Бездна слияния

Глава 7

Утро просочилось в её комнату тягучим, медовым светом, осторожно ощупывая пыльный паркет и груды разбросанных сценариев. Вероника проснулась не от звука, а от какого то внутреннего толчка —внутри неё ворочалась жизнь , требуя выхода. Она откинула одеяло, обнажив бледные, бесконечно длинные ноги, и несколько секунд просто смотрела, как солнечный луч подсвечивает её кожу.В ванной было тесно, пахло мокрым кафелем и зубной пастой. Вероника включила душ, дождалась, пока вода пойдет по-настоящему горячей, и шагнула в облако пара. Струи упруго били по острым плечам, скатывались по позвоночнику, и она замерла, подставив лицо под поток. Взяв мочалку, она сильно, до красноты, принялась намыливать себя. Ей нравилось это ощущение, когда пена — густая, пахнущая кислым зеленым яблоком — сползала по её худому, почти мальчишескому телу. Она провела рукой по маленькой груди, касаясь пухлых, торчащих сосков, которые от горячей воды стали совсем чувствительными и будто еще больше выпятились. Она намыливала свои худющие ребра, чувствуя каждый промежуток между ними, и коленки, которые всегда казались ей слишком острыми, нелепыми, мешающими нормальной походке.Выйдя из ванной, Вероника не стала вытираться — капли воды холодили кожу, заставив её кожу покрыться мелкими мурашками. Она встала перед огромным зеркалом в комнате, тяжело дыша и глядя на свое отражение с той беспощадной критичностью, на которую только была способна. Она повернулась боком, выпятив живот, потом втянула его так, что ребра стали похожи на стиральную доску.— Ну вот что это? — прошептала она своему отражению, обхватив ладошками свою маленькую, грудь с этими дурацкими, торчащими сосками. — Хоть бы на размер больше... Вон у Таньки с четвертого курса — там да, там формы, там всё колышется, когда она по сцене идет. А я? Она с досадой хлопнула себя по бедрам. Ноги казались ей бесконечными палками, между которыми, как ей казалось, мог пролететь самолет. Она приподнялась на цыпочки, разглядывая изгиб голени, и скорчила гримасу. Но в глубине этого недовольства всё равно жило какое-то странное упоение своей хрупкостью. Она ведь была настоящей. Не выдуманной, не глянцевой — а вот такой, угловатой, с царапиной на щиколотке и горящими глазами. Внезапно, поддавшись какому-то внутреннему ритму, она начала танцевать — без музыки, в тишине ванной. Это были рваные, почти конвульсивные движения: взмах рук, прогиб в пояснице, резкий поворот. Она видела в зеркале свои ключицы, похожие на крылья пойманной птицы, и подмигнула своему отражению. Бросив случайный взгляд на часы, она поняла, что время начинает утекать сквозь пальцы. Схватив с кресла короткий черный топ, Вероника натянула его через голову. Тонкие бретельки подчеркнули худобу ключиц, а полоска открытого живота над бедрами добавила того самого подросткового вызова. Босиком, шлепая пятками по паркету, она унеслась на кухню.Турка на плите зафыркала, выплескивая коричневую пену. Вероника схватила её, обжигаясь, и налила кофе в свою любимую щербатую глиняную кружку. Она села на подоконник, поджав под себя одну ногу, и стала жадно пить обжигающую горечь. За окном, внизу, Москва уже не просто гудела — она ревела. Вероника смотрела на этот железный поток машин и чувствовала, как внутри неё все скручиваетсяв пружину. Она поправила лямку топа, и вдруг замерла, поймав свое отражение в темном стекле окна. В этом ракурсе, с взъерошенными после душа волосами , она показалась себе какой то незнакомой... интересной. Другой.Она быстро натянула джинсы, застегнула их, не втягивая живот, и впрыгнула в кеды. Набросила куртку, схватила рюкзак и вылетела в подъезд.Ступеньки летели под ноги. Прыжок через три, пролет, еще прыжок. Она выскочила на улицу, где осенний ветер сразу хлестнул её по лицу холодом. На остановке она стояла, переминаясь с ноги на ногу, то и дело поправляя рюкзак.— Ну где этот троллейбус? Где он, черт возьми?! — она почти физически ощущала, как ГИТИС уже пульсирует там, за поворотом. Она переживала за каждую минуту — не потому что боялась опоздать, а потому что её распирало от желания поскорее оказаться в той пыли, среди тех людей.

