«Три кашалота». Обличающий луч ротонды. Детектив-фэнтези. Книга 50

Последним из подъезда вышел Валерий, многим известный сорокапятилетний шофер синей «Волги», ответственный и добродушный, многих людей подвозивший в разные районы города, в том числе, в старую его часть и особенно незнакомых приезжих и чаще всего к краеведческому музею, где работала его мать, Любовь Митрофановна. Иван хорошо знал Валерия, так как тот иногда подвозил к их с женой Антониной подъезду её подругу Акулину; обе они пели в хоре дворца культуры. Акулина когда-то училась в одной школе с матерью Валерия и они с ней крепко дружили; а раздружились, по слухам, они из-за того, что парень, которого они обе любили, Владлен Давыдов, тезка и однофамилец известного красавца-артиста, в спутницы жизни выбрал Акулину.

Признав идущего стороной Ивана Елизаровича, Валерий громко поздоровался с ним, за ним Василий, то же сделали и оставшиеся трое, правда, гость, показалось, менее охотно, чем другие.

Усаживаясь в машину, Валерий говорил москвичу с весёлостью:

– А мне как раз дали задание сопровождать вас на заводе, только где, вы не сказали. Я, вот, к ребятам, а вы – тут! Выходит, вам с вокзала сюда к ним и нужно было? Вот не знал, подвез бы! Место в машине было! – говорил он. – Ну, будем, что ли, знакомы: я Валера! – сказал он, изгибаясь, чтобы подать руку расположившемуся сзади гостю.

«Как же, позволил бы тебе заместитель министра Назаров, которого ты встретил с утра на вокзале, подсадить к себе постороннего, пусть даже и командировочного из Москвы!» – подумал Иван Елизарович.

– Горыганов! – с ударением на последнее «о», нехотя, не называя имени, ответил Валерию важный гость, и это было последнее, что Иван Елизарович еще успел расслышать. Все дверцы захлопнулись, и машина, натужно гудя, чуть провернув задними колесами по скользкому снежному насту, укатила, напоследок коротко и громко посигналив, что заставило Ивана Елизаровича еще дальше посторониться.

«Ишь, заботливый! Думаешь, если я старик, так у тебя под колесами на снежном насте тут же и распластаюсь?! Ишь!.. А какие все стали самостоятельные! Поздоровались и все: ни тебе «Как дела, Иван Елизарович?», ни «Как здоровье Антонины Сергеевны?» – как бывало раньше, до «перестройки», когда ветеранов уважали даже собаки в подъездах, виляли всем хвостом сразу, а не только кончиком, как сейчас эта, тоже уже старая, такса Миранда, чтобы уж совсем не сгореть со стыда перед ним, Иваном Елизаровичем, кто всегда был с нею ласков и часто выносил из квартиры дымящуюся вкусную кость!»

При этом он улыбнулся какой-то мысли, сказав вслух себе под нос: «Гляди-ка, как задрали носы! Им уже персональные «Волги» высылают!.. Да-а, а Василий по карьерной лестнице мог взлететь, мог! Толковый оказался инженер!» – Вспомнив, при том, слова Никандра, что цех Василия могут закрыть, ибо рудный пласт из которого к нему в цех поступала руда платиновой группы, состоящая из палладия, иридия, родия, рутения, осмия, для которой цех и был приспособлен, стал быстро выклиниваться, то есть истощаться. Это показалось до того нелепым, что Иван отбросил эту мысль и зашагал быстрее. Цех изготавливал сплавы, создавая искусственные цветные металлы, с приданием им, как у золота и платины, высокой химической стойкости в агрессивных средах и таких необходимых свойств, как тугоплавкость, ковкость и тягучесть.

Иван Елизарович много лет тому назад временно возглавлял это производство, и, как и другие, вложил в него слишком много труда, чтобы не знать: его закрытие сейчас означает навсегда поставить на нем крест, потому что уникальное оборудование будет распродано новым хозяевам. На вопрос: «Кому это выгодно?» в наступившем хаосе «перестройки» могла дать ответ только полиция или какое-нибудь специальное ведомство, такое, например, как «Секреткотлопром» или же аналитико-розыскное, если таковое существует. «А должно бы существовать!» – сказал, вздыхая и чувствуя тоску в сердце и на душе, Иван Елизарович.

