«Три кашалота». Ревность в маске Клеопатры. Детектив-фэнтези. Книга 45

– Да, это не простая ситуация, – сказал Бреев и направился вдаль по кабинету к двум массивным, от края до края помещения и почти до потолка, окнам с видом на Кремль.

– Стоит также обратить пристальное внимание на то, – звонко говорила ему во след, пыхнув на упавшую близко к глазу прядь дочерна выкрашенных волос старший лейтенант отдела теле-и радионаблюдения и слежения районов железных дорог «Транс-РЖД» Софья Сорокина, – что билет до Уграйска взял еще один пассажир, Георгий Суреевич Хряков, отбывший десятилетнее тюремное заключение за хищение золота в особо крупных размерах. И, по странной случайности, он занял полку покинувшую поезд депутата. Кстати, на следующей станции после той, которую «окучивала» своими сказками о работе с населением. То есть, надо думать, с населением она и впрямь работает, но ясно одно, что вряд ли как депутат!..

V

В купе вошел новый пассажир. Юрий окинул его быстрым, скользящим взглядом, выработанным, должно быть, профессиональной привычкой запоминать характерные черты человека, если он необычен, или же, наоборот, когда являет собой образец стандартного типа, как проверочная матрица. Этот, который вошел, хотя и не был из числа «стандартных», но не был и тем, которого когда-либо хотелось бы отобразить на холсте. А хотелось бы взглянуть – и забыть о его существовании. Только это было совершенно невозможно в ситуации, когда он оказался попутчиком.

Слово «кряжистый» очень подходило к нему, хотя был он довольно молод, не более сорока лет, крепкий, ширококостный, жилистый, с примятой физиономией, на которой оставляют характерные складки большое терпение, не покидающая ни на минуту настороженность и физические испытания, хотя работать ради других, а не ради наживы он вряд ли любил, а, может, к тому и не был способен.

Юрий сразу встретил холодный настороженный взгляд его застывших, не сощуренных глаз: такой бывает у зверя в зоопарке, которому все надоели, но которому, однако, остро чего-то недостает; и в сильной, упругой, хотя и несколько неуклюжей фигуре его чувствовалась готовность к мгновенному броску.

Юрий отметил также, что костюм на этом еще молодом, но уже хватившем на висках по пятну седины человеке хотя и был новым, но в нем ему было довольно неуютно, неуютно его сильным плечам и крепкой шее, которую уже натер также новый жесткий воротничок синей сорочки.

Тело его еще немного елозило в этой одежде, совершенно для него непривычной, и чувствовало себя также неуютно. Создавалось впечатление, что эту одежду странный субъект надел на себя незадолго перед тем, как сесть в поезд, может даже, где-нибудь в укромном углу этого маленького вокзала, пока его никто не видел, или же в такси, на котором он догнал поезд, застрявший на этой вынужденной остановке.

Столкнувшись с взглядом еще более острым, чем его собственный, человек содрогнулся, будто ему пришла мысль о какой-то засаде. Он быстро, как осторожное существо, огляделся шарами глаз, не меняя положения головы. Но тут же сумел взять себя в руки и с усилием выдавил из себя:

– Ну, что так смотришь? Из полиции что ль?!

– А? Да не-ет! – ответил Юрий. – Я художник. «Ну, вот, опять выболтал. И кому? Этому пугалу!» – подумал он явно с опозданием.

– Уф, художник! Хм… Так выпить, поди, есть? – И он неприятно засмеялся, может, с целью показать, что он становится здесь полноправным хозяином.

Он был без поклажи и, сев напротив, воровато выглянул в окно. Вдруг он вытянул шею, ноздри его раздулись. По ночному перрону шли две девушки.

Юрий, чувствуя, что дал слабину, поинтересовался:

– А вы кто, если не секрет? Не из уголовников будете?

– Кто? Я?! – переспросил пассажир, довольный, что не остался загадкой для наблюдательного человека. – Да! По амнистии освобожденный! По золоту обвинен был! – добавил откровенней. – Работал на приисках, только в Сибири… Ты не в Уграйск ли, случаем? Не местный?