Глава 8

Троллейбус наконец вынырнул из-за поворота, грузный и неповоротливый. Внутри было душно. Она втиснулась между полным мужчиной, пахнущим старой кожей, и женщиной в строгом пальто, которая с неодобрением разглядывала её открытый живот. Вероника чувствовала это осуждение и кожей, и ловила от этого странный кайф. Ей нравилось быть раздражающей. Слишком громкой, слишком живой, слишком настоящей для этого сонного вагона.В Собиновском переулке её уже ждала Лерка. Та стояла у входа в ГИТИС, яростно потроша пачку тонких сигарет.— Заречная! Ты издеваешься? Пять минут до прогона! — Лерка схватила её за плечо, и Вероника почувствовала запах её мятной жвачки. — Ты видела, на чём Артем приехал? На новом «Порше», и в кашемировом пальто... От него сегодня прямо пахнет тестостероном. Мне кажется, у него на тебя сегодня планы, Ника.— А у меня на него нет , Лер, — Ника рассмеялась, закидывая рюкзак на плечо. — Нам сегодня сцену вскрывать, а не на машинах кататься.В репетиционном зале пахло мастикой и пылью. Маэстро сидел в первом ряду, сложив на коленях узловатые, старческие руки.— Ну, и где наши герои? — проскрипел он, поправляя очки. — Вероника, на сцену. Артем, хватит любоваться собой в витринах, работаем!Артем вышел из тени кулис. Он был вызывающе хорош. Дорогой серый джемпер подчеркивал разворот плеч, а его движения были столь уверенными, что казалось, будто он владеет не только этой сценой, а всем театром. Он подошел к Веронике почти вплотную. От него пахло сандалом и успехом — тем запахом, который обычно парализует волю. — Ты сегодня какая-то загадочно- манящая, Ника, — Артем понизил голос, и его рука легла ей на талию, там, где кожа была теплой и открытой. — Тебе не холодно?— На сцене мне всегда жарко, Тём, — она не отстранилась, глядя ему прямо в глаза. Это была их привычная игра — лояльность, граничащая с вызовом.— Ты знаешь, что я вчера не спал? — он придвинулся еще ближе, его губы были почти у её уха. — Всё думал о твоем четвертом акте. И о том, что после него мы поедем в «Маяк». Мои предки в Тоскане, дом пуст, вино в погребе заждалось. Хватит тебе бегать от меня, Ника. Ты же видишь, как я по тебе соскучился. Это не просто влечение, это... неизбежность.— Неизбежность — это когда наступает зима, Артем, — она улыбнулась, и её пальцы коснулись его ладони, мягко, но твердо убирая её с талии. — А мы сейчас в октябре. Давай, Треплев, порази меня своей любовью, если сможешь.Репетиция началась. И это был не просто прогон — это была аннигиляция. Артем играл так, словно от этого зависела его жизнь. Он бросался к ней, он хватал её за руки, его пальцы впивались в её плечи, и в этом было столько реального, физического желания, что Лерка за кулисами непроизвольно прикусила губу. Он хотел обладать ею прямо здесь, под пыльными софитами, и эта энергия делала его Треплева предельно живым.А Вероника... она летала. Её синий шарф метался за ней, как шлейф кометы. Она не чувствовала боли от его хватки, она чувствовала драйв.— Я — чайка... Нет, не то... Я актриса! — её голос сорвался на высокой ноте, и она упала на колени, тяжело дыша.Маэстро молчал. Он медленно поднялся, почесывая грудь под серым кардиганом.— Хорошо... — тихо сказал он. — Уходите все. На сегодня хватит. Артем, Вероника... вы сегодня меня удивили.Артем подошел к ней, когда она собирала вещи. Он был бледным, пот катился по его вискам.— Это было на грани, Ника. Ты... ты понимаешь, что ты со мной делаешь? — он схватил её за локоть, и в его взгляде была такая жажда, что пространство вокруг них снова стало вязким. — Поехали со мной. Прямо сейчас.