Взломай сердце поджигателя

Мои маленькие руки дрожали, сжимая край пижамы. Папочка не должен был делать это. Мама ведь могла защитить Адама, правда? Она не знала, что папа делает с ним? Моя голова кружилась от этих мыслей, и слёзы снова начали наполнять глаза. Почему папа бьет его? Он же такой хороший, он же всегда меня защищал. Почему никто не защищает его?

Может, мама просто не знала? Ведь если бы знала – не позволила этому случиться… Она бы сразу всё остановила. Моя мама всегда такая добрая. Всегда знает, что делать. Но почему тогда она ничего не сделала до этого момента? А может, она тоже боится? Странно, видеть ее такой растерянной, когда я всегда думала, что она знает ответы на все вопросы.

Адам не заслуживает этого. Почему папа так злится на него? Может, он сделал что-то не так? Я пыталась вспомнить, что могло вызвать такой гнев, но ничего не приходило в голову.

Я тихо всхлипнула, и этот звук прозвучал в пустой комнате слишком громко.

– Ты что здесь делаешь, звёздочка моя? – ласково проговорила мама.

Мама увидела мои слезы и прижала к себе, успокаивая.

– Папа… – хныкала я. – Папочка бил братика…

– Ну чего ты. – она погладила меня по голове. – Может тебе показалось? Твой папа любит вас и не мог этого сделать.»

Моргаю пару раз, прогоняя пелену, которая накатила на меня, погружая в воспоминания. Мне было тогда всего девять лет, а Адаму пятнадцать, но каждый из тех моментов до сих пор живо отпечатался в памяти. Каждый звук, каждый испуганный взгляд, каждая слеза.

Для меня он до сих пор остается героем, но каждый раз, когда отец теряет самообладание, вижу, как что-то внутри Адама ломается, и он становится уязвимым, беззащитным. Я помню, как тогда стояла в дверях, пряча слезы, не понимая, почему мир, в котором мне казалось, что все всегда будет правильно и справедливо, рушился прямо на моих глазах.

Не знаю, за что отец так к нему относится. Он никогда не поднимал руку на меня, никогда не был с мамой таким. Но с Адамом все иначе. Они всегда находят, из-за чего спорить, ругаться, а потом… это превращается в то, что не могу объяснить. Быть может, отец хочет, чтобы Адам стал «сильнее»? Но в эти моменты я думаю только об одном: «Почему? Почему именно Адам?»

Тихо вздыхаю, возвращаясь в реальность. Вроде бы всё давно наладилось. Тогда почему тогда эти воспоминания до сих пор такие острые? Почему, когда я думаю о том времени, внутри снова и снова поднимается тот же страх, который я чувствовала в девять лет?

– А у тебя сегодня нет никаких планов? – решаю узнать у него, одновременно с тем, как начинаю кушать.

– Сегодня уже никаких, а что ты хочешь предложить? – с неким озорством интересуется Адам.

– Может вместе сериал какой-то посмотрим или сходим прогуляться? – делаю глазки, как у кота из Шрека. – Мы полгода не виделись и я соскучилась по тебе очень. – продолжаю говорить с набитым ртом.

Адам смеется с меня, но в его глазах замечаю ту искру, которую всегда любила – искреннюю радость.

– Хорошо, пойдём погуляем. – соглашается он.

Я быстро доедаю свой очень поздний завтрак, стараясь не думать о том, что будет потом.

После того как тарелка опустела, вскакиваю со стула, и волнение заполняет меня.

Бегу в спальню, спотыкаясь и поскальзываясь. Не рассчитываю силу и громко хлопаю дверью. Да и плевать. Отца дома нет. Подхожу к шкафу и достаю вещи. Так же быстро достаю утюжок для волос.

Стою перед зеркалом, слегка закручивая волосы. Движения почти автоматические. Все-таки мы дети Энтони Ведсона, а потому надо выглядеть как минимум хорошо. Заканчиваю с укладкой и натягиваю аккуратно повязку на голову – простую, но яркую.

Легкий макияж, который делаю с особой заботой, подчеркивает мои черты, но не скрывает естественной свежести. Нет желания выглядеть как-то иначе. Просто хочу, чтобы все, что я делаю, отражало меня – ту, какая есть. На мгновение, глядя на себя в зеркало, чувствую прилив энергии.