Юрий, не раздумывая, кивнул.

– Местный и есть!

– Ну, так, верно, знаешь, как ни за что уголовную статью в «Осьмедицах» схлопотать можно. Только зашили Жоржа Хрякова за мелочь: самородок десятки не стоил… Так, говоришь, выпить нет?

– Если бы было!.. – натянуто осклабился Юрий, не имея сил так просто отшить человека, побывавшего в большой беде. Но, чтобы покончить с этим, лег, укутался в одеяло, прячась от сквозняка. «Что за статья по «Осьмедицам»? О такой он слыхом не слыхивал. Хотя, погоди!..

Он вспомнил. «Осьмедицей» местные называли межгорье, где со времен войны располагался военный секретный полигон. Видно, теперь закрытых «Осьмедиц» рассекречено больше. Но если Жорж их связывает лишь с золотом, все их полигон могли иметь отношение к каким-либо испытаниям секретных технологий или техники по добыче и обработке драгоценных руд. Поэтому и статьи за хищения здесь могли быть гораздо суровей.

На этом месте в стародавние годы сыскали медь, и согласно повелению императрицы Екатерины II построили медеплавильный завод промышленника Лужилина. Да, да… было всего восемь рудных тел, то есть восемь медных тел – «осьмедиц»; одно тело разрабатывалось довольно далеко от завода Лужилина, там, где теперь встали новые районы современного мегаполиса, и где в войну был построен эвакуированный из Москвы секретный «Котлозавод». А старый город с тем же названием, что и долина – Уграй – теперь остался как бы в стороне…

Юрий не обратил внимания на то, что Жорж вышел из купе, а вскоре сквозь дрему услышал новую возню у дверей, невольно поднял от подушки голову и опять увидел Жоржа, но слегка измененного. Тот, верный своей привычке все и всех подозревать, сначала просунул в купе свою лохматую немытую рыжую голову, так не гармонирующую с его новым костюмом, огляделся, также рыская своими желтоватыми глазами, как змея, затем, мощным движением раскрыв дверь, притянул вслед за собой женщину и широко на нее осклабился.

Это была невысокая плотная шатенка с слегка раскосыми, как у местных башкир, глазами. Ее очень симпатичное и выразительное лицо было, как отметил Юрий, весьма искусно изменено макияжем, делавшим ее яркой, запоминающейся. Но в целом она красавицей не являлась. Она подмигнула Юрию:

– Привет!

– Дорога-ая! – сказал Жорж, обнимая ее. Метафора «дорогая» в его исполнении означала, как «стоит немало денег». Жорж как можно тише, но уже гоготал.

Юрий опять вынужденно поддержал его одиночным смешком.

– Во, уважаю! – стал извиваться как выдра Жорж, начав лапать женщину за плечи и за грудь. – Не смутился, мужик! – кивнул он на соседа. – Я же сказал: за базар отвечу – это художник, почти да Винчи, а ты мне: «Там посторо-о-нний, свиде-е-тель, как мо-ожно!» Гы-гы-гы!.. А-ну-ка, Дашура, раздевайся!..

VI

Юрий опешил. То, что происходило, было не столько странным, сколько неожиданным. И чем-то похожим на то, когда ему долго не давала покоя колхозница с картины Милашевского. Но сейчас его вынуждали покинуть купе. Мгновение он колебался: «Выйти или остаться?..» В это мгновение, длившееся не более минуты, Дашура, имя которой по-восточному имело ударение на последнем «а», и которое уже постоянно повторял заведенный Жорж, расстегнула кофточку, бросила ее на постель и, оставшись в бюстгальтере, повернулась к Жоржу спиной: «Ну, давай, расстегивай!» – скомандовала она.