— Нет, Артем, — она посмотрела на него каким - то странным, почти отрешенным взглядом. — Я сейчас хочу только одного. Побыть в тишине. Тяжелая дубовая дверь ГИТИСа захлопнулась за спиной с глухим, окончательным вздохом, отрезая запах грима и крики Маэстро. Вероника стояла на верхнем пролете крыльца, кутаясь в свой синий шарф, который к окончанию дня стал колючим и тяжелым. Сумерки в Собиновском были густыми, как кисель, и пахли талым снегом и чужими духами.— Ника! Ну ты даешь, — Лерка догнала её на ступенях, на ходу застегивая пальто и отчаянно пытаясь попасть сигаретой в рот. — Ты видела лицо Артема на поклоне? Он же тебя взглядом раздеть пытался прямо перед Маэстро. Слушай, он реально на измене. Спрашивал меня, не видела ли я тебя с кем-то в последнее время.Вероника чуть повела плечом, глядя куда-то поверх Леркиной головы, на облупленный козырек соседнего дома.— Передай ему, что он слишком много хочет знать, Лер. Ни к чему меня под ногами путаться.— Ой, всё, опять включила акриссу, — Лерка выпустила струю дыма, которая тут же растаяла в холодном воздухе. — Пошли с нами в «Пропку»? Ребята уже там. Посидим, опрокинем пару бутылок пива, обсудим сегодняшний день. Ты реально сегодня фонила как неисправный реактор.— Не, Лер. Не сегодня. Я... я устала, — Вероника натянула шарф до самого носа, так что остались только глаза — темные, с расширенными зрачками. — Хочу пешком до метро.Она сбежала по ступеням, не дожидаясь ответа. Лерка что-то крикнула вдогонку, но Ника уже не слышала. Она шла по переулкам, и каждый шаг отдавался в висках странным, ритмичным гулом. Москва вокруг была взбудоражена: люди бежали мимо, задевая её плечами, машины брызгали грязью из-под колес, неоновые вывески мигали, как нервный тик огромного города.Она зашла в метро. Эскалатор спустил ее в недра земли. В вагоне было тесно. Её прижали к двери, и она видела в черном стекле туннеля своё отражение — бледная девчонка с рыжим гнездом на голове и глазами, в которых застыла, какаято непонятная ей самой, печаль. Рядом два студента из Бауманки яростно спорили о сопромате, размахивая чертежами, а пожилая женщина в углу сосредоточенно чистила апельсин. Запах цедры вдруг смешался с фантомным запахом горького кофе.Ника закрыла глаза. Ей казалось, что она всё еще на сцене, но сцена стала бесконечной, и партнер по ней где-то потерялся в толпе. «Что со мной не так ?» — подумала она. На Спортивной она вышла в холодный мрак. Зашла в «Пятерочку», долго стояла перед полкой с молочкой, бездумно глядя на ценники. Купила кефир. Кассирша, усталая женщина с размазанной тушью, хмуро пробила пакет.— Пакет нужен? — буркнула она.— Нет, спасибо, — Вероника попыталась улыбнуться, но губы не слушались, они стали как деревянные.Дома тишина встретила её как засада. Она не стала включать свет в прихожей, скинула кеды в угол. Прошла на кухню, села на подоконник, подтянув колени. Кефир был ледяным, он обжигал горло, но Вероника пила его жадно, глядя на пустые пути Лужников.И вот здесь, в этом темно-синем сумраке, её накрыло окончательно. Это было не томление из дешевого романа. Это было ощущение вакуума. Как будто кто-то выкачал из комнаты весь смысл, оставив только стены и этот пакет кефира.Она вспомнила лицо Максима. «Кто ты?..» — прошептала она в холодное стекло.Одиночество в этот осенний вечер было осязаемым, как пыль на подоконнике. Оно пахло старым деревом и холодом позднего октября. Ей вдруг показалось, что все эти её ГИТИСовские страсти, Артем с его Порше, Маэстро с его Чайкой — всё это ненастоящее, белый шум . А тишина — вот она. И в этой тишине живет одинокая девушка Ника. Вероника сползла с подоконника, чувствуя, как затекли ноги. В комнате она разделась, швырнув вещи на стул, и нырнула под одеяло. Она свернулась калачиком, пытаясь согреться, но холод шел изнутри.

Глава 9

Максим сидел в своем кресле из кожи антрацитового цвета и смотрел на панораму Москвы, которая отсюда, с высоты сорок второго этажа, казалась детально прорисованным, но совершенно безжизненным макетом. Солнце, отражаясь от соседних башен Сити, било в панорамное стекло, вытравливая на ковролине ровные, хирургически точные полосы света. В кабинете стоял запах дорогого антисептика, свежесваренного эспрессо и особого, едва уловимого аромата озона, который всегда сопровождает работу мощных серверов.Дверь бесшумно скользнула в сторону. Вошла Элеонора.Она была не просто секретаршей. Элеонора была «Золотым стандартом» компании: тридцать два года, холодная, отстраненная красота фарфоровой куклы и глаза, в которых застыл лед пятилетнего опыта работы в высшем эшелоне. На ней был жемчужно-серый костюм от Max Mara, сидевший так безупречно, что казался второй кожей. Она поставила на стол Максима чашку кофе — без единого звука, с точностью сапера.— Максим Сергеевич, вы не просмотрели отчет по слиянию с «Норд-Групп»? — голос её был ровным, но в нем вибрировала та самая нотка интимности, которую понимали только они вдвоем.Максим поднял глаза. Элеонора была его «тихой гаванью» последние полгода. Их роман был таким же функциональным, как этот кабинет: быстрые встречи в отелях, смс, минимум обязательств. Но сегодня... Сегодня он смотрел на её безупречно накрашенные губы и чувствовал только холодную апатию.— Позже, Эля. Оставь.Она не ушла. Она подошла ближе, и он почувствовал аромат её парфюма — «Molecule», запах чистоты и пустоты. Она положила ладонь на его плечо, и её пальцы — с идеальным, нежно-розовым маникюром — чуть сжались.— Ты сам не свой с понедельника, Макс. Что происходит? Ты даже не заметил, что я сменила прическу.Он не ответил. Он думал о том, что Элеонора — жена его первого зама, Олега. Того Олега, который сейчас, в соседнем кабинете, яростно вгрызался в цифры «Норд-Групп». Олег был фанатиком порядка, человеком, который застегивал пиджак даже во время обеда в одиночестве. Их треугольник был частью системы — опасной, но стабильной. До этого понедельника.— Олег спрашивал, почему ты отменил встречу с юристами, — прошептала Элеонора, склонившись так низко, что её волосы коснулись его щеки. — Он нервничает. А когда он нервничает, он начинает копаться там, где не следует.— Пусть , — бросил Максим, отстраняясь. — Мне всё равно, Эля.Она выпрямилась, и её лицо на мгновение исказила гримаса недоумения. Она привыкла, что Максим — это скала, это вектор, направленный только вверх. А сейчас перед ней сидел мужчина, чьи глаза были подернуты странной, пугающей дымкой.— Ты ведешь себя странно, — Элеонора поправила юбку. — Как будто ты...Словно тебя здесь нет. Максим включил монитор. Входящая почта ломилась от сообщений: котировки, претензии, предложения. Он открыл файл с фотографиями объектов «Норд-Групп» и вдруг замер. На одном из снимков — серый бетонный склад в Подмосковье — у входа стоял какой-то огромный старый, ржавый ящик . И почему-то этот ящик напомнил ему цветочный киоск, где он впервые столкнулся с Никой...Элеонора сделала шаг вперед, и шорох её шелковых чулок в мертвой тишине кабинета прозвучал как шипение змеи. Она положила ладони на массивную столешницу из мореного дуба, медленно склоняясь к нему. Максим ни как не отреагировал. Его отстраненность была почти осязаемой, холодной, как гранитная плита. Когда она коснулась его галстука, он перехватил её руки, но не для ласки — он рывком развернул её спиной к себе.— Макс?.. — сорвалось с её губ коротким, надломленным выдохом.