V

Идя в сторону завода и уже представляя атмосферу кабинета партийного комитета, теряющего авторитет и хиреющего буквально на глазах, он знал, что сейчас на заседании парткома ему предстоит неприятный разговор. От него потребуют объяснений, зачем это он вдруг решил отказаться от Золотой медали Героя Труда, как в свое время, вероятно, требовали их от исключенной из партии за уход в церковную жизнь его соседки, хозяйки таксы Миранды, почему она отказалась от прежних идеалов?.. И, призвав к совести, сейчас же призовут к партийному покаянию, забывая, что он был беспартийцем.

Он надел на костюм медали и ордена, надеялся, что, увидев их на груди старого ветерана, – а было ему уже под девяносто, – к его открытому письму, которое он попробовал опубликовать в местной печати, отнесутся всерьез. Или хотя бы задумаются над причиной такого неординарного поступка заслуженного специалиста золотодобывающей отрасли. Но, скорее всего, все спишут на его возраст, чудачество теряющего ум старика и, не став мучить долго, еще больше оскорбят и отпустят с миром. «Главное, – рассуждал он, направляясь к заводу, – им важно вынести будто бы единодушное решение. А если разразится скандал, то быть им во всеоружии: дескать, работа с Хмелем была проведена, им самим нужные выводы сделаны, а то, что пишут и еще напишут по этому поводу антисоветские щелкоперы, заслужившие прозвище от народа «продажные журналюги», – на то внимания умным людям обращать не к лицу. Да, любое дешевое творчество предателей старых идеалов не стоит даже ломаного гроша, и он, Иван Елизарович, вовсе не собирался потакать ни единой их подлой мыслишке. Наоборот: он хотел обратить внимание на то, как беспомощно и безответственно ведет себя местная власть, позволяя завистникам уже не исподтишка, а прямо-таки нагло и беззастенчиво охаивать заслуги заслуженных людей города.

До чего дошло! Кто-то выкрал из музея и сжег на глазах прохожих большой ворох драгоценных музейных документальных экспонатов: биографий, научных трудов, свидетельств о награждениях, в том числе, и его, Ивана Елизаровича Хмелева, документы, не пощадив даже фотографий, которых уже не восстановить. Милиция взялась за расследование этого дела на удивление вяло, без малейшего признака энтузиазма осудить, найти и покарать преступников. Подобным же образом отреагировала на это и вся местная новая «горбачевская» власть. В сравнении с наступившей тенденцией перечеркивать все достоинства самоотверженных людей труда, показались жалкими укусами нападки подхвативших «перестройку» друзей, товарищей, приятелей и соседей. Как и завистливые выпады того же старого друга или недруга Никандра Дельцова, уж и не знаешь как его обозначить, а того бы лучше – и вовсе вычеркнуть из головы.

Ведь заглянул сегодня в самый неудачный момент, будто чуял, паршивец, что он, Иван Елизарович, облачался в регалии! При нем же с досады вновь спрятал их в шкаф. Но проводив соседа и одумавшись, достал эти награды вновь, да со злости прикрутил на парадно-выходной костюм даже те, которые прежде не надевал из чувства солидарности с теми, кто прежде трудился не меньше, но о ком в наградном комитете почему-то вспомнить забыли. Но из упрямства, поскольку орден Ленина прилагался теперь еще и к новой Золотой медали, не прикрутил свой первый такой же, хотя долго в задумчивости держал его на ладони. Он удостоился его как раз за вклад в организацию производства искусственного цветного драгоценного металла, чему с почтением бы теперь поклонилась вся многочисленная плеяда алхимиков, некогда пытавшаяся добиться похожего результата с помощью того же свинца, той же серы, и как тот же Ньютон, трехсотлетие книги которого «Математические начала натуральной философии», в духе перестроечного времени, требующего особого почтения к Западу, недавно отмечалось даже на их заводе в Уграйске. А ведь именно на основе трех его законов классической механики он сделал свое маленькое открытие, всего-то добавив к этим, уже вполне элементарным законам, отдельную силу тяготения светового пучка, вызывающего фонтанирование микроскопических протуберанцев, разрывающих молекулярные связи ионов на поверхности металла, и оформил это лишь как рацпредложение. Тут что?.. Главным было записать уравнение движения процесса извлечения платиновых составляющих для механических систем специального дробильного и флотационного оборудования, где ему, инженеру и изобретателю, удалось рассчитать и зафиксировать силы, действующие на все составляющие примеси сырья на каждой секунде их обработки в конкретных камерах с их особыми средами. Следовало только чуть-чуть быть смелее тех, кто считал законы великого физика аксиомами, и всего-то подумать о силе, рождающей дополнительные физические изменения в веществах при облучении их элементарным ярким светом. Свет заставлял соединения отрываться друг от друга, даже если сила его потока была слишком мала для того, чтобы быть причиной распада молекул всех соединений. Свет действовал не как материальная сила, а просто как неведомый сигнал-приказ: сделать дело – возбудить атомы, растолкать их локтями слишком прочные соединения, и вещества послушались его, словно, подчинившись приказу неизвестной неорганической мысли. Это не было и не могло быть фотосинтезом ни в какой физической форме, но факт оставался фактом: свет повышал объем извлекаемости металлов из самых упорных руд. И только невозможность понять причину такого эффекта не позволила ему, начальнику производства, по этой теме написать диссертацию, что сделать ему вначале настойчиво внушали, но потом отступились. Слишком уж неожиданно высоким оказался эффект… «Видно, – думал Иван Елизарович, – в отраслевом институте «Секреткотлопром», в конце концов, дошли до причин работы такой технологии, сделали открытие, объяснили его и вспомнили о скромном изобретателе Хмелеве…»