На какое-то мгновение Юрий будто ощутил позабытую атмосферу художественной мастерской, когда ее приходилось делить с другими художниками, и в одной комнате могли работать и, работая, флиртовать, склонять женщин к развлечениям, сразу несколько собратьев по кисти. Не всегда вкусы художников совпадали, и порой было очень неприятно, когда кто-то экспериментировал, подражая тому же да Винчи или Микеланджело, отыскав молодых женщин с пышными формами и складками по всему телу или же специально костлявых, от чего его, Юрия, даже слегка воротило.

Не исключено, что именно эти случавшиеся оргии с такими уродливыми натурщицами, а отнюдь не Лидия с ее характером, надолго отвратили его от изображения голых натурщиц.

И вот сейчас распоясавшийся вчерашний зэк, расстегнув лиф Дашуры, подтолкнул ее к Юрию, и та чуть не уткнулась в него большими налитыми грудями.

– Что дальше? – вызывающе сказал Юрий, оттолкнув женщину и скрестив руки на груди, как делал всегда, готовясь к перепалке или же драке.

– Малюй! – вдруг предложил с гоготом Жорж. – Малюй и за то бери ее первым!

То, что произошло в следующую минуту, очень удивило и женщину, и Жоржа. Первая, повинуясь порыву Юрия, села напротив, Жорж замолчал, открыв рот. Юрий быстро вынул из походной сумки тетрадь, карандаш и быстро и ловко набросал рисунок оголенного наполовину женского тела. Он видел, что в эту минуту под ее гримом лицо залилось краской. Она, в отличие от Герасимии, вовсе не собиралась выставлять себя напоказ, наоборот, ей был более комфортен строгий интим, и это было видно. Но рядом был Жорж, и, связавшись с ним, она отдавала себе отчет, что этот тип не отвяжется, пока не добьется своего. В нем ощущалось что-то звериное, что пугало и одновременно манило ее; манила его неуемная жажда тихо покутить и шумно погулять; а его уверенность в себе указывала, что он отдаст и последние деньги, не обманет, только и его не следует оставлять в дураках.

Юрий вырвал листок и подал ей рисунок. Трясущимися руками она робко взяла листок, но не посмотрела на рисунок, а молча передала его Жоржу, словно в обмен на обещанные деньги за то, что было ради него намалевано. Жорж опять властно, но уже совсем тихо, готовясь к главному, ради чего и приволок проститутку, заржал.

– Все? – жестко спросил его Юрий. – А теперь – убирайтесь!

Но сильный удар в скулу потряс его.

«Ничего! Рисовал, значит, – замаран, чистоплюй!» – дошло до сознания Юрия. Он собрался в комок, чтобы нанести ответный удар, но выражение лица, а главное, глаз женщины, будто за ней уже гнался опозоренный муж или брат с ножом, остановили его. Он точно угадал, что, сделай резкий выпад, начни схватку, и тишину вагона пронзит ее испуганный вопль.

Юрий еще боролся с искушением продолжить драку, когда рядом на постели соседней полки увидел возлежащих одного на другом: с согнутыми поднятыми коленками белые ноги женщины и Жоржа, который вновь, с пришипением, с каждым новым движением тела постоянно повторял имя проститутки : «Дашура!» «Дашура!..»

Теперь помешать им Юрий был уже не в силах. В Жорже был разбужен сильный инстинкт зверя-самца, готового растерзать любого, кто помешал бы ему.

Юрий потер скулу, голова слегка кружилась, и он, упустив момент, когда еще мог бы собраться с силами и дать отпор, теперь ощутил упадок сил и, облокотившись спиной на стенку, заставил себя ничего не видеть и не слышать. Опять пришло ощущение, будто он в своей мастерской, а кто-то взяв в охапку натурщицу, опрокинул ее на общий матрас между двумя старинными диванами, покрытый некогда белой широкой простыней.

Он пришел в себя, когда Жорж заправлял штаны, а еще нагая женщина собирала по всем сторонам свое исподнее.

