Полная версия
Первый был справа.
Тёмная куртка без знаков, лицо нейтральное – не злое, именно нейтральное, как у человека, для которого это работа и ничего кроме. Двигался плавно: сначала казалось, что идёт мимо, и к тому моменту, когда стало понятно, что это не так, дистанция была уже меньше трёх метров.
Алекс шагнул навстречу.
Это сломало расчёт – удар пришёлся в плечо, не в шею, куда целились. Алекс принял его корпусом, развернулся на инерции нападавшего, тот прошёл на полшага дальше, чем намеревался. Алекс ударил локтём в висок – жёстко, с весом плеча.
Мужчина устоял. Ноги у него оказались правильно расставлены.
Второй шёл от девятой статуи слева.
С ножом. Не большим – рабочим, с резиновой рукояткой, отработанным хватом. Целил в левое бедро: резануть по мышце, обездвижить. Не убить.
Это говорило о приказе.
Их хотели взять, а не убрать.
Алекс отступил назад и влево – нож прошёл в нескольких сантиметрах, он почувствовал движение воздуха у ноги. Перехватил запястье нападавшего двумя руками, рывком вывернул. Хруст был коротким – лучевая или что-то рядом. Мужчина выдохнул сквозь зубы, нож упал на булыжник.
Первый уже поднялся. Над ухом – тёмная полоса: кровь. Он не шёл на Алекса – целил ногой в колено. Тяжёлый ботинок, прямая траектория.
Алекс принял его бедром – не туда, куда целились. Удар отдался тупой горячей болью в мышце. Кость не затронута, но нога будет работать хуже. Он устоял. Ударил в ответ – кулак в горло, не в полную силу, достаточно.
Первый сел на камень, рукой закрыл горло, дышал через стиснутые зубы.
Ева.
Он повернулся.
Ева стояла у парапета. Перед ней – третий: широкий в плечах, двигался с экономией человека, привыкшего к работе в ограниченном пространстве. Она держала его на дистанции – грамотно, используя парапет как прикрытие с одного фланга. Пока.
Третий сократил расстояние в два шага и ударил в правый бок.
Не кулаком – ребром ладони, в рёбра под лопаткой. Ева отступила – спиной к камню парапета, согнулась от удара, выдохнула резко. Рукой не схватилась за бок – только выдохнула.
Алекс уже шёл к ней.
Третий поднял руку – взять её за куртку.
Тогда что-то случилось с Евой.
Не сразу – на долю секунды раньше, чем рука третьего дошла до неё. В её лице что-то изменилось не снаружи – внутри. Взгляд – тот прямой, читающий взгляд, который он знал – сместился. Как будто нить разговора оборвалась в середине слова: она смотрела на третьего, и одновременно – не на него. Куда-то, где её не было.
Имплант.
Рядом был управляющий узел или сигнал достаточной силы. Гейл говорил – семь секунд. Потом второй уровень.
Первая.
Алекс ударил третьего сзади – ребром ладони по почке, без замаха. Человек скрутился влево, оторвался от Евы, навалился на парапет. Алекс взял его за плечо – не чтобы удержать, чтобы отвернуть – и толкнул в сторону статуи.
Вторая.
– Ева.
Она не ответила.
Третья.
Он взял её за левое запястье. Сжал – крепко, без мягкости, так, чтобы кости это почувствовали. Не боль – давление. Гейл говорил: болевой сигнал имплант третьего поколения блокирует до лимбической системы. Но механическое давление – это не совсем болевой сигнал. Это ещё и пространственный. Он не знал, имеет ли это значение. Он сделал единственное, что у него было.
Ева моргнула.
Взгляд не щёлкнул назад – вернулся медленно, как фокус после яркого света. Секунда. Ещё секунда.
– Я здесь, – произнесла она тихо.
Четвёртая секунда от начала.
– Двигайся, – сказал он.
Она не спросила куда. Сделала два шага от парапета – в сторону центра моста, туда, где не было стены за спиной.
Пятая.
Третий поднялся от парапета. Рука на пояснице – там, куда пришёлся удар. Дышал. Смотрел на Алекса.
Первый тоже встал – шатался. Горло держал одной рукой. Второй с нерабочим запястьем оставался в стороне, не атаковал.