– Да, но что только что сообщил мне Никандр, испортив утро?.. Ах, да!.. Сосем вылетело из головы! Он принес с собой весть, и непонятно по какой еще причине, что в Москве принято решение наградить орденом и ту богомолку, Маргариту Шуйскую, которую он только что встретил у подъезда со своей таксой Мирандой!.. Да, да!.. Но как я мог зафиксировать это, когда в голове беспрестанно прокручивал сцену своей встречи в парткоме?!.. Да, да… А потом он держал в руке орден. А Антонина стояла рядом, замерев, и, несомненно, догадываясь, какие мысли обуревали его в ту минуту.

Теперь же, приближаясь к проходной, он не сомневался в том, что, отправив его на завод, молодая… то есть, уже сильно постаревшая жена его была почти счастлива от того, что он, пусть и не надев главной своей регалии, все же нацепил на пиджак все, что только было возможно. «Хе, хе! – посмеялся он над своей немощью. – В самую пору было бы отправить синюю «Волгу» не для этих мальчишек зазнаек, а для него, старика, обремененного и тяжестью трудовых заслуг, и тяжестью своих мудрых мыслей!..»

V

I

Да, орден Ленина он все же вернул на место, уложив аккуратно в шкатулку. Узнав, что приехал заместитель министра Вадим Назаров, Иван не хотел, чтобы тот увидел на нем этот орден. С самого дня вручения ему награды, он не чувствовал себя вполне ее заслужившим, так и не сумев до конца объяснить, как в совершенствовании технологической линии он дошел до оригинальной мысли. Что-то подсказывало всегда, что он ее почерпнул будучи в Москве, где встречался с Назаровым. Тот в то время имел должность начальника управления в отраслевом министерстве и метил на пост одного из замминистров, который через несколько лет, курируя уграйское производство, в конце концов, и получил. «Вот для этого-то тебе тогда и понадобились эти два-три года, в которые ты всеми силами помогал «нулевому» цеху и об успехах которого пекся столь рьяно лишь потому, что за работу его отвечал головой и карьерой». Однажды его, Ивана Елизаровича, вызвали в Москву да и вручили там в министерстве орден Ленина с группой других награжденных, в которой был и Назаров. О, если бы не те, почти сумасшедшие и помощь, и гонка! Ее с тех пор уже не удавалось остановить. Принимая награды, все они говорили, что принимают их, как аванс большого доверия. На всей своей шкуре познал он тогда, во что вылилось все это для него самого и для его молодых рабочих-новаторов и инженеров. Но он не мог и предположить, во что обратится это уже на четвёртый год гонки. Тогда он уже собирался на пенсию и, словно воспользовавшись этим, его цех объявили опытным производством «Секреткотлопрома», сняв с него программу выполнения государственного плана по выпуску цветных драгметаллов. Количество работников цеха сократили в пять раз, оставив человек сорок специалистов, отчего-то не тронув работников участка окончательных аффинажных работ. Но как раз в это время начальником участка была… как же ее полностью?.. Маргарита Архиповна Шуйская. Она вдруг надела на голову черный платок и пришла в нем в отдел кадров подавать заявление на увольнение, указав причину, что ее «одолевают безбожники и лукавая нечисть». К тому времени она, как активный новатор, написала брошюру, в которой указала на возможность скорого получения в производстве сплавов искусственной платины и, якобы, вскрыв закономерность неизбежности новых открытий и приняв во внимание тенденцию развития научной мысли в «Секреткотлопроме» с новыми техническими возможностями станкостроения, указала свойства новых перспективных металлов и реально достижимые объемы их производства на полвека вперед.