Все кончилось. И странное дело, Юрий не чувствовал больше ни злости, ни унижения. Он, казалось, уже оправдал Жоржа, мужика, даже простил его. Он подумал, что то, что сделал сейчас Жорж, это и ему самому давно было необходимо. Необходимы страсть, похоть, риск, то пристальное наблюдение за выражением лица и глаз женщины, которое можно увидеть лишь поставив ее на место или в безвыходное положение. Это то, чего часто ждут и даже ищут сами женщины – внезапную мужскую власть, когда мужчина трудности всех последствий готов взять на себя… Это было, по сути, и тем, без чего ему было бы невозможно продолжать настоящее творчество. Такое творчество подвластно только молодым. И воплощение гениальности возможно в том состоянии юности, когда ты действуешь безрассудно, рискуя, отдавшись во власть того, кто управляет твоей судьбой и кто может либо наградить, либо наказать. И ты, зная это, все же ищешь все новых и новых встреч и знакомств с девушками и женщинами, ввергаешься в сладкую пучину океана страстей, как тот самец, кто должен исполнить свой долг и посеять семя молоки по всему морскому дну, чтобы обрюхатить стелющихся здесь самок, даже ценой собственной жизни. Ради потомства. Ради развития. Ради будущего…

Без всего того, что еще кипело вокруг своими немыслимыми страстями, как теперь показалось Юрию, он, оказывается, давно исчез! Его, как творца нового в искусстве, где требуется риск и эксперимент, попросту уже не существовало. И уже давным-давно, с тех самых пор, как ему стали неприятны голые женщины.

VII

Поезд тронулся с места в тот момент, когда в купе стало слишком уж шумно. Чтобы не привлекать внимания соседей, и по мере того, как все громче стучали колеса, все громче шептал и скулил, пока почти не прокричал имя: «Дашура» истосковавшийся по бабам Жорж Хряков.

«А та, что сошла в Кильзяках, какова она в мужских объятиях? Такая же, как эта, молчунья, стонущая лишь от боли, причиняемой цепкими лапами зверя, схватившего за шею, и еще от удушья, глотая воздух, и мечтающая поскорее уйти от этого кошмара? Или сама, как зверь, берущая инициативу в свои хитро расставленные сети?»

«Фу, чертовщина, как это мерзко с моей стороны по отношению к Людмиле!»…

– Что, отошел? – спросил миролюбиво Жорж.

– Вставай, ну, – он протянул влажную пятерню.

Юрий собрался было отмахнуться, но силы вернулись к нему, и он, ухватив запястье своей левой рукой, правой сильно ударил Жоржа в лицо. Но тот только сморщился, собрался в комок, собрал скрюченные пятерни у живота, готовый пустить их в дело, может, уже и схватить за горло попутчика. Женщина громко икнула, всхлипнула и кинулась к двери, чем изменила намерение Жоржа. Он быстро схватил ее, загородил путь к бегству, повернул за плечи лицом к Юрию и, подмигнув, сказал:

– Ладно, мы в расчете. Еще раз предлагаю: хочешь? – Он кивнул на испуганную и тоже обозленную на него Дашуру, и та на всякий случай покорно склонила голову.

– Отпусти ее!

–Ну, мотай отсюда! – сказал он ей, прежде вытащив из кармана деньги и, не считая, сунул их в руки проститутки.

Та, поблагодарив, выскользнула в коридор.

– Пожалел, ишь! А я и за тебя дать обещался, сказал ей, что нас двое, с Врубелем, – загоготал Жорж. – Ух, хороша. Сучка!

Юрий усмехнулся и подставил лицо раскрытому окну. Из окна сильно задувало. Ветер, врываясь в купе, мгновенно улетучивался назад, прихватывая с собой все, что было легче тетради. Ее листочки шумно зашелестели на столе.

– Хряков парень свойский, с ним можно поладить, – стал успокаивать Жорж, будто начав вербовку своего товарища, и, в то же время, в знак полного миролюбия, что готов забыть и обиды, и почесал свою слегка вспухшую щеку.

– Па-ашел ты! – послал его Юрий.

