Тьма Египетская

В квартире повисла тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием и бульканьем в раковине. Плейлист в Winamp'е доигрывал свою беспечную мелодию, звучащую теперь зловещим саундтреком к отравлению. Четыре тела лежали без движения, а на старом диване в комнате мирно посапывали двое других, не подозревающих, что их уже никто не разбудит…

Глава 2

Дмитрий приходил в сознание волнами, каждая – с новой порцией боли. В голове пульсировало, будто в виски вбили ржавые гвозди. Мир вертелся с такой силой, что даже с закрытыми глазами его выворачивало. Подкатила тошнота – невыносимая, из самой глубины горящих внутренностей. Грудь свело спазмом, глаза залипли, в ушах стоял оглушительный гул, заглушавший всё.

Еле перевернулся на бок – и его снова вырвало. Пусто, сухо, болезненно. Потом почувствовал прикосновения. Мягкие, но уверенные. Чьи-то руки легли ему на спину, а другие бережно взяли за подбородок, приподняв голову. Изо рта полилась жидкая, горькая до слёз рвота – одна желчь и судороги. Это длилось вечность.

Потом его уложили на что-то мягкое – не матрас, а грубую ткань, набитую чем-то упругим, вроде сухой травы. Снова приподняли голову, аккуратно разжали челюсти и начали вливать в рот тёплую, пахнущую чем-то пряным и чуть сладковатую жидкость. Запах был чужим – не чай, не трава, что-то густое. Сделал несколько глотков – и снова спазм, снова рвота. Руки снова мягко повернули его на бок, поддерживая. Рвало уже почти нечем, только сухими, мучительными толчками.

Потом ему протерли рот и подбородок куском грубой, но мягкой ткани. Уложили, и снова к губам поднесли тот же сосуд. На этот раз тошнота отступила, оставив после себя ледяную пустоту в желудке и дрожь во всём теле. Голову бережно положили на нечто, напоминающее низкую подушку – плоскую, твёрдую, но не неудобную.

Дмитрий еле разлепил веки. Мир плыл перед глазами, расплывался в мутных пятнах. Попробовал приоткрыть один глаз совсем чуть-чуть, сквозь щель ресниц.

В полумраке, освещённом колеблющимся, тусклым светом, над ним склонилась расплывчатая фигура. Женская? Он не мог разобрать. Она держала в руках не стакан, а что-то вроде небольшой чаши из тёмного материала – глины или дерева. Рядом виднелись ещё несколько неясных силуэтов, тихо перешёптывающихся.

Сознание снова начало уплывать, как песок сквозь пальцы. Последнее, что он успел услышать, – тихий, мелодичный, явно женский голос. Слова были неразборчивы, звучали странно, певуче и совершенно непонятно. Ни одного знакомого слова. Ничего.

«Куда я попал… и что они мне влили…» – успела мелькнуть последняя смутная мысль, прежде чем тьма накрыла его снова, уже не такая беспросветная, но не менее пугающая своей неизвестностью.

Сознание вернулось, принеся с собой не адскую пульсацию, а тупую, ноющую боль в висках и во всём теле, словно его хорошенько отбили дубинами. Дмитрий открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, дав зрению сфокусироваться. Потом медленно перевёл взгляд на стену прямо перед собой.

Она была светлой, цвета слоновой кости или тёплого песка, и покрыта не просто краской. Это была фактурная штукатурка, а по ней шёл чёткий, геометрический орнамент – синие и охристые полосы, стилизованные лотосы, волны. Что-то между арабской вязью и китайскими иероглифами, но не то и не другое. Слишком правильное, слишком ритмичное.