Скидываю с себя пижаму и, аккуратно сложив ее на кровати, надеваю светлые молочные джинсы. Натягиваю через голову черный облегающий топ, который подчеркивает фигуру. Сверху накидываю бомбер – он немного мешковатый, но такой уютный.

Проверив, что в маленькой сумочке есть все необходимое – телефон, расческа, даже помада на случай, если мне захочется освежиться, – я спускаюсь к брату.

Глава 7. Сладкая вата

Эллисон Ведсон

Подхожу к входной двери, у которой уже ждет собранный Адам. Он оборачивается и улыбается мне. Эта улыбка может растопить любые тревоги. Мы выходим из дома, и свежий вечерний воздух обнимает нас.

– Ну что у меня за красотка растет? – проговаривает Адам, целуя в макушку.

– Не льсти, а то на будущую жену не останется комплиментов. – усмехаюсь я. – Поехали в парк погуляем.

Он смеется и кивает. Проходим в гараж и брат уверенно направляется к панели щитка, где у нас хранятся ключи от машин. Гараж – его маленькое королевство. Место, где он чувствует себя живым. Он любит эти автомобили, словно они его дети – каждая с собственной историей, каждым дюймом оттачиваемая до совершенства.

Каждый раз восхищаюсь тем, как он обращается с машинами. Руки, такие крепкие и уверенные, сами знают, что делать. Он извлекает ключи и открывает авто.

Сев внутрь, Адам проворачивает ключ в замке зажигания, и я улавливаю знакомый запах кожи. Он заводит мотор, и мощный звук наполняет салон. Я чувствую, как внутри всё замирает от ожидания.

Мы выезжаем во двор, где мои глаза блуждают по территории: последние солнечные лучи пробиваются сквозь деревья, а на улице царит свежесть. Брат направляет машину на дорогу, и мы уносимся прочь от привычной суеты. Наблюдаю за его лицом, полным сосредоточенности, и понимаю, как сильно он любит эти моменты. Вся его жизнь вращается вокруг двух вещей – автомобилей и меня.

В нашем гараже стоят три машины с жуткими историями, которые он часто рассказывает, когда мы сидим вдвоём. Каждая из них прошла через что-то такое, что, казалось, нельзя было выжить, но они всё равно здесь. Одна из них принадлежала мне. Брат подарил её мне на мои восемнадцать.

И что-то в этом же было. Жажда отчаянного адреналина, безумия и смерти. Чем яростнее ты гоняешься за смертью, тем рьяней она убегает от тебя.

Как же иронично.

Мы разгоняемся уже до девяноста миль в час, но Адам и не думает останавливаться. Мои волосы, из-за открытых окон, летают по салону, лезут в лицо, но мне так нравится это.

Я люблю скорость.

Знаю, что мой брат тоже любит. До безумия любит. Не знаю в кого мы такие, но мне это даже нравится. Скорость дарит адреналин, радость, азарт и свободу. В последнее время именно ее мне не хватает.

Дома отец всегда опекает. Он не дает возможности дышать полной грудью, всегда рядом, контролируя каждый шаг, даже не выражая это напрямую. Там, где должны быть моменты безмятежности, есть лишь ограничения.

Университет тоже не дает отдыха. Там нужно строить другую маску – маску бесстрастности, холодной отстраненности. Стоит один раз дать слабину, и тут же превращаешься в «серую мышку», над которой смеются, которой пренебрегают. Каждый день – это битва, не с одногруппниками, а с собой, со своими внутренними страхами, желаниями, мыслями, которые не должны просачиваться наружу.

За последний год все эти светские мероприятия – бесконечная череда вечеров, где ты стоишь в идеально выглаженном платье, улыбаешься, поддерживаешь пустые разговоры о жизни, которая кажется такой далекой и вымышленной. И нужно всё время помнить о границах: мало говорить, не шутить, не быть слишком умной или слишком веселой. Иначе – косые взгляды, недовольство и сплетни. В такие моменты кажется, что я не существую. Есть только маска, натянутая на лицо.

Я устала. Не от самих событий, не от людей вокруг. Устала от того, что должна каждый день притворяться. Устала от того, что не могу позволить себе быть настоящей. Каждое утро – это новый выход на сцену, новая роль. Жестокая необходимость заглушать свои собственные чувства ради чужого комфорта.