Он опять улегся и задумался. «Почему мне все равно? Неужели я так привык к этой мерзости? Мне все равно: едет со мной этот Жорж или депутат горсовета. Мне все равно, пристает ко мне колхозница или касается раскрытыми крылышками, суя в лицо свои оголенные телеса, башкирская ночная бабочка!

Но нет, не совсем так… Если ему была почти безразлична колхозница с необычно красивым именем Герасимия, то чем-то все-таки задела эта совершенно неинтересная для него проститутка. Но чем? Тем, что так покорно готова была лечь под него? Ему нужно именно это? Покорность женщины! А ведь она ужасно боялась Жоржа и опасалась драки. Она, казалось, готова была пасть бездыханной на месте от страха, стыда и обиды. Значит, она была в том состоянии, что могла дать отпор им обоим, подняв шум, даже ценой собственной жизни. Но вот ради него, – и он это точно почувствовал – она готова была спокойно потерпеть еще минуту-другую…

Чушь, чушь! Все дело в том, что первая дура из Кильзяков подготовила почву, а эта вторая своими телесами и вздохами вызвала глубокое желание похоти. И этот дурень Хряков уже не вызывает омерзения, он уже кажется тем, с кем сейчас можно, наконец, выпить по стакану водки…

«Ну вот, нужен ли я такой, такой безвольный, похотливый, нужен ли ей, Людмиле, вообще: любой, каким бы ни был?» – подумалось ему.

Поезд долго набирал скорость, да так и не набрал: на этот раз дорога круто уходила на подъем. На очередном плавном повороте вагон сильно качнуло, Юрий приоткрыл глаза.

Хряков, было видно, готовил новую авантюру. При этом он заметно нервничал, чего не показывал, когда на него смотрели открыто. Запустив палец под кадык, он едва не сорвал пуговку новой сорочки. Потом, приставив плоский лоб к окну, стал елозить кончиком слегка раздвоенного и мясистого носа по стеклу; темноту ночи за окном пронизывал его странный тоскливый взгляд, просящий еще чего-то – у ночи, у тьмы, у всего, что было с ними связано. Затем он поднялся и вышел из купе, не позаботившись закрыть за собой дверь.

От постоянной легкой качки дверь то закрывалась, то открывалась сама по себе. Юрий мог видеть, как Жорж ходил из конца в конец по коридору в течение нескольких минут, затем опять вошел и сел. Спросил настырно, почуяв, что попутчик не спит:

– А, может, есть? Ну дай хоть вина? Все ж-таки из Москвы!

Через секунду, увидев фигу, он опять вышел, но уже, наверное, из самого вагона.

VIII

Жорж не появился и тогда, когда поезд, скрепя и свистя тормозами, остановился на каком-то полустанке. Здесь в купе вошли двое новых попутчиков. Один из них – пожилой, почти старик, в очках с широкой костяной оправой, худощавый, с вставной ровной голубоватой челюстью, с холеными руками и с видавшим виды кожаным портфелем. Иной поклажи, как и багажа, у него не было. Другой – лет около пятидесяти, плотный и высокий, свежо выбритый, будто носил в кармане заводную бритву, или побрившийся не ранее того часа, как собрался на вокзал, с дипломатом. Он тоже больше ничего не имел.

Оба поздоровались и, расположившись, вежливо представились.

Пожилой назвался Павлом Геннадьевичем Суматоховым, его спутник – Пшимановским Станиславом Иоанновичем.

«Очевидно, этот, второй – поляк»? – отметил по акценту Юрий.

Понятно, что назвался и он сам, Юрием Вениаминовичем. Но на этот раз, прикусив свой язык, сходу объявлять о том, что он художник, Юрий воздержался. Хотя и понимал, что уж эти-то двое с вокзала проституток в купе не зазовут.

– Вы, Юрий Вениаминович, не в Уграйск ли едете? – спросил старик, присаживаясь на другой стороне и отодвигаясь к окну, оставляя возле себя место для своего спутника. Услыхав положительный ответ, прибавил, потирая, как озябшие от морозца, руки: