Полная версия
История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы
За теократией следует признать только одно большое достижение. Суровая пуританская организация сопротивлялась давлению Карла II с решимостью и упорством, оказавшим большое влияние на развитие политической свободы в Новом Свете. Это сопротивление содействовало подготовке политической независимости в конце XVIII в. Однако в теократии было и много неприемлемого. Это была гнетущая тирания, преследовавшая квакеров и других. Она была враждебна свободе мысли и слова; ее фанатические настроения содействовали расправам с салемскими ведьмами и колдунами, когда девятнадцать мужчин и женщин было повешено. По мере роста населения и укрепления новых идей возникла сильная либеральная партия для борьбы с консерваторами, которую возглавляли два известных бостонских священника – Инкриз Мэзер и его педантичный сын Коттон. Закат теократии явился отрадным явлением для Америки.
В лице Роджера Уильямса и Анны Хатчинсон Массачусетс дал двух замечательных проповедников религиозной свободы. Уильямс, человек большой эрудиции, получивший образование в Кембриджском университете в Англии, был набожным христианином и решительным противником всей идеи пуританской теократии. Он считал, что церковь должна быть полностью отделена от государства; что заставлять людей ходить в церковь – безумие; что следует допускать инакомыслящих. Защита правительства, по его мнению, должна распространяться на все секты, не нарушающие моральных норм. Массачусетские власти приказали Уильямсу вернуться в Англию. Вместо этого он бежал в Род-Айленд, где собирался создать общество, которое проводило бы в жизнь его принципы. Историческая роль Анны Хатчинсон не имеет такого значения. Она проповедовала учение, похожее на то, что впоследствии, в эпоху Эмерсона, называлось трансцендентализмом. Долг каждого, говорила она, следовать велениям внутреннего сверхъестественного голоса, и не добрые дела и не санктификация – залог спасения человека, а присутствие внутри человека Духа Святого. Она прожила некоторое время в Род-Айленде и погибла в Нью-Йорке во время избиения, учиненного индейцами.
Во всех среднеатлантических колониях терпимость стала общим правилом еще в ранний период их истории. В одном только Нью-Йорке была сделана попытка утвердить англиканскую церковь, но и там эта попытка потерпела полное поражение, так как большинство населения принадлежало к другим религиям. Как писал живший в то время историк Уильям Смит, население стояло за «равную, повсеместную терпимость по отношению к протестантам».
У евреев была своя синагога. В квакерских колониях Пенсильвании и Делавэра приветствовались все религии, и там утвердилось множество мелких, необычных, главным образом немецких сект. Католиков не трогали, и в Филадельфии они открыто служили мессу. В Мэриленде также сосуществовали верования, в прошлом враждовавшие друг с другом. В 1649 г. состоявшее из католиков и протестантов собрание приняло «Закон о терпимости», являющийся одной из важнейших вех на пути к религиозной свободе. Он сурово обходится с нехристианами и сектантами, но предоставляет совершенно одинаковые права протестантам и католикам. В этот мэрилендский Закон о терпимости была вписана фраза глубокого смысла. Его составители заявляли, что веротерпимость – это мудрость, потому что «насилие над совестью в вопросах религии часто приводило к опасным последствиям». Шли десятилетия, и колонисты убеждались в том, что справедливость и благоразумие требуют не мешать другим молиться Богу так, как они хотят.
Глава 2
Наследие колониального периода
Развитие американизмаОбразованию особой американской нации и формированию национального характера, получившему к началу революции довольно определенные очертания, содействовали в колониальный период два фактора. Во-первых, то обстоятельство, что население Америки представляло собой сплав различных этнических групп. Во-вторых – географические условия богатой и незаселенной новой страны, природа которой щедро вознаграждала своими плодами деятельных и мужественных людей. К 1775 г. складывается уже своеобразное американское общество с присущими ему социальными, экономическими и политическими особенностями. В некоторых отношениях это общество было похоже на европейские. Торговцев, людей интеллектуального труда и мастеровых Бостона и Нью-Йорка нелегко было отличить от таких же людей Лондона или Бристоля; но основная масса американцев жила совершенно иной жизнью, чем европейцы.