Потом из-под арки дальней башни вышел четвёртый.
Алекс увидел его и понял сразу: этот – другой. Не крупнее, не быстрее. Просто иначе стоял на ногах – с тем спокойствием, которое бывает у людей, считающих ситуацию уже решённой.
В правой руке – инъектор. Не нож. Медицинский, с коротким шприцем, из тех, которыми не убивают.
Алекс смотрел на инъектор.
Думал: транквилизатор или нет. Если нет – вариантов несколько, и один из них был тем, о чём Гейл предупреждал.
Третий пошёл на него справа.
Алекс не стал ждать четвёртого – бросился вперёд. Четвёртый ожидал отступления: получил встречное движение, на долю секунды потерял инициативу. Алекс взял руку с инъектором – развернул запястье, инъектор упал, ударился об булыжник, откатился к парапету. Головой – в нос четвёртому. Хруст. Мужчина отступил, закрыл лицо.
Третий ударил в поясницу справа.
Ребром ладони – туда же, куда Алекс сам бил раньше. Боль пришла горячей волной, разошлась по правому боку от почки до рёбер. Он согнулся – не упал, но потерял направление на секунду. Выпрямился.
Развернулся.
Дыхание – контролируемое. Правый бок горел. Работает. Думать.
Четвёртый поднял инъектор с булыжника. Нос разбит, кровь на верхней губе. Вытер лицо запястьем. Посмотрел на Алекса.
– Достаточно, – произнёс он.
По-чешски. С акцентом – центральноевропейским.
Первый, второй, третий – за его плечом. Стоят.
– Мы хотим поговорить.
– Разговаривают иначе, – сказал Алекс.
– Ты бы не остановился иначе.
В этом была правда. Алекс не стал её опровергать. Он смотрел на четвёртого и оценивал: лет сорок пять, прямая посадка без военной выправки – та, что формируется у людей, которых слушают, а не которые слушаются. Четыре человека, у которых были инструкции не убивать. Инъектор, а не пистолет. Это был выбор того, кто умеет думать на шаг вперёд.
– Ева? – спросил Алекс.
– Со мной всё нормально, – произнесла она сзади.
Он не обернулся. Голос – ровный, без подводных течений.
– Откуда вы знаете, каким поездом мы едем, – произнёс он.
– Мы знаем многое.
– Это не ответ.
Четвёртый убрал инъектор в карман. Алекс следил за этим движением.
– Меня зовут Томаш Риха. Я работал аналитиком в пражском узле проекта «Лотос» до двадцать третьего года. – Он не торопился. – Я знаю, кто вы. Знаю, что ищете. И у меня есть то, что вам нужно.
– Координаты «Сердца», – произнёс Алекс.
Риха посмотрел на него. Не торопился с ответом.
– Нет, – сказал он.
– Тогда что.
– Человека, через которого «Сердце» существует.
Алекс молчал.
Влтава внизу – тихая, ровная. Туман у поверхности воды, фонари дают жёлтое отражение в реке. Булыжник под ногами влажный.
– У Маркуса в каждой опорной точке есть носитель, – произнёс Риха. – Не агент, не охранник. Носитель – с имплантом третьего поколения, специально откалиброванным. Маркус называл их Якорями. «Сердце» не имеет фиксированного адреса в обычном смысле – оно работает через Якорей, короткий управляющий радиус, сигнал меняется каждые сорок восемь часов. Чтобы найти «Сердце» – нужно сначала найти Якоря.
– Якорь – живой человек, – произнесла Ева. Не вопрос.
– Да.
– Который не знает, что он Якорь.
Риха посмотрел на неё. Потом отвёл взгляд. Это было ответом.
Ева не добавила ничего.
– Где он, – сказал Алекс.
– Прага. Это единственное, что мне известно с точностью. Имя – нет. Адрес – нет. Лицо – нет. Но я знаю, как его найти.
– Как.
– Маркус помечал Якорей. Не имплантом – подкожной меткой на запястье. Радиочастотной. Сто сорок два мегагерца – любой сканер нужного диапазона поднимет её в радиусе трёх метров.
Риха достал из кармана пальто небольшой предмет – прямоугольник чуть больше зажигалки, с узкой антенной и светодиодом на боку.
– Поиск по Праге займёт несколько дней, – произнёс Алекс.
