Бездна слияния

Глава 11

Суббота вползла в спальню к Максиму не как день отдыха, а как судебный пристав — холодная, беспристрастная и требующая немедленной инвентаризации остатков жизни. Он открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли, прошившей виски. Свет, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых шторах, казался раскаленной стальной нитью.Максим лежал на спине, не шевелясь. Во рту был привкус пережженной бумаги и дешевого бурбона. Сорочка, в которой он рухнул на кровать, сбилась в комок под лопаткой, воротник душил, а одна манжета, до сих пор застегнутая на тяжелую серебряную запонку, больно впивалась в запястье.Он помнил всё. Каждое слово того холеного щенка в баре. Его рассказ крутился в голове, как заевшая пластинка, выцарапывая на подкорке грязные, зернистые образы. Он видел её — Веронику — в пыли театрального подвала, отвечающую на скотские ласки этого Артема. Максим чувствовал, как внутри него, в самом центре солнечного сплетения, ворочается тяжелый, холодный зверь. Ревность? Нет, это было нечто другое. Ощущение осквернения самой идеи его возможного спасения.Он заставил себя подняться. Пол под ногами качнулся, как палуба тонущего корабля. В ванной он долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи запах вчерашнего бара и липкое ощущение присутствия Элеоноры. Вода колола плечи, заставляя мышцы сокращаться в судороге, но внутри всё равно оставалось чувство грязи. Выйдя из душа, он не стал бриться. В зеркале на него смотрел чужак — с глубокими тенями под глазами и жесткой, трехдневной щетиной. Он оделся быстро: старые джинсы, черный джемпер,кожаная куртка. В кармане завибрировал телефон. Олег. Десять пропущенных.— Иди к черту, Олег... — прошептал Максим, швыряя аппарат на кровать.Он вышел из дома, сел в машину и завел мотор. Гул двигателя отозвался в голове глухой болью. Он не знал, зачем едет в ГИТИС в субботу. Он просто не мог не ехать. Ему нужно было увидеть её , среди этих поддельных страстей и пыльных кулис, чтобы либо окончательно убедиться в её «податливости», либо вырвать её оттуда.Москва в субботу была обманчиво ленивой. Пробки на Садовом тянулись, как сонная река. Максим барабанил пальцами по рулю, глядя на прохожих. Ему казалось, что все они знают. Знают про Элю, про Олега, про подсобку ГИТИСа. Город превратился в огромную замочную скважину.Он припарковался в Собиновском переулке, не доезжая двадцати метров до входа в институт. Заглушил мотор и опустил стекло. В воздухе пахло сырыми опавшими листьями. У входа курили студенты. И тут Максим увидел Его.Артем вышел на крыльцо. На нем было то же кашемировое пальто, в котором он был в баре. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы, и смеялся, что-то рассказывая Лерке. Максим сжал руль так, что кожа на оплетке жалобно скрипнула. В этот момент из дверей выпорхнула Она.Вероника была в своем синем шарфе, растрепанная, с рюкзаком на одном плече. Она выглядела усталой. Артем подошел к ней и по-хозяйски положил руку ей на талию, она не сделала движения, чтобы отстранить его.Он наклонился, почти вплотную к её уху и, видимо чтото спросил. Вероника ответила ему, улыбнувшись той самой мягкой улыбкой, которую Максим почему то уже считал предназначенной только для него. Внутри него не просто что то сломалось — он весь превратился в раскаленную иглу. — Ну давай... — прошептал Максим, не сводя глаз с её губ. — Покажи мне, как ты умеешь играть.Он сидел в салоне, вцепившись в руль, и чувствовал, как пот, холодный и липкий, проступает на висках. Взгляд Артема, его хозяйское движение руки, скользнувшей по талии Вероники — всё это в ту секунду подтверждало худшие кошмары прошлой ночи. Внутри Максима всё выло и требовало нажать на газ, выскочить из машины, смять этот кашемир и этот холеный смех. Но он заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Так, как учил его старый тренер по боксу в далекой юности: «Сначала видишь удар, потом принимаешь решение».И тут произошло то, что не вписывалось в сценарий Артема.Вероника вдруг резко, почти грубо, высвободилась из-под его ладони. Она не улыбалась — она что-то быстро и зло бросила ему в лицо, поправляя на ходу сползающий рюкзак. Артем попытался поймать её за локоть, его лицо на мгновение исказилось от нескрываемого раздражения, но она уже сорвалась с места.