Процесс заселения Америки привел к тому, что английский язык и общественное устройство английского типа стали повсеместно господствующими, и это придавало стране единство. Ни немцы, ни французские гугеноты, вопреки ожиданиям, не создали отдельных колоний. Вместо этого они смешались с первыми английскими поселенцами и переняли у них язык и взгляды. Голландцы, поселившиеся в долине р. Гудзон, тоже вскоре были «затоплены» английской миграцией. Таким образом, единство языка и политического строя существовало наряду с этнической пестротой населения.
Не следует преувеличивать значения фактора смешения народов в колониальный период, но недооценивать его тоже нельзя. Надо полагать, что к началу революции 75–90 процентов белых колонистов были английской крови. Однако влияние голландцев, немцев, французов и выходцев из других европейских стран было значительным. Первые большие волны эмиграции были английскими; Новая Англия и низменная часть Юга оставались почти исключительно английскими районами. Но в XVIII в., наряду с дальнейшим прибытием англичан, из Европы пришли две другие большие волны эмиграции: немцы и ирландские шотландцы. К началу революции и тех и других в Америке насчитывалось сотни тысяч.
Первой больших размеров достигла иммиграция немцев. В западной части Германии, в особенности в Рейнской области, царили нищета и недовольство. Опустошение, причиненное французскими войсками при Людовике XIV, было ужасно, а за этим последовало систематическое религиозное гонение на лютеран и сектантов других толков. Кроме того, в политическом отношении там была тирания правителей мелких германских княжеств. Когда правительство английской королевы Анны и ее преемников предложило немцам убежище и религиозную свободу под защитой британского флага, они десятками тысяч устремились в Англию и в ее колонии.
В 1683 г. во владения Уильяма Пенна прибыл первый отряд из Крефельда, и г. Джермантаун стал цветущим ремесленным центром. Семьей Риттенгауз была там построена первая в колониях бумажная фабрика; в Джермантауне стали варить пиво и ткать полотно. Но настоящий прилив немцев начался уже после 1700 г. Одни направлялись в долину р. Мохок (Нью-Йорк), другие – в Нью-Брансуик (Нью-Джерси); большинство же селилось в Пенсильвании. Через несколько лет за один только год в Америку приехало несколько тысяч немцев и швейцарцев.
Это переселение достигло столь значительных размеров, что к началу революции, как утверждает Бенджамин Франклин, немцы составляли треть всего населения Пенсильвании. Во многих местах почти не слышно было английской речи, а в 1739 г. в Джермантауне стала выходить газета на немецком языке. Поселения лютеран, моравцев, меннонитов и «объединенных братьев» были разбросаны по всему району. Плавильня железа и стеклянный завод барона Штигеля стали знамениты, равно как и типография Зауэра. Большинство немцев были расчетливыми сельскими хозяевами. Их труд превратил известняковый район Пенсильвании в огромную житницу.
Немцы неохотно становились пионерами, предпочитая приобретать землю в уже заселенной местности, защищенной и частично освоенной. Они тщательно расчищали землю; сооружали большие амбары еще до того, как были устроены их дома; заборы строили крепкие и высокие, а скот их был упитанным и чистым. Жили они экономно и продавали из своих продуктов все, что могли. Женщины работали в поле, что не мешало им иметь большие семьи.
Более агрессивные по характеру шотландские выходцы из Ирландии составили основное ядро пионеров в Пенсильвании, долине Шенандоа и в верхней части Каролины. Как и немцы, они бежали в Америку от гнета. В Ирландии они испытали притеснения со стороны англиканской церкви, а английские законы, направленные против ирландских мануфактур, разорили их ткацкую промышленность. Приезжали они целыми кораблями, и настроения их были резко антианглийскими. В сущности, эти переселенцы скорее были ирландцами, чем шотландцами. В большинстве своем они были из тех пресвитериан, которые в XVII в. эмигрировали из Шотландии в провинцию Ольстер и которым пресвитерианская церковь привила понимание демократических принципов. Некоторые из них поселились в Нью-Гэмпшире, другие в округах Ольстера и Оринджа колонии Нью-Йорк; но главным их убежищем стала Пенсильвания и долины, уходящие на юг – в Вирджинию и в Каролину. Устремляясь в дикие местности, они жили охотой, расчищали землю, строили бревенчатые хижины и создавали в лесах первые примитивные фермы. Эти «отважные и неимущие иноземцы», как их назвал один пенсильванский чиновник, нетерпимо относились к ограничениям и к издольщине, которую они должны были платить Пеннам и другим землевладельцам. Они ненавидели индейцев и постоянно вступали с ними в конфликты. Их стяжательство вполне соответствовало старой поговорке о том, что они не только цеплялись за традиции Дня субботнего, но и за все остальное, что можно было прибрать к рукам. Из них вышли, однако, замечательные пионеры-колонисты. Продвигаясь на юг и на запад, они еще до революции достигли возвышенной части Джорджии и проникли в Кентукки. Они растили большие семьи, проявляли большие способности в политике и умело воевали с индейцами. Постепенно шотландские ирландцы начали играть заметную роль в жизни Америки. Среди них были люди с именами, впоследствии ставшие знаменитыми: Колхуны, Джексоны, Полки, Хьюстоны, Маккинли.
В долине Шенандоа и в других долинах внутри страны вскоре начало происходить слияние ирландских шотландцев, англичан, немцев, голландцев и других в один, общий американский народ. Последняя из основанных колоний – Джорджия – была заселена смешанным населением. В 1732 г. генерал Джеймс Оглторп, при поддержке других англичан-филантропов, получил королевскую хартию, превращавшую эту колонию в убежище для неимущих должников и других несчастных и в форпост против испанской и индейской угроз. Эти попечители привезли в Джорджию тщательно отобранных англичан, большую группу немецких протестантов и ряд шотландцев-горцев. Рабство вначале было запрещено. Все вероисповедания, кроме католического, пользовались поощрением, и в одной и той же колонии члены англиканской церкви, пресвитериане, анабаптисты, лютеране и иудеи молились Богу, каждый по-своему. Англиканская церковь в Саванне прославилась тем, что там проповедовали два знаменитых священника – Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.
Другие группы иммигрантов неанглийского происхождения численно уступали немцам и ирландским шотландцам. Тем не менее они тоже имели определенное значение в американской истории. После отмены Нантского эдикта сотни, а может быть, и тысячи французских гугенотов переехали в британские колонии. Имена Лоране и Легарэ в Южной Каролине, Мори в Вирджинии, Дэано и Жэй (Джэй) в Нью-Йорке, Ревэр (Ревир) и Фанёй в Массачусетсе свидетельствуют о том, как они распылились на новом континенте. Вместе с немцами прибыло небольшое число швейцарцев; вдоль берегов р. Делавэр поселилось значительное число шведов и финнов; появились и небольшие группы итальянцев и португальских евреев, осевших преимущественно в городах. Названия некоторых городов, как, например, Рад-нор и Брин-Мор в Пенсильвании и Уэлш-Нек в Южной Каролине, служат напоминанием о том, что валлийцы также внесли свой вклад в формирование американского народа. Таким образом, совершенно очевидно, что даже в колониальный период Америка представляла собой нечто вроде этнического «плавильного котла».
Вторым важным фактором формирования особой американской нации была сама страна и, в особенности, ее так называемая «граница». Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса, за которой тянулись дремучие леса. Трудно поверить, насколько неопытны были первые поселенцы. Пилигримы искали приправ в плимутских чащах и воображали, что те дикие звери, о которых они слышали, – это, быть может, львы; некоторым джеймстаунским денди казалось, что там можно вести такой же образ жизни, как и в Лондоне. Однако суровая действительность ставила перед поселенцами выбор – приспособиться к суровой, примитивной дикости или погибнуть. В самый ранний период мы находим смелых и выносливых людей – капитана Джона Смита и Майлза Стэндиша, которым в более позднее время соответствуют другие герои: Роберт Роджерс, Даниэль Бун и Кит Карсон. От индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу на удобренной почве, варить саккоташ[4], строить челноки из коры и делать лыжи, охотиться на дичь, дубить оленью кожу, обрабатывать дерево. В силу необходимости пионер становился охотником, фермером, воином. Возникло новое сельское хозяйство, новая архитектура, новые способы ведения домашнего хозяйства. Не прошло и десяти лет, как у некоторых людей в Новом Свете было уже мало общего с прежними соседями, оставленными в Англии, а у их детей с ними было еще меньше. Тут выработалось более суровое, практичное и простое отношение к жизни. Примерно к 1700 г. «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов рек, в 1765 г. – до Аллеган, а к началу революции она отошла за горы. Одно поколение за другим вырастало под условием пограничной жизни, оказавшейся горнилом новой породы людей.
В социальном отношении на границе преобладало равенство; в сущности, оно было господствующим явлением всюду, за исключением нескольких больших городов. Сахарной глазури на американской действительности не было. Английские «временно обязанные слуги», в течение пяти лет отрабатывавшие стоимость своего проезда; выпущенные из тюрем нищие должники; бежавшие из опустошенного Палатината немцы; изгнанные английскими меркантильными законами ирландские шотландцы – ни у кого из них ничего не было, и имущество приобреталось ими путем упорного труда. Будучи «плебеями», они относились враждебно к аристократам, получившим крупные земельные наделы или разбогатевшим на торговле и спекуляциях. И все-таки, какими бы бедными они ни были, поселенцы, в общем, чувствовали, что Америка открывает перед ними такие возможности, дает им такую независимость, каких в Европе они не знали. Это чувство рождалось при виде пространств без конца и края, при сознании неисчерпаемости природных богатств страны. Сен-Жан Кревкёр, французский аристократ, прибывший в американские колонии примерно в 1759 г., писал, что «состоятельные люди остаются в Европе, – эмигрируют только люди среднего достатка и бедные», – и добавлял: «Всё способствует их перерождению: новые законы, новый образ жизни, новая социальная система. Здесь они становятся людьми». Очень красноречиво Сен-Жан Кревкёр описал зарождение американизма, основанного на свободной деятельности в стране огромных природных богатств:
«Впервые прибывший в Америку европеец кажется ограниченным в своих намерениях, равно как и в своих взглядах; но очень скоро он сменяет масштаб свой. Едва вдохнув наш воздух, он строит новые планы и пускается в предприятия, о которых и не помышлял в своей стране, где изобилие общества ограничивает множество полезных мыслей и часто уничтожает самые похвальные начинания прежде, чем они созреют… Ему кажется, что он воскресает, что до сих пор он не жил, а просто существовал; теперь он чувствует себя человеком, потому что с ним обращаются, как с человеком; в своей стране он был слишком ничтожным и остался не замеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Судите, какая перемена должна произойти в уме и мыслях этого человека! Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость; он ликует от избытка чувств и от первого ощущения гордости, он окрылен новыми мыслями. В этом заключается отличительная черта американца!»
Тем не менее вплоть до 1750 г., а то и позже, мало кто из колонистов по-настоящему сознавал свою принадлежность к новой нации. Поселенцы считали себя в первую очередь лояльными британскими подданными и только потом – вирджинцами, ньюйоркцами или родайлендцами. К 1750 г. вдоль всей приатлантической полосы, от канадских елей долины р. Андроскоджин до пальм долины р. Сент-Джонс, насчитывалось тринадцать колоний, с почти полуторамиллионным населением. Каждая колония имела свои особенности, и распределялись они на четыре довольно определенные группы.
Первая из них – Новая Англия, скалистый район небольших, хорошо содержавшихся ферм, лесного хозяйства и многочисленных видов труда, связанного с морем: судостроение, подобное тому, какое Лонгфелло описал в «Постройке корабля»; ловля трески, о которой рассказано Киплингом в «Отважных капитанах», и морская торговля, вроде той, о которой говорится в книге Р.X. Дэна «Два года у мачты». Вторая группа – Среднеатлантические колонии, где наряду с мелкими фермерами находились и большие поместья, довольно много мелких мануфактур и значительные морские торговые предприятия в Нью-Йорке и Филадельфии. Третья группа состояла из колоний Юга, характерной, но отнюдь не главной особенностью которых были крупные плантации, где невольники-негры выращивали индиго, рис и табак. Наконец, наиболее «американская» группа – это великая «пограничная» полоса, Хинтерланд, тянувшийся от Мэна до Джорджии. Там охотники-пионеры, отважные обитатели бревенчатых хижин и небольшая часть наиболее выносливых фермеров непрестанно продвигались вглубь страны. Хинтерланд был более или менее однородным как на севере, так и на юге. В Западном Массачусетсе, в Западной Пенсильвании, как и в Западной Каролине, появились люди особой закалки: изобретательные, равнодушные к книжным наукам, нетерпимые к ограничениям, обладавшие непоколебимым оптимизмом.
Колонии Новой АнглииУ прибрежных поселений Новой Англии была поразительная способность к экспансии. Мы уже видели, как одна группа колонистов из Массачусетса основала Род-Айленд, а другая – впоследствии объединившиеся колонии Коннектикут и Нью-Хейвен. Третья группа пуритан ушла на север, в Мэн и Нью-Гэмпшир, в район, на который первоначально претендовали непуритане, и стала там господствующим элементом. К 1650 г. Массачусетс установил политический контроль над поселениями Нью-Гэмпшира и Мэна, но к концу XVII в. Нью-Гэмпшир превратился в обособленную королевскую провинцию. Эта способность к экспансии переходила из поколения в поколение, и потомки пуритан, как одна волна за другой, шли на запад до тех пор, пока не вышли на побережье Тихого океана.
На протяжении всего колониального периода население Новой Англии было на редкость однородным: к началу революции ее население в 700 тысяч жителей состояло почти исключительно из людей английской крови, связанных общностью языка, обхождения, веры и образа мысли. Лишь одна маленькая колония – Род-Айленд – несколько отличалась от других из-за наличия политических радикалов и инакомыслящих церковных групп. Янки, в основном, происходили от исключительно крепкой, независимой и умной породы англичан и горделиво считали своих предков, по выражению одного из руководителей, «отборными семенами, предназначенными для целинных земель». Землепашцы и рыболовы хорошо зарабатывали; купцы, судовладельцы и мелкие мануфактуристы нередко делали себе состояние. Во внешней торговле одного Бостона к 1770 г. принимало участие шестьсот судов. Благодаря значительному объему экспорта рыбы в Европу и в Вест-Индию доход с рыболовного промысла в Массачусетсе составлял ежегодно сумму, равную 1 миллиону 250 тысячам долларов. Недаром треска стала эмблемой Массачусетса. Большинство хозяйств Новой Англии сами изготовляли все, что требовалось для жизни: ткани, обувь, мебель, – все было домашнего производства, а питались поселенцы тем, что выращивали на своей земле. Янки отличались трудолюбием, расчетливостью, настойчивой предприимчивостью и фанатичной набожностью. Пусть в других частях страны их и недолюбливали, они пользовались всеобщим уважением.
Церковь и школы занимали в Новой Англии особо почетное место. В каждой пуританской общине к священнику относились не только как к духовному наставнику, но и как к руководителю интеллектуальной жизни. К тому же в его доме происходила значительная часть общественной жизни паствы. Духовенство состояло из людей энергичных, настойчивых, образованных; они обладали качествами, необходимыми для занятия руководящего положения в общине. Прихожане перед ними трепетали. Священники с удовольствием проповедовали возмездие за грехи, и описания мучений грешников в аду, которые дал Джонатан Эдвардс, были всем известны; Джон Коттон утверждал, что каждую ночь перед сном любил «услаждать уста» выдержками из писаний сурового Кальвина. От духовенства требовалось, чтобы оно состояло из людей властных, прямолинейных и образованных; у них были большие познания в богословии и в древних языках. Президенту Гарварда Чонси по утрам вслух читали Ветхий Завет на древнееврейском языке, а днем – Новый Завет на древнегреческом, причем он комментировал их по-латыни. То же самое могли делать и многие другие священники. Что касается образования населения, то о нем позаботились довольно рано. В 1636 г. был основан Гарвардский колледж. В тех же 30-х гг. XVII в. во многих местах были созданы и начальные школы. Еще в самом начале истории Массачусетса законодательное собрание потребовало, чтобы каждый город, где жило по крайней мере пятьдесят семей, содержал школу на свои средства.