– Не по всей Праге. – Риха убрал прибор. – У меня есть суженный район. И есть другая информация. Которую я расскажу – не здесь.
– Почему не здесь?
– Потому что здесь нет времени. И потому что сначала нужно решить вопрос с ней. – Он посмотрел влево от Алекса.
Алекс обернулся.
Ланг вышла с правой стороны моста – поднялась по каменным ступеням набережной на мост, шла спокойно. Смотрела на них. Оценила ситуацию за секунду, Алекс видел, как это происходит – взгляд по четырём людям, по Еве, по нему. Инъектор в кармане Рихи она тоже отметила.
Встала в двух метрах от Рихи. Не за ним, не рядом с ними. В промежутке.
Риха посмотрел на неё.
Что-то в его лице изменилось – не страх. Узнавание. Быстрое и нежелательное.
– Ланг, – произнёс он.
Одно слово. Без интонации – ни приветствие, ни угроза. Просто фиксация факта.
– Риха, – ответила она.
Алекс смотрел на них обоих. Тишина на мосту – только Влтава и далёкий трамвай с берега.
– Вы знакомы, – произнёс он.
– Мы пересекались, – сказала Ланг. – По другому делу. Давно.
– Это усложняет разговор, – произнёс Риха. Голос ровный – не угрожающий, констатирующий.
– Почему?
– Потому что она знает про Якорей не меньше меня. – Он не смотрел на Ланг – смотрел на Алекса. – Вопрос в том, зачем тогда ей нужны были вы?
Алекс не ответил.
Смотрел на Ланг.
Ланг смотрела на Влтаву. Профиль – закрытый. Мышца у правой скулы натянута.
– Ланг?
Она не обернулась сразу. Потом – медленно, как оборачиваются, когда хотят дать себе секунду, прежде чем говорить.
– Позже, – произнесла она тихо.
Не уклонение. Что-то другое – тяжелее. Обещание, которое стоит человеку больше, чем молчание.
– Не позже, – сказал Алекс.
– Здесь не место. – Она посмотрела на него прямо. – Я скажу всё. Не здесь.
Риха смотрел на них обоих с тем выражением, которое бывает у людей, когда они наблюдают за разговором, в котором знают больше, чем один из участников, и решают, говорить ли об этом.
Он не сказал.
– Завтра утром, – произнёс он вместо этого. – Я пришлю адрес. Расскажу остальное про Якоря и про район поиска. Это не может ждать долго – у меня есть причины торопиться.
– Какие причины, – сказал Алекс.
– Маркус знает, что я перестал быть надёжным. Это вопрос времени. – Риха застегнул верхнюю пуговицу пальто. – Поэтому – завтра.
Он посмотрел на Еву – на несколько секунд дольше, чем требовала вежливость. Не с оценкой и не с жалостью. С тем взглядом, который бывает у людей, которые знают что-то о человеке, стоящем перед ними, и молчат об этом намеренно.
Ева выдержала взгляд. Не отвела.
Риха посмотрел на своих людей – поднял руку, опустил. Они пошли к башне. Второй придерживал нерабочее запястье, локоть прижат к телу. Первый шёл чуть неровно – горло у него ещё отзывалось болью.
Риха шёл последним. Перед аркой остановился.
– Ланг, – произнёс он, не оборачиваясь.
– Я слышу, – ответила она.
– Ты знаешь, что я скажу завтра. Знаешь, что я покажу. – Он говорил ровно, без акцентов. – Если ты им этого не скажешь до утра, скажу я.
Он вошёл в арку.
Шаги под камнем – потом ничего.
-–
Они стояли у башни.
Впереди – площадь Малой Страны. Пустая, несколько машин, один велосипед у столба. Человека в тёмном пальто не было – ушёл, пока шёл бой на мосту.
Алекс не торопился.
Бок болел – правая сторона, почка, тупая горячая боль, которая к утру станет жёстче. Нога принимала вес нормально, но бедро при каждом шаге напоминало об ударе. Он провёл пальцами по рёбрам: не острая боль – мышечная. Хорошо.
Посмотрел на Еву.
Она стояла прямо, но дыхание неглубокое. Каждый вдох с небольшой паузой, которой не было раньше. Ушиб рёбер – не перелом, перелом звучит иначе при дыхании. Болезненно.