Эти полвека прошли. Из них целых двадцать лет он, Иван Елизарович, уже будучи в пенсионном возрасте, благополучно передавал свои знания и опыт в других производствах, создавая новые образцы узлов и агрегатов для стационарного оборудования и для установки их на специальную автотехнику; наверное, благодаря тому, что многие годы жизни, начиная с работы на первом русском автомобильном заводе АМО, ставшем позже заводом имени Сталина, а потом превратившемся в Московский автозавод имени Лихачева, прошел разные ступени изучения и производства и самих автомобилей, и все новой и новой специальной техники, которая устанавливалась на его все новые и новые шасси и платформы.

Много утекало воды, пота и слез энергичной интересной жизни, и, кажется, как все чаще уже думал он, чьих-то об его высоких успехах жарких молитв. Быть может, ее, – пришла к нему поневоле странная мысль, – соседки Маргариты с ее таксой Мирандой.

Да, если он в чем-то и поднялся выше других, в этом была, несомненно, не только его заслуга. Но если теперь всех коснулось новое и, как больного, начало лихорадить родной завод, он чувствовал в этом и свою личную большую вину.

Иван Елизарович наступал на стекавший с обочин тротуара под ноги тонкий слой жижи, способной при легком морозце превратиться в ледяные трескучие пластинки, и с удовлетворением отмечал, что местами на раздавленных лепёшках из смеси воды и ложащегося на нее снега, след оставался чётким, с диагональными линиями подошвы его добротной импортной обуви.

Первые кристаллики снега зубчатыми микроскопическими крепостями начинали выстраивать свои линии обороны на бордюрах слева и справа. Они казались произведениями сказочного героя Левши, способного подковать блоху. Но Иван Елизарович уже знал, как спустя свое время всюду стараниями дворников и уборочных машин здесь вырастут настоящие снежные крепости.

Теперь же была только ранняя осень. Было еще достаточно солнечно, и многие признаки, в том числе флаги и гирлянды на столбах, указывали на то, что весь город достойно подготовился к знаменательному событию: принятию на своей площадке сотен гостей со всего региона и из столицы, чтобы принять участие в форуме, посвященном выпуску Н-ной тонны драгоценного металла на заводе «Ильменит» и вручению наград его работникам с выдачей денежных премий, все чаще называвшихся неким «бунусом», а также в виде прежде невиданной премиальной роскоши – автомобилей «Москвич», «Волга» и «УАЗ» целой группе особо отличившихся. Во дворце культуры и в городской библиотеке уже шли свои встречи, читались лекции и доклады, и это должно бы было продлиться весь день.

Иван Елизарович посмотрел на видневшуюся в пяти минутах ходьбы проходную; за ней над зданием заводоуправления возвышалась башня с часами: было десять минут двенадцатого. Рядом с башней, пониже, на крыше горели ярко-красные буквы: «Слава труду!», а еще ниже, закрыв окно какого-то помещения, висел огромный плакат с портретом генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева в каракулевой папахе, с приподнятой рукой с растопыренными пальцами, с его непередаваемой то ли стеснительной, то ли хитрой улыбкой приветствующего народ; плакат имел надпись: «Да здравствуют Перестройка и Гласность!» Рабочие в подвесных люльках встраивали в стены крупные прожектора, чтобы вечером портрет главы государства не посмела скрыть рано прячущая краски дня унылая осенняя уральская тьма. «Ради такого дня решили на электричестве не экономить. Но это хорошо!» – по-хозяйски сказал себе Иван Елизарович.