Существовавшая вначале строгость жизненного уклада в Новой Англии со временем стала смягчаться. Перевозные промыслы и торговля содействовали не только росту благосостояния, но и появлению новых идей. Число юристов, врачей и людей других профессий стало весьма значительным. Сначала в Массачусетсе и в Коннектикуте чрезвычайно строго соблюдался День субботний – от шести часов вечера в субботу до захода солнца в воскресенье. В это время нельзя было путешествовать, таверны были закрыты, игры запрещены; даже разговор на улице нескольких человек мог повлечь за собой арест. Но вот стали проникать новые моды, например парики, а последователи англиканской церкви привезли с собой обычай весело справлять Рождество, и постепенно в жизни общества открыто стали признаваться занятие политикой, деньги, любовь и увеселения.
Ярчайшим документом, свидетельствующим об этом переходе от старого порядка в Массачусетсе к новому, являются записи Сэмюэля Сьюэлла, окончившего Гарвард в 1671 г. Тремя годами позже он начал делать записи в дневнике, доведенном до 1729 г. Этот мрачно-старорежимный пуританин, ставший верховным судьей, любил выпить бокал мадеры, любил прокатиться в своем экипаже, но питал отвращение к любому новшеству. При чтении трех томов его записей перед нами появляются картины, одна другой разнообразнее. Мы видим Бостон, каким он был тогда, – плотно застроенный городок на узком перешейке с тремя холмами, со шпилями церквей, с крепостью, с переполненным кораблями портом. Мы слышим сторожа, выкрикивающего время, и городского глашатая, совершающего свой обход. Мы чувствуем охватившее город волнение при вести о появлении на побережье пиратов или о том, что граф де Фронтенак с войском, состоящим из французов и индейцев, собирается в поход на Новую Англию. Мы – свидетели погони горожан за заблудившимися коровами, погони, которая, как пишет Сьюэлл, велась «от одного конца города до другого». Перед нашим взором бостонцы собираются для обсуждения новых назначений в совет и стекаются на свое излюбленное развлечение – похороны. Когда гавань вплоть до о. Касл покрыта сплошным льдом, мы дрожим от холода вместе с бедными прихожанами и слышим, как «с печальным стуком на подносы падает» твердо замерзший разломанный святой хлеб. В городе – эпидемия оспы. Рождаемость высокая, ибо каждая добродетельная жена – «Лоза Плодовитая», но детская смертность почти не уступает рождаемости. Мы видим, как на поляне в центре города празднуется день военного обучения; ребята Старинной и Почетной артиллерии и других рот браво выглядят в мундирах. Стрельба, оживление, дамы и кавалеры закусывают в разбитых на траве палатках. Мы испытываем враждебное отношение к «красным камзолам»[5]и к ужасу своему узнаем, что королевский губернатор дал в своем дворце бал, затянувшийся до трех часов утра. Мы присоединяемся к толпе, устремившейся на Брайтон-Хилл, и присутствуем при повешении злодеев. Мы видим, как полисмены разгоняют играющих в кегли на Бикон-Хилл, прозванном нетерпимыми пуританами «холмом проституции». А вот и сам бдительный судья Сьюэлл в субботу вечером едет по Чарльзтауну или Бостону и приказывает закрывать ставни лавок. Но мало-помалу мы видим, как старая пуританская строгость уступает место новой эпохе.
В бережливой и упорядоченной Новой Англии преступность и нищенство были явлением более редким, чем в других колониях. Временно обязанных слуг сначала совсем не было, но в XVIII в. их стало уже довольно много. Однако временно обязанным слугам и другим рабочим сравнительно легко было добиться вольного положения, и рабовладение шло на убыль. Система городского управления, при которой все общественные дела решались на городских собраниях людей, имевших право голоса, вселяла уверенность в себе. В Бостоне, Нью-Хейвене и других крупных центрах появилась своя многочисленная аристократия, жившая в красивых домах, имевшая свои гербы и фамильное серебро. Там существовало настоящее и четкое классовое разграничение, и все-таки нигде на земном шаре простой народ не испытывал большего чувства собственного достоинства, чем в Новой Англии.