Он не ответил. Действуя пугающе методично, он начал освобождать её от одежды. Он оставался в своем безупречном сером пиджаке, в накрахмаленной сорочке, застегнутый на все пуговицы — забронированный и недосягаемый. Его пальцы, сухие и жесткие, расстегнули молнию на жемчужной юбке, и та соскользнула вниз, бесшумно упав на ковровое покрытие. Следом отправился жакет. Элеонора дрожала, её кожа покрылась мелкой гусиной кожей под ледяным светом офисных ламп. Когда он сорвал с неё тонкое кружево белья, оставив её совершенно нагой в центре этого стерильного, пахнущего успехом кабинета, она почувствовала себя добычей на алтаре из мореного дуба.Максим грубо толкнул её вперед. Она повалилась грудью на стол, и лакированное дерево обожгло тело холодом. Он накрыл её голову тяжелой ладонью, вминая щеку в разбросанные визитки и квартальные отчеты, лишая возможности видеть его лицо. Она стояла босиком на мягком ворсе, широко расставив ноги , её спина выгнулась дугой, подставляясь под его тяжелый свинцовый напор,всё время, пока он входил в неё — жестко, выверенно, с какой-то механической, глухой яростью — Элеонора увлеклась процессом до самозабвения. Она ловила каждый его резкий толчок, её пальцы судорожно царапали гладкий торец стола, оставляя на лаке невидимые следы. Она чувствовала грубую ткань его брюк, холодную пряжку ремня и пуговицы пиджака, которые при каждом движении впивались в её поясницу. Эта разница — её абсолютной, беззащитной наготы и его застегнутой наглухо брони — сводила её с ума. Внутри неё всё горело, она выгибалась навстречу его ритму, пытаясь достать до него, пробить эту стену льда. Она кусала губы, чтобы не закричать, и её прерывистое, жаркое дыхание оставляло мутные пятна на полированном дереве прямо под её лицом.А Максим... он был где то не здесь. Его тело работало в такт смеху Олега за стеной, мышцы на спине перекатывались под тонким хлопком сорочки, но мысли замерли в той самой точке, где асфальт чертит трассеры разметки. Он смотрел в окно на шпиль высотки и видел там не архитектуру, а черную дыру в зените. Он чувствовал её жар, её влажность, слышал, как скрипят под её телом бумаги, но это было лишь физикой трения. Он кончил с глухим, утробным рычанием, прижимая её голову к столу так сильно, что у Элеоноры потемнело в глазах. Он отстранился, Элеонора несколько секунд не могла пошевелиться. Она лежала на столе среди смятых документов, чувствуя, как внутри остывает его пульсация и как медленно возвращается гул мегаполиса за окном. Опустошение накрыло кабинет, как тяжелый, пыльный занавес.Максим отошел к бару, налил себе ледяной воды и выпил её залпом, даже не взглянув на женщину. Он поправил манжеты сорочки, проверил узел галстука. Он был всё так же безупречен, словно и не выходил из образа топ-менеджера.Элеонора медленно поднялась. Её тело ныло, на груди отпечатался острый край папки. Она подошла к его столу, взяла пачку салфеток из дорогой кожаной подставки и с каким почти автоматическим спокойствием начала вытирать бедра. Каждое её движение — наклон, взмах рукой, то, как она брезгливо отбросила использованную бумагу в корзину, — было пропитано осознанием краха. Она вытерлась досуха, стараясь не смотреть на Максима, который теперь казался ей холодным изваянием из стали.Она начала одеваться. Юбка, жакет, туфли на шпильках... Через пять минут перед ним снова стояла «золотой стандарт» компании, безупречная секретарша и верная жена Олега.— У тебя на сорочке пятно, Макс, — тихо сказала она, поправляя волосы перед зеркалом у двери. — Застегни пиджак. Олег ждет тебя в переговорной . У нас сегодня важный вечер.Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Максим остался один. Он посмотрел на стол, где среди смятых бумаг лежала забытая Элеонорой шпилька. Ему стало физически тошно.