«Отравился палёной водярой, – первая связная мысль прорезала туман. – Санька козёл. Притащил какую-то хуйню. Нафига я его ваще позвал… Лучше бы по домам разошлись. Чуть не помер… Как там пацаны? Писец… От родаков прилетит. Из хаты обратно в квартиру к родокам отправят, ещё и мозг будут выносить год…»

Он заставил себя оторваться от стены и медленно, с трудом повернул голову, оглядевшись. Мысли о вчерашнем мгновенно умерли, сменившись леденящим, тошнотворным недоумением.

Это была не больница. И уж точно не его квартира.

Он лежал в просторной комнате с высоким потолком, поддерживаемым двумя стройными, расписными колоннами из тёмного дерева. Свет лился откуда-то сверху – через высокие, узкие окна под потолком, затянутые тончайшей тканью, смягчавшей ослепительный утренний свет. Воздух был прохладным, сухим и пахнул кедром, ладаном и чем-то чуть сладким, вроде мёда.

Сама кровать была не просто кроватью. Вместо матраса – пружинящий, толстый тюфяк, набитый, судя по ощущениям, шерстью или пухом, застеленный тончайшим, почти невесомым льняным полотном. Он был накрыт до пояса лёгким, белым покрывалом, по краю которого шла та же сине-охристая вышивка, что и на стене – бегущие волны и цветы.

«Чё это за больница такая? Старая советская палата? В больницах лежал – ничего такого не видел… Где врачи? Медсёстры? Надо позвать…»

Инстинктивно он попытался крикнуть: «Эй!»

Но из горла вырвался только хриплый, беззвучный выдох. В горле стоял ком, а грудь при попытке вдохнуть глубже и говорить сжала тупая боль. Он посмотрел вниз и увидел, что его грудь плотно перевязана широкими полосами грубоватого, но чистого белого полотна – не советским бинтом, а чем-то вроде льняных лент. Правая рука, лежавшая поверх покрывала, тоже была в таких же перевязках от локтя до ладони и ныла глухой, ноющей болью – не как при переломе, а скорее как после сильнейшего ожога или глубоких царапин.

Тишина в комнате была абсолютной, если не считать далёкого, едва слышного жужжания – может, насекомых, а может, жизни за стенами этого странного, слишком красивого для больницы места. Дмитрий замер, пытаясь осмыслить увиденное. Ни мониторов, ни тумбочки, ни запаха лекарств. Только эти колонны, росписи, странная кровать и тишина, давящая своей нереальностью. И эта боль… не похожая на похмелье. Похожая на то, как будто его драли когтями.

На его хриплый выдох из глубины комнаты, словно из воздуха, появилась фигура. Это была молодая девушка, почти девочка, лет шестнадцати. Её тёмные волосы были гладко убраны в простую, но изящную прическу, а лицо, с миндалевидными глазами, подчеркнутыми тонкими линиями сурьмы, было сосредоточенно-спокойным. На ней было простое, но чистое платье из тонкого белого льна, доходившее до икр, на шее – скромное ожерелье из фаянсовых бусин в форме скарабеев. Она двигалась бесшумно, босыми ногами по прохладному полу.

Подойдя к ложу, она тихо полусклонила голову, сложив руки у груди, и проговорила мелодичным, но чуждым голосом:

– Иб, ун-нехем? (Господин, ты пробуждаешься?)

Дмитрий уставился на неё, пытаясь разобрать хоть что-то знакомое в этих звуках. Ничего. Полная абракадабра. Он попытался открыть рот, спросить: «Где я? Ты кто?» – но в груди всё сжалось острой болью, выжав лишь беззвучный стон и заставив его скривиться.

Девушка, не меняя выражения лица, мягко повернулась и быстрым, скользящим шагом направилась к высокому полукруглому арочному проёму в стене, занавешенному тяжёлой тканью густого, как кровь, красного цвета с вытканными золотыми узорами. Она на мгновение скрылась за ней, и он услышал её голос, снова заговоривший на том же непонятном языке, чуть громче и быстрее. Затем она так же бесшумно вернулась, вновь заняв место у кровати, и приняла смиренную позу, склонив голову и опустив взгляд.

