого я никогда не испытывал ни к одной женщине, что бы это ни было, только она, встретившись со мной глазами, замолчала, задрожала и отступила назад, прошептав со смущением:

– О! Что это я сделала!

– Пригласили к себе доброго друга, – сказал я искренним и дружелюбным тоном, который я считал наиболее способным успокоить ее. – Не пугайтесь, я только радуюсь, что мне удалось увидеть особу, которой музыка доставляет такое же наслаждение, как и мне.

Но скрытая струна женственности была затронута в душе ребенка, и девушка не могла прийти в себя. Я думал было, что она убежит, и хотя чувствовал свою вину во вторжении в этой чистый храм, не мог, однако, не восхититься прелестной картиной, которую представляла она, отвернувшись и колеблясь, остаться ей или бежать.

Я не пытался останавливать ее. «Пусть поступает по своему собственному побуждению», – сказал я самому себе, но почувствовал облегчение сильнее, чем ожидал, когда она сделала шаг вперед и прошептала:

– Я не знала… я не сообразила, что я поступаю нехорошо. Молодые девушки не приглашают мужчин к себе? Как бы ни желали познакомиться с ними… Теперь я это вижу, а прежде не подумала. Можете вы мне простить эту оплошность?

Я никак не мог удержаться от улыбки. Я готов был прижать ее к сердцу и успокоить как ребенка, но бледность женственности, заменившая детский румянец, остановила меня и заставила нерешительно произнести:

– Простить вас? Это вы должны простить меня! С моей стороны было так же неосмотрительно повиноваться вашей невинной просьбе, как вам приглашать меня, – сказал я с непреодолимым желанием успокоить эту чистую душу. – Я человек, – достаточно поживший на этом свете, и знаю приличия, а вы еще очень молоды…

– Мне шестнадцать лет, – прошептала она.

Это внезапное признание, показывавшее ее намерение не принимать незаслуженного извинения своему поступку, сильно тронуло меня.

– Но вы очень молоды и невинны и для своих лет, – воскликнул я.

– Так говорит тетушка, но теперь уж этого не скажет никто, – ответила она.

Потом она прибавила с внезапным порывом:

– Мы более видеться не будем, и вы должны забыть девушку, не имеющую матери, которая устроила свидание с вами так, что должна теперь краснеть всю оставшуюся жизнь. Это не оправдывает меня – продолжала она торопливо, – что няня не нашла в этом ничего дурного. Она всегда одобряет все, что ни вздумается мне сделать, особенно если это могла бы запретить тетушка. Няня избаловала меня.

– Это ваша няня приезжала за мной? – спросил я.

Она кивнула головой.

– Да, няня. Она хотела доставить мне удовольствие, а поступила дурно.

«Да, – подумал я, – так дурно, что ты даже представить себе не можешь как.»

Но я только сказал:

– Вам лучше обращаться за помощью к тем, что лучше вас знаком с правилами света. Хотя ничего дурного сделано не было, – решил я прибавить, увидев огорчение в ее детских глазках. – Независимо от того встретимся ли мы еще раз или нет, мои воспоминания о вас будут исключительно невинными, обещаю вам.

Но она быстрым движением подняла руку.

– Нет, не вспоминайте обо мне. Мое единственное счастье заключается в мысли, что вы забудете обо мне. Теперь вы должны уйти, – продолжала она спокойнее. – Карета, которая привезла вас, стоит у дверей; я должна просить вас вернуться домой.

С этими словами она взялась за ручку двери.

– Но, – воскликнул я с внезапным сожалением, – неужели мы расстанемся таким образом? Неужели вы не скажете мне вашего имени?

– Вы разве не знаете? – спросила она.

– Я не знаю ничего, кроме того, что заключается в этом письме, – ответил я, вынув письмо из кармана.

– О! Это письмо вы должны мне возвратить, – прошептала она.

Когда я подошел к ней, она отступила и, указав на стол, сказала:

– Пожалуйста, положите туда.

Я сделал это, и что-то похожее на улыбку промелькнуло на ее губах, и я думал, что она вознаградит меня за это своим именем, но она только сказала: «Благодарю; теперь вы должны поклясться забыть все, что здесь происходило», и прежде чем я успел опомниться, она отворила дверь и вышла в переднюю.

Я поспешил за ней, и тихо сказанные слова: «Он джентльмен и ничего никому не скажет» поразили мой слух. Подняв глаза, я понял, что они были адресованы старой няне, которая, очевидно, ждала меня.

– Куда вы желаете, чтобы вас отвезли? – спросила она.

Я сказал, мы вместе вышли из передней, и она отдала приказание кучеру, прибавив еще что-то, чего я не расслышал. Нечего было делать. Я оглянулся, дверь на улицу затворилась, я понял, что мне невозможно будет узнать дом, не выказав неприличного любопытства, тем более что старуха толкала меня и спешила сама сесть в карету. По внезапной боли в сердце, когда карета отъехала от дома, я понял, что первый раз в моей жизни я полюбил.

IV. Поиски

Если я ожидал чего-нибудь от присутствия в карете старухи, устроившей свидание, я обманулся в своих ожиданиях; прежде сдержанная, она и теперь молчала, и сидела возле меня как угрюмая статуя, готовая, однако, в случае необходимости остановить меня, если я вздумаю отворить дверцу или сделаю какое-нибудь другое движение, для того чтобы узнать, где я или в каком направлении меня везут. Я не сомневался, что ее барышня в кратком разговоре с нею перед моим отъездом успела сообщить ей, как стыдится своего поступка и как желает сохранить тайну. Но я думаю теперь и думал тогда, что чрезвычайные предосторожности, принимаемые для того, чтобы скрыть от меня личность молодой девушки, происходили исключительно по требованию старухи, которая поступила так неосторожно, согласившись на необдуманное желание своей молоденькой барышни.

Как бы то ни было, мы имеем дело с фактами, и вам будет интереснее узнать, что я делал, чем что думал в эту поездку в совершенной темноте. Метка, которую я оставил на тумбе, достаточно показывала, на что я решился, и когда мы остановились у Альдермарля, я спокойно поблагодарил женщину, сопроводившую меня, и вышел из кареты.