Мимо, словно напевая пронзительную мелодию, на приличной скорости промчался троллейбус. Город уже лет десять как был занесен в ту золотую плеяду периферийных городов, которым полагался экологически чистый электрический транспорт. В пору его обкатки в газетах много писали о том, что уграйцы заслужили жизнь в чистых условиях, потому что довели технологию очистки воздуха и выброса вредных веществ в атмосферу и в сливные коллекторы почти до идеального состояния. Это потому, – мог бы во всеуслышанье и с полным правом сказать Иван Елизарович, – что это он в свое время предложил бросить клич социалистического соревнования под девизом; «Каждому новатору подать рацпредложение по наведению порядка и чистоты!» Но кто теперь об этом вспомнит, если такие вот «патриотические движения» мог затеять любой желающий, только бы было им предъявлено хоть какое-то обоснование положительного итога своего начинания. «Нет, – сказал он себе, – в новой наступившей эпохе о таком теперь можно только мечтать!»

Вот тот же его сосед, Никандр Дельцов, возможно, его, Ивана Елизаровича, прежний приятель и даже друг, – теперь уже точно не упомнить, – ведь даже он, на вид такая неказистая и в чем-то даже отменно неприятная личность, и тот в свое время прогремел на весь регион! Еще бы немного, и клади в карман государственную, то есть ленинскую премию! Работал на участке перекристаллизации полупроводников: растворял недрагоценные вещества в специальных жидкостях, выделял его кристаллы и, проделывая это с одним веществом неоднократно, охлаждая или вводя новые добавки, сначала достиг запланированного понижения их растворимости, приблизив их свойства к нерастворимому золоту, да вдруг едва не изобрел способ получения самого золота! Осмий, с которым стал экспериментировать Никандр с расплавами щелочей образовывает водорастворимые составляющие, «осматы»; так Никандр задумал сделать их нерастворимыми, что-то тут ему удалось, и оставалось сделать шаг до того, чтобы образовалось нечто вроде чистого золота. Но оно не растворялось в царской водке, как обычное золото, и новый сплав признали лишь ценным сплавом, не дешевле, но и не дороже золота, так как трудно определить, что ценнее – изобретенный легкий и крепкий титан или же обыкновенная тяжелая нержавеющая сталь. Титан и эту сталь по цене не сравнить, но и титан часто не может работать там, где может работать только обыкновенная сталь! Так и новый сплав Никандра Дельцова стал нужен только там, где был нужен. Всякое вещество в мире находит свое применение, где-то нашло применение и это изобретение, некогда казавшееся сенсационным. «Хм!.. Интересно, что в то же самое время Маргарита, пока вся с головой не ушла в свою церковь, работая с тем же осмием, который самородками в чистом виде не встречается, а только в растворенном виде, напротив, пыталась сделать его еще более водорастворимым, что по ее составляемой формуле должно было послужить доказательством, что она тоже внесла свой вклад в экологию. Но вдруг получила то, что хотел добиться в своем сплаве Никандр, – получила металл со свойствами, близкими к золоту, полностью растворимый в царской водке. Причем, много металла! Такого им, старым работникам «Ильменита» вовек не забыть! Тем более, что за такое непредсказуемое «новаторство-изобретательство» тоже награждали, хотя, конечно, научную конкретику в прессе из-за соображений секретности опускали, а то и вовсе все дела прятали далеко в секретный архив.