И только вчера все изменилось, пусть ненадолго, но изменилось. В его присутствии почувствовала себя живой. Не было необходимости прятаться за фальшивыми улыбками, подбирать слова. Могла говорить то, что думала, и делать то, что чувствовала. Вместо тяжести контроля – легкое ощущение свободы. Как будто вся сдержанная энергия внутри наконец-то выплеснулась наружу.

Но я знаю, что это ненадолго. Как бы ни желала верить в обратное, эта иллюзия свободы растает, как утренний туман под первыми лучами солнца. И когда он получит своё, всё изменится. Я стану для него просто ещё одной страницей, которую он перевернёт, не задумываясь. И поэтому не дам ему того, чего он хочет.

Эти мысли не отпускают меня, не дают насладиться моментом до конца. Где-то глубоко внутри звенит тревога – это закончится, и мне снова придется надеть маску. Снова играть роль, которая не имеет ко мне никакого отношения. Снова прятать своё лицо за бесстрастным выражением.

Но сейчас… сейчас я хочу продлить этот момент как можно дольше. Пусть он дышит в затылок, пусть всё внутри кричит, что это временно, но я готова закрыть глаза на реальность, просто чтобы ещё хоть немного побыть настоящей. Хочу растянуть это время, чтобы его хватило на много часов вперед. На долгие недели. Неважно, сколько это продлится. Всё, что мне нужно, – это мгновение, в котором смогу быть собой. Без фальши, без притворства.

Просто хочу свободы. Настоящей свободы, где сама выбираю, что говорить, как двигаться, кого любить. И пусть я знаю, что этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы, но сделаю всё, чтобы он длился как можно дольше.

Не заметив, как машина подъехала к парку, я, словно очнувшись, сразу же открываю дверь и выскакиваю на улицу. Воздух прохладный, с запахом мокрых листьев и земли. Легкий ветерок играет прядями моих волос, словно напоминая, что время идёт. Делаю несколько глубоких вдохов, стараясь унять пульс, и позволяю себе на миг забыть обо всём.

Адам молча выходит из машины, слегка покачав головой, наблюдая за мной издалека. Он видит, что меня что-то тревожит, чувствует это, как всегда. Но не стал задавать вопросов, не пытался влезть в мои мысли, как это делали многие другие. За это я ему безмерно благодарна. Смотрю на него из-под полуприкрытых ресниц, и наши взгляды встречаются. В его глазах нет осуждения, только терпение и спокойствие. Мой брат как тихая гавань, где можно отдохнуть, не боясь, что кто-то потребует от тебя объяснений. Забавный пример, однако.

Мы молча двигаемся вперед, по извилистой аллее, усеянной скамейками и фургончиками.

Он скоро уедет, вернётся в институт, и это мгновение растает.

Адам знает, что я хочу насладиться этим временем. Он, наверное, тоже чувствует его хрупкость.

– Адам, смотри! Там вату продают! – кричу я. – Пошли купим! – с восторгом тараторю, показывая пальцем в сторону ларька.

– Ну раз так хочет моя сестрёнка, то… Конечно пошли! – смеется брат и, взяв за руку, ведет меня в ту сторону.

Купив сладкую вату, мы неспешно подходим к лавочке и садимся. Вата липкая, как детские воспоминания – приторно сладкая и тянущаяся. Адам, сидя рядом, достает пачку сигарет и неспешно закуривает. Легкий дым закручивается в воздухе, смешавшись с запахом весны.

Провожу взглядом по его руке, по сигарете, зажатой между пальцами, и на мгновение задумываюсь. Я никогда не пробовала курить. Мне всегда говорили, что это плохо, что правильные девочки так не делают. Что нужно быть примером. Идеалом. С детства меня приучали к этому – к правильности и аккуратности. Держать спину ровно, слова – на замке, мысли – еще глубже. Быть такой, какой хотят видеть. И я всю жизнь стремилась соответствовать, жила по правилам, которые мне навязывали.

Гляжу на Адама и вдруг чувствую, как внутри всё бурлит, как если бы вся эта правильность, накопленная за годы, начала рваться наружу. Этот вечный контроль, вечное ожидание от меня чего-то идеального – к черту! К черту правильность, к черту этикет и нормы! Что с того, что «так нельзя», что кто-то осудит? В этот момент меня не волнует ничьё мнение.