«Чё за фигня… Я ваще ничего не понимаю. Сплю что ли? Глюки от водяры… Белочка на подходе…»

Но ощущения были слишком реальными. Боль, сухость. Во рту будто насыпали песка, горло кололо при каждом движении. Он снова попытался издать звук, но получился лишь хрип. Тогда, отчаявшись, Дмитрий поднял здоровую левую руку. Сначала он указал пальцем на свой рот, широко его открыв. Потом он сжал ладонь, изобразив, будто держит стакан, и поднёс её ко рту, делая вид, что пьёт, жадно глотая воздух.

Девушка мгновенно поняла. Она повернулась к невысокому столику из тёмного, полированного дерева на изогнутых ножках. На нём стояли странные сосуды: глиняный кувшин с узким горлышком, несколько небольших чаш из того же тёмного материала и один – блестящий, металлический, желтоватого оттенка (медь или бронза?), по форме напоминающий широкий, неглубокий кубок. Именно его она и взяла.

Она вернулась, осторожно поднесла прохладный металл к его губам. Дмитрий жадно, с хрипом, начал пить. Жидкость была тёплой, пахла травами – мятой, чем-то горьковатым и одновременно сладковатым, как мёд или финиковый сироп. На вкус – травяной чай с непонятными добавками. Он пил, торопясь, иногда давясь и пуская пузыри обратно в кубок, не в силах контролировать жадные глотки.

Сделав несколько больших глотков, он почувствовал, как обжигающая влага ударила в опустошённый желудок, а в груди отозвалась новая волна тупой, разлитой боли. Он закашлялся, отстранился от кубка и откинулся на низкую, твёрдую подушку, выбитый из сил этим простым действием. Жидкость принесла облегчение горлу, но мир от этого не стал понятнее. Он лишь теперь разглядел, что на запястье девушки, подающей ему питьё, тонко звенят браслеты из синих фаянсовых бусин. И в её глазах, полных почтительного внимания, не было ни капли знакомого ему выражения – ни медсестринской деловитости, ни человеческого любопытства. Только тихое, безличное служение. Это пугало больше всего.

Дмитрий решил сдаться. Сопротивляться бессмысленно. Он отключил попытки понять и просто уставился в стену. Его взгляд ухватился за геометрический орнамент – синие полосы на охристом фоне. Он начал механически считать вертикальные черточки в одном узоре. Получилось семь. Потом начал складывать их с горизонтальными. Потом пересчитал с другого конца комнаты – получилось восемь. Не сходится. Значит, ошибся. Начать заново. Семь… плюс четыре… И снова. Счёт стал якорем, единственной точкой опоры в этом тошнотворно-красивом бреде. Так прошло несколько минут, пока его не прервали шаги.

В комнату зашли трое мужчин.

Первый, лет тридцати-тридцати пяти, был одет с простой, но очевидной роскошью. Его льняной схенти (набедренная повязка) был ослепительно белым и тонкой работы, на груди сверкало массивное ожерелье из золотых пластин и лазуритовых бусин. Его лицо, гладко выбритое, было серьёзным и властным, взгляд – острым и оценивающим. Это был человек, привыкший повелевать.

Второй, лет пятидесяти, облачён был в длинное, простое белое одеяние. Его голова была чисто выбрита, а на шее висело тяжёлое, сложное ожерелье с изображением глаз и символов. Его лицо было аскетичным, а глаза смотрели не на Дмитрия, а сквозь него, будто видя иные миры. От него веяло холодной, отстранённой силой.

Третий, тоже немолодой, лет пятидесяти, но с живыми, внимательными глазами, был одет скромнее. Его схенти был чистым, но без изысков, через плечо была перекинута сумка из грубой ткани. В его манерах читалась практичность и сосредоточенность.

Именно третий быстро, но без суеты, подошёл к ложу. Он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне и произнёс чётким, бархатистым голосом:

– Хери-иб, ун-нехем? Хау джерет? (Благородный господин, ты пробуждаешься? Как твоё состояние?)

Через пару секунд, не услышав ответа и увидев лишь пустой, сосредоточенный на стене взгляд Дмитрия, мужчина мягко коснулся его лба тыльной стороной ладони, проверяя жар. Потом его пальцы, лёгкие и опытные, начали осторожно касаться разных частей тела, сопровождая каждое прикосновение коротким вопросом:

– Им-едж? (Здесь?) – дотронулся до левого плеча.

– Им-едж? – коснулся здоровой руки.

– Им-едж? – мягко надавил на неповреждённые участки груди.

Дмитрий не реагировал, пока те пальцы не коснулись перевязанной груди и особенно правой руки. От прикосновения к повреждённой ткани и воспалённой коже под ней по телу Дмитрия пробежала волна острой, жгучей боли. Он невольно скривился, резко дернувшись.

Мужчина тут же убрал руки, как обжёгшись. Он быстро что-то проговорил, обращаясь сначала к Дмитрию с выражением сожаления на лице, а затем – к двум другим вошедшим. Его речь для Дмитрия была набором звуков, но по интонации было ясно: «Он жив, но слаб. Боль здесь и здесь. Раны заживают, но нужен покой».

Затем приблизился второй мужчина – похожий на жреца из фильмов. Он склонил голову в почтительном, но куда более формальном и глубоком поклоне, чем врач. Его голос, когда он заговорил, был низким, размеренным и казался скорее ритуальным, чем обращённым к живому человеку:

– Ди анх, уджа, сенеб нечеру пер-аа, ирех-ка нехет уас, хери-иб. Мери Амон-Ра уа Асир удеху-ка нехех. (Да будет жизнь, сила, здоровье, дарованное богами и фараоном, благородному господину. Милость Амона-Ра и Осириса защищает тебя всегда.)

Он произносил это, глядя куда-то поверх головы Дмитрия, будто обращаясь к духам в углах комнаты. Затем он сделал короткий, едва уловимый жест рукой в воздухе – что-то вроде благословения или очищения – и отступил на шаг, дав снова подойти врачу и важному господину. Дмитрий лишь тупо наблюдал за этой немой пантомимой, продолжая в уме считать полоски на стене. Восемь плюс пять… тринадцать. Значит, в прошлый раз точно ошибся. Надо пересчитать сначала.

Потом человек, который произнёс эту речь (жрец), подошёл к ложу. Его движение было неспешным, полным достоинства. Он мягко, почти отечески, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Дмитрия, проверяя жар. Потом его пальцы скользнули к затылку, нащупывая что-то под кожей, и надавили чуть сильнее.

Острая, стреляющая боль, будто кто-то ткнул иглой прямо в основание черепа, заставила Дмитрия скривиться и невольно дёрнуться.

Жрец резко убрал руку, словно обжёгшись. Его спокойное, властное лицо внезапно нахмурилось. Он что-то довольно резко, отрывисто спросил у второго человека – того, что с сумкой (врача). Тот потупил взгляд, тихо, почти шёпотом, ответил что-то односложное, а затем быстро, виновато посмотрел на первого, более молодого мужчину.

Лицо первого помрачнело ещё сильнее. Он снова повернулся к Дмитрию, и его следующий вопрос, обращённый уже прямо к нему, прозвучал жёстче, требовательнее. Но в ответ – лишь пустой, уставший взгляд и тишина. Важный мужчина замер на секунду, его брови сошлись, а в глазах мелькнуло что-то сложное: разочарование, досада и, возможно, тень тревоги. Не дожидаясь больше ничего, он с лёгким, холодным поклоном повернулся и вышел из комнаты, его льняной схенти мягко зашуршал по полу.

Человек в белом одеянии (жрец) не ушёл. Он стоял неподвижно, и его долгий, пронизывающий взгляд изучал Дмитрия так, будто пытался прочесть невидимые знаки на его коже или увидеть тень души за глазами. Потом он медленно подошёл ко второму, к врачу, склонился к его уху и начал что-то говорить тихим, размеренным шёпотом, не сводя глаз с лежащего.

Тот внимательно слушал, кивая почти после каждой фразы. Когда жрец закончил и отошёл, врач с новой решимостью подошёл к Дмитрию. Он достал из своей грубой сумки несколько небольших предметов: продолговатые глиняные бутылочки с узкими горлышками. Они были покрыты изящным золотым орнаментом в виде волн и солнц, а вместо пробок их затыкали туго скрученные кусочки тонко выделанной кожи, завязанные шнурком. Выглядело это одновременно примитивно и дорого.

Врач взял со столика пустую чашу. Это была широкая, неглубокая чаша из обожжённой глины с гладким чёрным лощением внутри и геометрическим рисунком снаружи. Он налил в неё из глиняного кувшина чистой, прохладной воды. Затем, с сосредоточенностью алхимика, начал своё таинство: откупорил одну бутылочку, высыпал в воду щепотку зеленовато-серого порошка, который с шипением растворился, окрасив воду в мутный цвет. Из другой он добавил несколько капель густой, тёмной жидкости с резким, терпким запахом, вроде сосновой смолы с мёдом. Всё это он аккуратно размешал маленькой деревянной палочкой.

Затем он снова осторожно приподнял голову Дмитрия и начал вливать ему в рот этот микстур небольшими порциями, давая проглотить каждую.

Дмитрий наблюдал за этим, как за процедурой в другой реальности. Он решил не сопротивляться. «Какая разница, – пронеслось в голове. – Если хотят травить – затравят. Если лечить – ну, ок». Ему было откровенно пофиг. Внутри царила усталая, опустошённая апатия. Он снова перевёл взгляд на стену и продолжил считать полоски в орнаменте, лишь изредка морщась от горьковатого привкуса снадобья. Это было похоже на просмотр документального фильма по телевизору про какие-то древние ритуалы – интересно, чуждо, но не имеет к тебе прямого отношения. Главное – чтобы этот «фильм» поскорее кончился, и можно было снова отключиться.

Вязкий, пряный туман снадобий врача завернул Дмитрия в плотный кокон, из которого он сначала погрузился в глубокую, безвидную дрему, а потом и вовсе провалился в небытие.

Следующее пробуждение было иным. Оно пришло не с рассветом и не с болью, а с тишиной. Глухой, густой, нарушаемой только однообразным, назойливым стрекотом цикад за стенами. Ночь. Время призраков и сомнений.

В комнате царил полумрак, нарушаемый единственным источником света – глиняной масляной лампой в форме распустившегося лотоса. Она стояла на низком столике, и её крошечное пламя, питаемое оливковым маслом, отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Тот самый изысканный орнамент на стене теперь был поглощён тьмой, превратившись в смутные, нечитаемые рельефы.

У входа, затянутого тяжёлым пологом, в той же позе безмолвного, смиренного ожидания, стояла девушка-служанка. Её лицо было обращено к полу, профиль чётко вырисовывался в контровом свете от лампы. Она казалась статуей. Из коридора доносились редкие, приглушённые шаги, иногда – обрывки всё той же незнакомой, гортанной речи, звучавшей в ночи особенно зловеще и чуждо.

Именно эта тишина и эта неподвижная фигура стали катализатором. Разум Дмитрия, отдохнувший от шока и боли, начал работать с холодной, почти механической ясностью. Он начал перебирать гипотезы, как просчитывал когда-то варианты чертежей.