Она побежала. Смешно, по-детски подпрыгивая на неровных плитах тротуара, придерживая свой шарф, который развевался за ней, как знамя. Она неслась в сторону трамвайной остановки, туда, где уже лязгал и позванивал старый, обшарпанный вагон под номером «три».Максим проводил её взглядом, и вдруг почувствовал, как железный обруч, сжимавший его грудную клетку всю ночь, лопнул. Облегчение было почти физическим — как будто из легких выкачали литры грязной воды.— Трёп... — прошептал он, и на его губах появилась первая за утро, кривая, но живая усмешка. — Обычный, пьяный, дешевый трёп сопляка.Он посмотрел на Артема. Тот остался стоять на крыльце, глядя вслед уходящему трамваю. Весь его лоск в эту секунду показался Максиму фальшивым, как китайская подделка под швейцарские часы. Он видел, как Артем сплюнул на ступени, ударил кулаком по ладони и, резко развернувшись, скрылся в дверях института. Он опять остался ни с чем.Максим откинулся на спинку кожаного кресла. В голове всё еще гудело, но это была уже просто похмельная боль, а не смертельный набат. Он понял: 99 процентов того ночного бреда были всего лишь фантазиями пьяного подростка, который выдавал желаемое за действительное. Она не была «податливой». Она была той , которую этот сытый кот никогда не сможет поймать.Но радость была недолгой. За ней пришло осознание другого факта: он здесь. Он сидит в Собиновском переулке, в субботу, с нечищеными зубами и перегаром, следя за девчонкой, которая моложе его на четырнадцать лет. Максим Сергеевич, человек из списков Forbes, менеджер года, превратился в сталкера. Его Мерседес S класса, под окнами ГИТИСа выглядел так же нелепо, как фрак в песочнице.В кармане снова задрожал телефон. Олег. Этот звонок теперь воспринимался как голос из другой, давно закончившейся жизни.— Да, Олег, — ответил он, нажав кнопку на руле. Голос его был сухим и бесцветным.— Макс! Ну слава богу! — голос зама дрожал от плохо скрытого возбуждения. — Ты где пропал? Мы тут с юристами «Норд-Групп» дожали. Они согласны на наши условия, но требуют твоего личного присутствия. Элеонора подготовила все бумаги, она сейчас в офисе, ждет тебя. Мы можем закрыть сделку до вечера. Макс, это же наш билет в космос! Ты едешь?Максим посмотрел на пустую остановку, где только что исчез синий шарф. Потом на свое отражение в зеркале. Перед ним был выбор: вернуться в стерильный рай сорок второго этажа, к Элеоноре, к понятным векторам и надежному Олегу, или...— Олег, слушай меня внимательно, — Максим завел двигатель. Гул мотора теперь звучал чисто, без лишних вибраций. — Отмени всё. Перенеси на понедельник. Или на вторник. Мне плевать.— Но Макс... Эля... Она же всё утро...— Олег, закрой рот и делай, что сказано. У меня форс-мажор.Он нажал отбой. В салоне повисла тишина. Он знал, что в офисе сейчас начнется паника. Он знал, что Элеонора будет в ярости, а Олег — в недоумении. Но ему было всё равно. Он включил передачу и медленно тронулся с места, следуя за трамваем.Он не собирался её догонять. Ему просто нужно было убедится, что она доберется до дома. Он ехал за трамваем через всю субботнюю Москву, соблюдая дистанцию в два корпуса. Город казался ему теперь не макетом, а сложным лабиринтом, в котором он только что нашел нить Ариадны. Трамвай останавливался, выплевывал людей, заглатывал новых. Вероника сидела у окна, прислонившись лбом к стеклу, и он видел в боковое зеркало её профиль — задумчивый и далекий.На «Спортивной» она вышла. Она не оглядывалась. Максим припарковался у обочины, наблюдая, как она заходит в старый продуктовый, как выходит оттуда с пакетом кефира. Она шла к своему дому — массивному зданию с облупившейся лепниной, в котором жили тени советской элиты.Она скрылась в подъезде, и Максим остался один. Он заглушил мотор. Суббота продолжалась. Он достал сигарету — первую за три года, — прикурил и затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет легкие.«Ты сошел с ума, Сергеич», — подумал он без тени осуждения. — «Совсем сошел с ума».И в эту минуту он почувствовал себя по-настоящему живым.