– Боже, я так давно ее не ела… – прикрываю глаза, положив в рот очередной кусочек, – Ты будешь? – протягиваю ему сладость.

Он смеется, отрывает большой кусок этой ваты и засовывает себе ее в рот, из-за чего теперь мне становится смешно.

– Что смешного, маленькая? – с набитым ртом протягивает Адам, из-за чего звучит так, будто он шепелявит.

– У тебя на щеках она осталась. – продолжаю смеяться.

– Блять. – говорит он и начинает ее оттирать.

Мы сидели на старой деревянной лавочке, окруженной шорохом опадающих листьев, и просто болтали. О чём? Да обо всём и ни о чём одновременно. Перескакивали с темы на тему, как дети, гоняющиеся за мячом – от воспоминаний о школе до планов на будущее, от смешных случаев с друзьями до каких-то случайных, на первый взгляд, глупостей. Разговоры текли легко и непринужденно. Мне так не хватало этого – таких простых, настоящих моментов.

Заканчиваю есть сладкую вату и чувствую, как липкие остатки сахара покрывают мои пальцы. Вскидываю взгляд на Адама, который затягивается сигаретой, и ловлю его спокойный взгляд. Он снова выдыхает облако дыма, и я, вытерев пальцы салфеткой, на секунду замираю, колеблясь. Смотрю, как дым танцует в воздухе, расползаясь облаками, и вдруг… Может… Мне стоит попробовать?

Никогда не думала, что захочу курить. Раньше казалось это чужим, неправильным, что ли… Но в этот миг внутри меня вдруг вспыхивает странное чувство – это не просто интерес, не каприз. Это желание шагнуть через грань того, что я привыкла считать «правильным».

– Можно… – прочищаю неожиданно пересохшее горло. – Можно попробовать?

– Ты уверена, малышка? – Адам смотрит на меня с неким удивлением.

– Да, я просто хочу попробовать. – честно признаюсь.

– Ну, хорошо… Давай научу. – ласково предлагает брат. – Берешь сигарету в губы, зажимаешь ее, поджигаешь кончик сигареты, и втягиваешь в себя, раскуривая.

Делаю так, как он показывает, глубоко затянувшись. Дым обжигает горло, и я начинаю кашлять, сморщившись от горечи.

– Видимо тебе хватит. – говорит Адам, забирая у меня из рук сигарету.

– Нет, подожди! Дай еще разок попробую. – протестую я.

Адам хмыкает и отдает мне сигарету. Пусть горчит, пусть тяжело. Это мой выбор. Это мой момент, когда я больше не должна быть правильной.

Мне нравились такие вечера. В такие моменты всё казалось проще – даже самые запутанные мысли и тревоги отступали на задний план. Мы могли просто сидеть, болтать о мелочах или даже молчать – в этом не было неловкости.

Адам знает про планы отца на меня. И пытается что-то изменить, пытается убедить его, что у меня должна быть свобода выбора, но у отца свое видение. Железная воля, от которой не убежать. Он строит вокруг меня невидимые стены – стены ожиданий и обязанностей, которые считает правильными. И чем больше пытаюсь сделать шаг в сторону, тем плотнее они становятся.

Мы редко касаемся этой темы. Каждый раз, когда разговор начинает к ней подходить, Адам умело обходит её стороной. Он не хочет давить на меня, не хочет заставлять вновь думать о том, что гнетет. Вместо этого он дарит мне эти моменты счастья и веселья.

Желаю рассказать ему об универе, о том, как проходят мои будни. Как тяжело иногда приходится сдерживать себя, чтобы не сорваться, чтобы не показать слабость или гнев. Но хочу это рассказать, не жалуясь, а просто – поделиться, почувствовать, что меня слышат. Уже открываю рот, собираясь начать, как вдруг пронзительный звонок телефона разрывает тишину. Его мобильный. Этот звук сразу выдергивает нас из нашего маленького мира, напоминая, что есть и другой.

Адам бегло глядит на экран и тихо выдыхает, словно в этом звонке есть что-то, чего он ожидал, но хотел избежать. Замечаю, как его пальцы чуть сильнее сжимают телефон, и он, неохотно кивает мне.

– Посиди тут. Сейчас я поговорю и вернусь к тебе. – протягивает Адам, принимая вызов и отходя подальше.