Вариант первый: кома, бред, сон. Самое логичное. Он отравился палёной водкой, его мозг умирает в реанимации, и это – предсмертный галлюциноз. Сомнение: Слишком реалистично. Болевые ощущения были настолько конкретны, тактильными были текстуры ткани, запахи кедра и ладана, сухость во рту после снадобья. В своих обычных снах он не чувствовал, как липнет к нёбу плавленый сырок «Дружба». Здесь же он чувствовал всё. Слишком много деталей, не свойственных сновидениям.

Вариант второй: розыгрыш, «скрытая камера». Родители, отчаявшись его «образумить», вложились в какой-то запредельно дорогой, жёсткий психологический спектакль. Сомнение: Слишком сложно и незаконно. Организовать такое в России – нереально. Фальшивые раны, декорации такого уровня, актёры, говорящие на наречии… и главное – реальное отравление. Ни один юрист не одобрит. Хотя… если они сговорились с его друзьями? Но Олег ни за что не стал бы участвовать в таком циничном фарсе. Да и Андрей с Егором – те ещё актёры. Не верю.

Мысль метнулась в другую сторону. Старик что-то говорил… «Амон-Ра». Это же египетский бог. Значит, Египет.

Вариант третий: реальность. Его, Дмитрия Бузыча, каким-то непостижимым образом перевезли в Египет. И он сейчас находится не в туристической Шарм-эль-Шейхе, а в какой-то глухой, консервативной деревне или частной, ультрадорогой клинике, где практикуют архаичные, «натуральные» методы лечения. Может, это такой специфический элитный санаторий для богатых чудаков, жаждущих «аутентичного опыта»? Русские туристы везде бывают. Может, это даже какое-то извращённое реалити-шоу? Выйдет сейчас из-за колонны ведущий в набедренной повязке и крикнет: «Дмитрий, это «Нажрались в говно»?! Ты выиграл сто тысяч, если проживёшь неделю без пива!» Сомнение: Опять эти раны. Они настоящие. Их лечат по-настоящему. Значит, травма реальна. И лечение – реально. Его родители – простые инженеры, им такое не по карману. Спонсор? Совмещение с шоу? Чушь собачья.

В голове, наконец, выкристаллизовалась первая здравая мысль, похожая на план действий. Надо прекратить этот балаган. Требовать. Звать. Кричать.

Он собрал воздух в избитые лёгкие, заставил голосовые связки напрячься.

– Эй! – хриплый, но вполне различимый звук разорвал ночную тишину.

Девушка у входа вздрогнула, как от удара, и подняла на него широко раскрытые глаза.

– Я требую… объяснений! – продолжал Дмитрий, силясь говорить громче и чётче, подавляя кашель. – Где я? Позовите… главного врача. Или того старика. Мне нужен… переводчик. Переводчик, понимаешь?

Он снова показал жесты: указал на себя, на неё, на рот, изобразил фигуру человека в одежде, похожей на ту, что был на вельможе.

Девушка смотрела с неподдельным, животным ужасом. Она не понимала ни слова, но понимала интонацию – требовательную, чужеродную, агрессивную. Она отпрянула к пологу, замерла в нерешительности.

– Консул! – выпалил Дмитрий последнее, что пришло в голову как символ связи с реальным миром. – Мне нужен консул Российской Федерации! Или посол! Рашен эмбасси! – повторил он на ломаном английском, тыча себя в грудь.

Это слово, «эмбасси», похоже, стало последней каплей. Лицо девушки исказилось паникой. Она резко развернулась, шмыгнула за полог и скрылась, её быстрые, лёгкие шаги почти сразу затихли в коридоре.

Дмитрий остался один в трепещущем свете лотосовой лампы. Внезапная тишина после его собственного голоса оглушила его. Он лежал и слушал, как в пустоте комнаты эхом отдаётся стук его собственного сердца. Он только что совершил первый активный поступок в этом мире. И результат был не обнадёживающим. Он не получил ответа. Он посеял панику.

«И что теперь?» – подумал он, уставившись в пляшущую на потолке тень, которая теперь казалась похожей на гигантскую, кривую птицу. «Ждать, пока придут не с лекарством, а с верёвками для буйнопомешанного?»