– Рёбра, – произнёс он.
– Ушиб. – Она не стала спорить с формулировкой. – Я двигаюсь нормально.
– Сколько это длилось?
Она знала, что он спрашивает не про рёбра.
– Четыре секунды, может пять.
– Потом ты взял за запястье. – Она посмотрела на своё левое запястье – не с благодарностью, с чем-то, что сложнее: с желанием понять, почему сработало то, что по науке не должно было. – Гейл сказал, что боль не работает с третьим поколением.
– Это было давление. Не боль.
– Гейл не делал такого разграничения.
– Гейл не проверял всё, что возможно. – Алекс смотрел на её запястье. – Или я не вовремя, и оно прошло само.
– Нет, – произнесла Ева тихо. – Не само. – Она убрала руку. – Запомни это. Это может понадобиться снова.
Он запомнил. Не вслух.
Повернулся к Ланг.
Ланг стояла у парапета – смотрела на Влтаву. Туман лежал у воды плотно, жёлтые отражения фонарей плыли в нём. Руки в карманах. Что-то в ней – не напряжение, а та особая тяжесть, которая бывает у человека перед разговором, который он откладывал достаточно долго, чтобы его нельзя было откладывать дальше.
– Сейчас, – произнёс Алекс. Не давление – просто факт.
Ланг обернулась.
– Я знаю Риху, – сказала она. – Мы работали по одному делу. Не вместе – параллельно. Он был аналитиком в пражском узле проекта «Лотос», я разрабатывала канал в том же узле от ДНБ. Мы не взаимодействовали. Но я читала его аналитические отчёты.
– Ты знала о Якорях?
Она не ответила сразу. Посмотрела на парапет, на камень.
– Не знала, – произнесла она. – Читала отчёты, в которых было слово. Без объяснения системы. Тогда оно казалось кодовым названием операции, не структурным термином.
– Три месяца назад ты выходила на него.
Это была не гипотеза Алекс произнёс это как то, что уже знал. Риха сказал «ты знаешь, что я скажу завтра». Это означало то, что он скажет, Ланг может сказать раньше. А значит, она это знала.
Ланг смотрела на него. Не отводила взгляд.
– Да, – произнесла она.
– До того, как Хеннинг свёл нас?
– До.
– Зачем?
– Потому что я знала, что Гейл – не единственный человек за пределами «Сети», который видел документацию по третьему поколению. Риха работал с аналитикой с другой стороны – не со стороны медицины, со стороны архитектуры системы. Я думала, что он может знать то, чего не знает Гейл.
– Он согласился говорить?
– Нет. Сказал – слишком опасно. Что «Сеть» мониторит всех, кто пытается выйти. Что у него нет гарантий.
– Что изменилось?
– Не знаю.
Это она произнесла иначе – не как уклонение. Как честную неопределённость.
– Риха сказал, что Маркус знает о его ненадёжности. Это значит, что у него кончились гарантии в другую сторону. – Алекс смотрел на неё. – Он идёт к нам не потому, что стало безопаснее. Потому что перестало быть безопаснее там.
– Может быть, – сказала Ланг.
– Ты должна была сказать мне об этом раньше.
– Да.
– Почему не сказала?
Тишина. Длиннее предыдущих.
– Потому что я не была уверена, закрыт ли этот путь совсем, – произнесла она. – Когда он вышел на мосту сам – я поняла, что не закрыт. Но к тому моменту я должна была сказать раньше, и не сказала, и сказать об этом в момент, когда он уже стоит перед нами …
Она остановилась.
Алекс ждал.
– Это не оправдание, – произнесла Ланг. Голос у неё был ровный, без защиты с тем качеством, которое бывает у людей, которые умеют говорить о своих ошибках без самобичевания, потому что самобичевание – трата времени. – Я работала параллельными каналами и не докладывала. Это моя привычка, это не злой умысел. Но разницы для вас это не делает.
– Нет, – согласился Алекс.
Ева молчала. Она стояла в стороне – не далеко, в четырёх шагах – и слушала. Алекс знал, что она думает то же, что он: это правда или это та часть правды, которую говорят, когда правда больше. Граница между ними сейчас была нечёткой.