Глава 10

Вечер стекал по стеклам витрин мутной, мазутной жижей. Максим не поехал домой. Мысль о стерильной тишине квартиры, где каждый предмет мебели кричал о его упорядоченном одиночестве, вызывала физическую тошноту. Он бросил свой мерседес на платной парковке где-то в районе Бауманской — в месте, где лоск Сити сменялся облупленной кирпичной кладкой старых заводов и дешевым неоном сомнительных заведений.Он шел пешком, подставив лицо острому октябрьскому ветру, надеясь, что холод выветрит из пор запах Элеоноры. Ноги сами привели его в подвальный бар. Внутри пахло пережаренным хмелем, сыростью и прелой кожей широких черных диванов. Полумрак, низкие своды, тяжелые дубовые столы — это заведение не было местом гламурных вечеринок с смокингами и жемчужными платьями. Максим сел у края стойки, заказав двойной бурбон без льда. Ему хотелось огня в горле, чтобы заглушить гул в голове.— Эй, шеф, подвинься, нас тут целая много! — звонкий, уверенный голос разрезал гул бара.Максим неторопливо повернул голову. На места у стойки бара ввалилась компания — те самые «хозяева жизни», которых Москва плодит в избытке. Парни в кашемировых худи, девчонки с лицами, отшлифованными фильтрами Инстаграма. Они выглядели здесь как тропические птицы в угольной шахте — слишком яркие, слишком шумные, рыщущие по злачным местам в поисках «настоящего» драйва.В центре компании выделялся один, самый шумный. Он сбросил на свободный стул дорогое пальто, оставшись в тонком джемпере, который подчеркивал его атлетичную, холеную фигуру. У него было лицо античного бога, испорченного бесконечным «можно». — Бармен, всем по шоту! За мой счет! — парень сверкнул идеально белыми зубами. — Тяжелый день, мужик? Бывает.Максим промолчал, рассматривая свой стакан. Незнакомца несло. Адреналин дня и пара коктейлей в предыдущем месте развязали ему язык. Он обернулся к своим друзьям, сверкая глазами.— Слушайте, пацаны, я сегодня на репетиции чуть не сдох. Эта Ника— это просто атомная станция. Она сегодня так «Чайку» дала, что у Маэстро челюсть упала.— Опять твоя Ника? — лениво отозвалась одна из девчонок, прикуривая тонкую сигарету. — Ты носишься с ней как с писаной торбой. Обычная рыжая девчонка из провинции.— Не обычная, — парень хищно улыбнулся. — В ней есть сок, понимаете? Дикая. Она как необъезженная кобылица. Но я её дожму. Сегодня на прогоне я её почти сломал. Еще пара дней — и я натяну её так, что она забудет про своего Станиславского. Поедем к предкам в дом, там вино, камин... Я уже чувствую, как она будет дрожать под моими руками.Максим замер. Стакан с бурбоном застыл в паре сантиметров от губ.— Тём, хорош хвастаться, — хохотнул один из друзей, хлопая парня по плечу. — Артем, ты её уже полгода дожимаешь, а она всё никак.— В этот раз дожму, — Артем самодовольно прищурился. — Она уже течёт . Я вижу, как она на меня смотрит.Незнакомец продолжал, размахивая руками, описывая её жесты, её худющие рёбра, которые так соблазнительно проступали под коротким топом, когда она тянулась за чем-то, её рыжие волосы, вечно рассыпанные по плечам. Он говорил о ней как о дорогом призе, который он вот-вот заберет.Внутри Максима что-то коротнуло. Описание было слишком точным. Слишком живым. Перед глазами всплыла Вероника — светлая, пахнущая мимозой. И этот лощеный парень рядом, смакующий детали её тела между глотками текилы. Максим понял: речь о Ней. — Тебе тоже нравятся рыжие студентки, мужик? — Артем почувствовал на себе взгляд Максима и обернулся, вызывающе приподняв бровь.Максим медленно поставил стакан на стойку. В нем проснулось холодное, расчетливое любопытство хищника, который вышел на охоту. Он чуть развернулся на стуле, сокращая дистанцию, и его лицо тронула едва заметная, вежливая улыбка.— Знаешь, — тихо сказал Максим, и его голос прозвучал удивительно спокойно. — Кажется, да. Нравятся. Расскажи подробнее... Ты сказал, она из провинции ? И что там за история с ГИТИСом? Похоже, она действительно особенная, раз ты так о ней говоришь.Артем, польщенный вниманием солидного, дорого одетого мужчины, расплылся в улыбке. Он потянулся за новым шотом, готовый выложить все детали своих похождений случайному собутыльнику, не замечая, как взгляд Максима стал прозрачным и твердым, словно лед.Артем окончательно захмелел, его лощеная маска сползла, обнажая сытое, самодовольное лицо жеребца, дорвавшегося до сочного пастбища. Он хлопнул по стойке ладонью, и лед в стаканах испуганно звякнул.