Ночь за стенами казалась бесконечно глубокой, а стрекот цикад – насмешливым, всевидящим хором.

Спустя короткое время, показавшееся вечностью, за пологом послышались быстрые, почти бегущие шаги. Не дожидаясь приглашения, в комнату впорхнул, как встревоженная птица, тот самый врач. Его лицо было бледным даже в тусклом свете.

За ним вбежал другой человек, помоложе, лет двадцати. На нём был простой, чистый схенти, но через плечо была перекинута такая же холщовая сумка с завязками – явно ученик или послушник. Его волосы были коротко острижены, лицо – открытое, с живыми, умными глазами, в которых сейчас читался испуг и предельная сосредоточенность.

Вслед за ними, словно тени, проскользнули служанки. Первая – та самая девушка, с глазами, полными ужаса. Следом – вторая, постарше, лет двадцати пяти. Её движения были спокойнее, осанка – увереннее, а во взгляде, помимо служения, мелькнула секундная, острая оценка ситуации. Её тёмные волосы были убраны сложнее, в них блеснула простая серебряная заколка.

Вслед за женщинами в проём втиснулся мускулистый парень в коротком облачении из толстой кожи, перехваченном широким поясом. Его торс и руки были покрыты ритуальными татуировками в виде солярных дисков и глаз Гора. В руке он сжимал длинную, полированную палку из твёрдого дерева – скорее символ статуса и инструмент для поддержания порядка, чем настоящее оружие. Это был стражник. Его нахмуренный взгляд метнулся по углам, прежде чем зафиксироваться на лежащем Дмитрии.

Все они, как по команде, мгновенно склонили головы. Врач, держа сумку у груди, проговорил торопливо и почтительно, его голос дрожал от волнения:

– Хери-иб, иу-сен-ек? Иу-и-ен ан! (Господин, ты звал? Мы пришли, чтобы служить!)

Дмитрий на пару секунд впал в ступор, глядя на эту внезапно собравшуюся делегацию. А потом терпение лопнуло. Вся накопившаяся ярость, страх и беспомощность вырвались наружу хриплым, но громким криком, который разорвал благоговейную тишину:

– Чё за хуйню вы тут устроили?! Где я, блять?! Какого хрена?! Я не согласен участвовать в этом вашем бреде! Я не подписывал никаких бумаг! Дайте мне позвонить! Родителям! Послу! В милицию! В ФСБ! Вы меня похитили, суки! Я требую нормальную больницу, вы меня какими-то травами поите! Я не согласен!

Реакция была мгновенной и ошеломляющей. Не понимая слов, но прекрасно считывая интонацию яростной, неконтролируемой агрессии и власти, люди в комнате рухнули ниц, как подкошенные.

Девушки, вскрикнув от ужаса, повалились на четвереньки и прижались лбами к прохладному каменному полу, застыв в абсолютной, трепетной неподвижности.

Стражник, от неожиданности и священного ужаса перед гневом «господина», пошатнулся, неуклюже сел на задницу, а затем, запутавшись в своей длинной палке, перевернулся на бок и застыл в неловкой позе на четвереньках, прижимая к полу своё «оружие».

Врач, в отличие от них, не рухнул, а плавно опустился на колени. Он склонил голову, но не лёг. В тусклом свете лотосовой лампы было видно, как он не просто покорно ждёт, а вслушивается. Его брови сдвинулись, на лице появилось не испуганное, а глубоко недоуменное выражение. Он ловил звуки, слоги, интонации этой дикой, неистовой речи.

Его молодой ученик, застыв на коленях рядом, из положения низкого поклона украдкой, с немыслимым для слуги изумлением, поднял глаза на Дмитрия. В его взгляде был не просто страх, а жгучее любопытство и потрясение: «Что это за язык? Кто этот человек, что извергает такие странные, резкие звуки?»