– Что ещё ты знаешь про Якорей? – произнёс он.
– Только то, что Риха скажет завтра.
– Это точно?
Ланг посмотрела на него с тем выражением, которое бывает, когда человек понимает: любой ответ будет недостаточным.
– Точно, – произнесла она.
Алекс смотрел на неё ещё секунду.
Потом обернулся к площади Малой Страны.
У основания башни, в том месте, куда падал свет ближайшего фонаря – если знать, куда смотреть, – лежала открытка. Алекс подошёл, поднял.
Туристическая, глянцевая: Карлов мост с той стороны, откуда снимают туристы – черепичные крыши, башни, вечернее небо. Обратная сторона – чистая. Ни слова, ни цифры.
Только в левом нижнем углу – карандашная точка. Маленькая, едва заметная.
Он смотрел на неё несколько секунд.
Точка. Или координата в системе, которую он не знал. Или адрес, зашифрованный под то, что у него уже есть. Или ничего – случайный след.
Человек, который оставил это, стоял на мосту и ждал, пока его увидят. Потом ушёл, не дожидаясь конца. Не Маркус – Маркус не уходит. Маркус строит места, куда приходят другие.
Значит, кто-то ещё.
Алекс убрал открытку во внутренний карман – рядом с флешкой Гейла. Металлический браслет часов холодный на запястье. Треснутое стекло.
03:47.
– Нам нужно место на ночь, – произнёс он.
– У Хеннинга есть точка на Праге 2, – сказала Ланг.
– Я знаю. – Он посмотрел на неё. – Ты её уже проверяла?
Короткая остановка.
– Нет.
– Тогда проверим по дороге.
Они пошли от башни через площадь Малой Страны – трое, в ноябрьской Праге. Туман лежал низко, у мостовых, и в нём тонули нижние части фонарей, так что свет шёл как будто из ниоткуда.
Алекс шёл и думал о слове, которое Риха произнёс и бросил – не объяснив, не раскрыв.
Якорь.
Человек в Праге, у которого под кожей на запястье – сто сорок два мегагерца. Который ходит на работу, покупает продукты, смотрит в окно – и не знает, что «Сердце» существует через него. Что каждый раз, когда он проходит мимо управляющего узла, сигнал идёт через его тело как через антенну.
Ева шла рядом. Дыхание чуть осторожнее, чем должно быть.
Алекс думал о том, что сказал ей Риха взглядом – не словами. О том, что этот взгляд означал нечто, что Риха знал о ней и молчал.
И о том, что Ланг тоже, вероятно, знала.
О том, что они оба будут говорить завтра.
Прага придержит это у себя ещё одну ночь.
ГЛАВА 5. «БУНКЕР ПОД ПИВОВАРНЕЙ»
Прага – Praha 2. 22:41 по местному времени.
Площадь Малой Страны они прошли молча.
Не потому что нечего было сказать. Потому что слов было слишком много, и они все требовали определённого пространства – не улицы, не ноябрьского тумана, не расстояния в три шага между ними. Алекс шёл впереди. Ланг – чуть сзади и левее. Ева – рядом с ним, в своём привычном полушаге.
Правый бок у него всё ещё горел. Не резко – тупо, ровно, с той равномерностью, которая бывает, когда удар по почке лёг хорошо, и тело ещё не решило, насколько это серьёзно. Бедро тоже. Нога принимала вес без нарушения, но к утру последствия усилятся – он знал это по прошлому опыту, которого было достаточно.
Ева дышала чуть мельче, чем нужно. Не критично – наблюдатель не заметит. Но он не был наблюдателем.
– Куда он подевался, – произнёс Алекс. Не вопрос. Просто дал Ланг слово.
– С двадцать третьего года он не появлялся ни в одном регистре, ни в открытом, ни в закрытом. Стал тем, чем стал. – Ланг говорила коротко, глядя на тротуар перед собой.
– Ты говорила, что не знала его адреса три месяца назад.
– Адреса – нет. Я знала область. Он мне не говорил точных координат. Я не спрашивала.
– Потому что доверяла?
– Потому что у людей, которые бегут от «Сети», не спрашивают точных координат. Это отпугивает.
Алекс думал об этом.