Я лишь слышу, как он здоровается с кем-то.

Спустя несколько минут брат возвращается, но его взгляд темный. Лицо напряжено, а желваки ходуном. Он опускает телефон в карман, делает глубокий вдох и смотрит на меня мгновение.

Хочу спросить, что случилось, что за звонок так выбил его из колеи, но прежде, чем я успеваю произнести хоть звук, как Адам резко перебивает меня. Его голос звучит глухо, почти безэмоционально:

– Я отвезу тебя домой. Мне нужно уехать.

Ну почему? Почему сейчас? Всё было так хорошо, так замечательно. Мы наконец-то расслабились, я могла говорить, смеяться, дышать.

Но ответ, скорее всего, будет коротким. Адам не станет делиться. Да, он всегда тот, кто оберегает меня от лишних волнений, кто защищает, но иногда это желание защитить прячет его самого от меня. Брат закрывается, когда что-то идет не так, и тогда между нами возникает стена, которую я не могу пробить.

Всё хорошее, что было за этот вечер, исчезло с этим звонком.

Не желая спорить и чувствуя, что сейчас не время для лишних слов, я молча поднимаюсь с лавочки и шагаю следом за Адамом. Внутри бродят вопросы, которые не решаюсь задать.

Адам открывает дверцу машины, придерживая её и пропуская меня вперёд. На секунду замираю, глядя на него – на его профиль, на эти чуть сжатые губы и тусклый взгляд, прежде чем сажусь внутрь. Словно прощаюсь. И это самое ужасное чувство. Хлопок двери оставляет странное ощущение в груди. Брат обходит машину и садится за руль. Всё происходит тихо, без слов.

Адам поворачивает ключ в замке, и двигатель начинает урчать, прерывая тишину. Фары прорезают темноту, осветив золотыми, мерцающими лучами парк перед нами. Птицы от неожиданности взлетают. Эти деревья, аллея, скамейки – всё это выглядит таким же тихим, но внутри меня царит беспорядок.

Резкое движение – Адам выворачивает руль, и машина, чуть вздрогнув, плавно трогается с места. Мы покидаем парковку. Тусклый свет фонарей мигает за окном, а я всё смотрю вперед, не отводя глаз от дороги.

Глава 8. Как он узнал?

Эллисон Ведсон

Когда мы подъезжаем к дому, на меня наваливается грусть. Наш вечер закончился так внезапно. В голове крутятся обрывки разговора, недосказанность давит на грудь. Всё, чего жажду – вернуться в парк, отмотать назад и продолжить наш вечер, который прервали в самый неподходящий момент.

Выхожу из машины, поблагодарив Адама за то, что подвёз, хотя в словах нет той радости, что была в начале прогулки. Он кивает, и мы прощаемся. Его взгляд задерживается на мне на долю секунды дольше, чем обычно, как будто хочет что-то сказать, но потом просто резко уезжает, оставляя меня стоять у порога.

Зайдя домой, на автомате поднимаюсь к себе в комнату. Это привычное, успокаивающее пространство – мое убежище, где можно наконец отпустить все. Прикрываю дверь, ощущая, как в комнате постепенно воцаряется тишина. Сняв бомбер, хватаю со стола ноутбук и включаю его.

Экран освещает комнату мягким светом, и я запускаю привычный сериал. Стягиваю с себя вещи, бросая их на стул и падаю на кровать, чувствуя, как матрас слегка прогибается подо мной.

Лежу, глядя в экран ноутбука, но мысленно нахожусь где-то далеко.

Через час, когда серия закончилась, продолжаю бездумно лежать на кровати, чувствуя, как усталость медленно накатывает. Даже не обращаю внимания на то, что смотрю. Экран мерцает, а сцены сменяют друг друга, но всё это кажется каким-то размытым, словно фоном для моих собственных мыслей.

И вот, когда уже начинаю проваливаться в сон, телефон на тумбочке вдруг вибрирует, загораясь небольшим уведомлением на экране. На мгновение мне становится легче. Даже приятное возбуждение мелькает – я думаю, что это Кейтлин. Может, она решила написать что-то смешное, чтобы развеять грусть, как она всегда умеет. Приподнимаюсь на локте и тянусь за телефоном, предвкушая привычные шутки, которые, как бальзам.