VII

Иван вновь и вновь думал о Никандре. Все хотелось прояснить, отчего стала еще более недовольной жизнью его и прежде-то, словно бы, горемычная душа. Как мог превратиться хороший работник в нечестного, непорядочного, да и неказистого по отношению к своему прошлому человека? Сошёл с арены бурной жизни в один сезон, в миг. Это случилось как раз те самые восемнадцать лет назад, когда он получил большую денежную премию, да еще подфартило со старой, еще сталинской облигацией, которую случайно нашел спрятанной в своих старинных часах с репетицией, то есть с боем, выиграв дополнительно к премии еще одну крупную сумму. «Ишь, большую деньгу в руках почувствовал, и не стало ему покоя! Гм!.. Деньга к деньге!..» Сам он, Иван Елизарович, всегда инстинктивно с некоторым отвращением относился к играм в лотерею, но вот облигации приобретать людей вынуждали: мол, надо помочь стране; как окрепнет она, так деньги вернет, да еще можно выиграть по ним, как в лотерее. И люди шли на этот «сталинский заем», потому что понимали: помощь от них на самом деле стране нужна. Хотя и каждому из них деньги также были нужны позарез именно сейчас, а не через десять, двадцать или тридцать лет! Он-то со своей Антониной за эти годы растерял все облигации, и теперь кто-то, кому они достались, пошел в сбербанк и нажился!.. А тот мусорщик, подноготную которого, как вора в законе изобличил участковый Лева Варунов! Двадцать лет работая в сберкассе, по секрету убеждал всех горожан, что старые облигации стали негодными, взахлеб рассказывал, как в них, словно в деньги, играют его детишки. Его люди собирали в городе мусор, и он насобирал у себя в кладовке этих ценных бумаг целый склад. А как объявили о возможности их погашения, мгновенно разбогател. Правда, вскоре посидел лет пять вместе с подельниками не только в своей малине, но уже и в тюрьме. То дело было громким. Многим стало обидно, особенно тем, кто потерял слишком много. Не-ет! Связываться с лотереей – себе дороже! – размышлял Иван Елизарович. – Он, вот, ни разу не искусил себя даже в городской игре «спринт», и даже после того бума, когда подруга его Антонины, Акулина Березкина, что теперь поет в хоре, вынула из лотка за двадцать копеек счастливый билетик – целый автомобиль марки «Волга», тот самый, синего цвета, который у нее в тот же день выкупил завод «Ильменит», и на котором теперь ездил сын директора городского музея Любови Воробьевой Валерий. Отцом его был, по слухам, муж Акулины… Нет, никогда он, Иван Елизарович, не брал с лотков никаких там «спорт-лото» и прочего, он всегда с недоумением обходил стороной стеклянный киоск, где азартные игроки удачи крестили кончиками авторучек свои билеты, с безумной надеждой опуская их затем в жёлтый ящик. Нет, нет и нет! Это в жизни большая несправедливость – вся эта неожиданная, слепая, часто вовсе незаслуженная, не по делам человека удача. Всю жизнь он прожил, надеясь только на свою голову и свои умелые руки. А еще за идею, когда говорили: «Надо еще поднажать!» «Любой ценой выполнить производственный план!» И он вторил тоже, как партия и правительство, и себе и людям: «Надо, товарищи, надо!». Потому что вера жила в них по-братски, с пользой для всех добрых людей, для их лучшей жизни. Это согревало и это теплило сердце надеждой, что однажды все так и будет!.. А тут, как оказалось, можно и так: зачеркнуть цифири в клетках и выждать в телевизоре свое внезапное счастье, когда бултыхающиеся в стеклянной посудине пронумерованные шары кому-то покажут во весь экран, что он стал миллионером!.. Тьфу!..

А Никандра деньги испортили, деньги!.. И чуточка славы!.. Таким людям вовсе нельзя потакать, ибо глядишь, а он уже точно Иуда! – сделал Иван Елизарович неутешительный вывод. Да, губят, губят в людях их души всякие там пресловутые «легкие» деньги… А десять тысяч в семидесятые – это страшный искус, когда человек мог начать молиться кубышке и даже чахнуть бессмертным Кощеем над своим златым кладом, да все считать-пересчитывать денежки, стесняясь приобрести слишком много. Иной такой мог и всю жизнь прожить в своих радужных мыслях: "Вот она, удача-то! Да теперь мы с этакими-то деньгами!.. Да знаешь ли что?!.. Да ведь мы – ого-го!..»

Наблюдавшую время от времени за Хмелевым через монитор своего московского рабочего стола заместителя начальника отдела «Изотоп» лейтенанта Сорокоумову не смущало, что ее объекта, который шествовал сейчас по своим делам в эпоху «горбачевской перестройки», то есть десятилетия назад, и в живых-то давно уже не было.

– Тьфу ты! – увидела она опять, как от досады на свои поганые мысли сплюнул Иван Елизарович.

«И чего старику не хватает! – резюмировала Сорокоумова про себя. – Никакого богатства ему, видите ли, не нужно! Привыкли там на всем готовеньком!» – в то же время с некоторой ревностью произнесла она, по-своему не в силах не завидовать тем, кто в жизни неотступно ощущал себя спасителем мира и был этим счастлив. «Чушь!» – осадила она себя и, поправив шлем-наушник «Аватар», способный читать мысли исторических персонажей, а также благодаря системе реконструкции событий «Скиф», конструировавшей своим мощным цифровым мозгом максимально правдоподобную картинку изучаемых событий определенной эпохи, продолжила наблюдение.