Ланг не торопилась добавлять. Она умела молчать без давления – не то молчание, которое означает «я закончила», а то, которое означает «продолжай, если хочешь». Выработанная привычка человека, который долго вёл разговоры, где молчание было инструментом.
– Про Якорей, – сказал он.
Три шага по булыжнику, пока она выстраивала ответ.
– Я знала систему в общем. Концепцию. – Ланг убрала с лица волос – тот же нервный жест, который бывал у неё, когда что-то требовало усилия для произношения. – Якоря – это не рядовые контролируемые носители. Они – часть физической архитектуры «Сердца». Управляющий сервер не стоит на месте в классическом смысле. Он распределён – его сигнал маршрутизируется через тела Якорей, которые разбросаны по точкам. Каждый Якорь находится в определённом месте, и через него идёт управляющий радиус. «Сердце» как бы живёт в нескольких телах одновременно.
– И всё это ты читала в аналитических отчётах Рихи, – произнёс Алекс.
– Не всё. Часть я слышала от другого человека. – Она смотрела вперёд. – Год назад. Источник, который не пережил следующей недели.
Ева шла рядом и слушала. Алекс видел это по тому, как она чуть изменила угол головы – влево, к Ланг. Не поворачивалась. Только слушала.
– Ты не сказала, – произнёс он.
– Нет.
– Почему?
Ланг остановилась. Они шли через переулок с высокими торцами домов – тёмный, без фонарей, только в конце просвет выхода на улицу. Она стояла здесь, в этом переулке, и смотрела на него прямо.
– Потому что я не знала, что Ева – одна из них, – произнесла Ланг. Голос был тихим и ровным. Не виноватым – точным. – Риха на мосту смотрел на неё. Не на меня, не на тебя. На неё. Я поняла это там. И я подумала, что если он скажет это завтра – вы будете в том же месте, что и сейчас, только с одной ночью позади. Я решила, что ночь важнее.
Тишина.
Переулок держал её – плотный, каменный.
– Ты думаешь, что Ева – Якорь? – спросил Алекс.
Не вопрос. Не утверждение. Что-то между – то, что говорят, когда хотят, чтобы человек поправил, если ошибаешься.
Ланг посмотрела на Еву.
Ева стояла в темноте и не двигалась. Лицо – Алекс не видел детально в темноте, но чувствовал – было не закрытым. Было тем, что бывает после слов, которые ты слышишь и понимаешь – и тело понимает раньше головы. Руки у неё были вдоль тела. Правая слегка согнута.
– Я не знаю точно, – произнесла Ланг. – Риха знает. Завтра скажет.
Алекс посмотрел на Еву.
Продолговатый мозг. Имплант третьего поколения. «Сердце» работает через тела Якорей. Якорь – носитель с откалиброванным имплантом, разбросанный в пространстве.
Ева стояла в ноябрьском переулке Праги с третьим поколением в стволе мозга.
– Идём, – произнёс он.
-–
Квартира была на четвёртом этаже – Хеннинг снял её через цепочку, которую Алекс не стал проверять глубже двух звеньев: достаточно, что цепочка не вела к известным им людям. Маленькая, дешёвая, с видом на тёмный двор и кошачьей лестницей до пожарного выхода – это он проверил сразу, перед тем как поставить сумку.
Одна спальня. Диван в гостиной.
Ланг легла на диван молча. Без обсуждения – не потому что кто-то распределил, а потому что она прошла в гостиную, сняла куртку и легла лицом к стене. Это тоже было жестом – не отчуждения, а правильно размещённого пространства.
Алекс зашёл в ванную. Поднял рубашку.
Правый бок.
Кожа потемнела – не синяк ещё, подкожное кровоизлияние, которое к утру станет видимым. Он пощупал по краям: рёбра целые – болезненно, но без острой локальной боли, которая говорит о переломе. Почка приняла удар на себя. Не разрыв – если бы разрыв, он уже бы не стоял. Ушиб. Серьёзный.
Пощупал бедро. Твёрдая мышечная боль – не сустав, не кость. Работать можно.
Прополоскал лицо холодной водой. В зеркале – знакомое лицо, которое ни разу за все три года не стало своим до конца.
Вышел. В спальне сидела Ева. На краю кровати, в свитере, без куртки. Смотрела на свои руки.
– Рёбра, – сказал Алекс.
– Ушиб.