— Короче, мужик, слушай сюда, — Артем обдал Максима густым перегаром текилы, вваливаясь в его личное пространство. — Эти рыжие — они только с виду недотроги. В подсобке за сценой, неделю назад... там темно было, пылища, хлам всякий старый. Я её к стене прижал, думал — ломаться будет. А она дышит мне в ухо, как загнанная. Я ей топ этот дебильный через голову рванул — лифчика нет, соски торчком, твердые. Максим сидел неподвижно, его пальцы, сжимавшие стакан, побелели, превратившись в костяные тиски.— Я её развернул к стеллажам, — Артем хохотнул, в глазах зажегся мутный, скотский азарт. — Нагнул раком, мордой в пыльные занавески. Говорю: Стой так,не дергайся! И что ты думаешь? Стоит! Она сама джинсы стянула до колен, попку ко мне оттопырила, выгнулась вся, как кошка течная. Я ей трусы в сторону оттянул, пальцами залез — а там мокро, течет всё, хлюпает. Она стонет, в кулису вцепилась, когтями ткань рвет. Я уже штаны спустил, пристроился сзади, за бедра её схватил — кожа горячая, мокрая... Она сама назад подается, просит: «Тёма, давай...»Внутри Максима что-то с хрустом лопнуло. Образ светлой девочки с яблоком, пахнущей мимозой, в одну секунду был залит этой липкой, кабацкой грязью. Он видел это: её худющюю, беззащитную наготу в пыльной темноте и этого щенка, который «нагибал» её среди театрального хлама.— Я уже почти вошел — Артем зло сплюнул, размахивая руками. — И тут, сука, Маэстро в дверь ломится! Она подпрыгнула, заметалась, шмотки свои в кучу собирает, вся красная, волосы дыбом... Если бы не этот старый хрен, я бы её там прямо в пыли и вывернул наизнанку. Она бы только спасибо сказала. Податливая, как пластилин, мужик. Любит, когда её жестко, я ж чувствую.Артем снова загоготал, оборачиваясь к своим:— Слышь, пацаны, наша «Чайка»-то — та еще шлюшка в темноте, оказывается!Максим медленно поставил стакан. Бурбон внутри него больше не грел — он жег, как кислота. Всё его офисное опустошение, вся его стерильность сорок второго этажа вдруг показались ему раем по сравнению с этим грязным подвалом. Он посмотрел на Артема — на этот «золотой стандарт» юности, который только что сожрал его надежду на что-то чистое.— Понял тебя, Артём, — Максим поднялся, и его голос был таким тихим, что компания инстинктивно притихла. — Значит, податливая..Он вышел из бара, и мартовский воздух ударил в лицо не свежестью, а запахом сырого железа и гнили. В голове гудело от бурбона и этой липкой, кабацкой исповеди. Артем остался там, за дверью, гогоча и размахивая руками, а Максим нес в себе его слова, как осколки грязного стекла. «Нагнул... сама джинсы стянула... податливая».Он шел к парковке, почти не видя дороги. Мерседес ждал его под тусклым фонарем, белый и холодный, как надгробие. Максим сел за руль, но не завел мотор. Он смотрел на свои руки на кожаной оплетке и чувствовал, как его тошнит. Тошнит от Элеоноры на офисном столе, от этого лощеного щенка в баре, но больше всего — от собственного отражения в зеркале заднего вида.Он рванул с места, впечатывая педаль в пол. Город проносился мимо серыми полосами. Ему хотелось сбить этот ритм, сломать эти трассеры разметки. Он злился на Олега за его тупую преданность, на Элю за её холодный расчет, на Веронику — за то, что она позволила этому сопляку даже просто думать о ней в таком тоне.Припарковавшись у дома, он захлопнул дверь машины с такой силой, что сигнализация соседнего авто испуганно взвизгнула. В лифте он смотрел в зеркало и видел чужака — Максим Сергеевич, успешный топ-менеджер, сейчас выглядел как человек, только что вышедший из затяжной драки, в которой он проиграл.В квартире он не стал зажигать свет. Тьма была густой, осязаемой. Он скинул ботинки, швырнул куртку прямо на пол в прихожей. Прошел в спальню, на ходу срывая с себя сорочку — пуговицы разлетались с сухим щелчком, ударяясь о паркет. Максим рухнул на кровать поверх покрывала, не раздеваясь до конца. Голова гудела, в ушах всё еще стоял смех Артема.— Сука... — прохрипел он в подушку.Злость выжигала его изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Он ненавидел этот день, свой офис, ГИТИС и эту рыжую девчонку, которая так легко нарушила его одиночество, чтобы залить его грязью.Сон накрыл его внезапно и тяжело, как упавшая бетонная плита. Это было не забытье, а обморок. Без снов, без образов. Только черная, глухая пустота.