Полная версия
Velimir Ashen
Призраки сети. Книга 2: «Обман памяти»
-–
ГЛАВА 1. «ХИРУРГ»
Вена пахла иначе, чем он ожидал.
Не каналами, не кофе, не той туристической версией себя, которую Алекс видел с площади Stephansplatz три часа назад, пока они шли, не останавливаясь. Здесь, в промышленном квартале за Западным вокзалом, где грузовики шли по расписанию, которое не знало ни выходных, ни времени суток, – здесь Вена пахла иначе. Ржавчиной и остывшим жиром. Чем-то, что нельзя было назвать точнее, потому что это был запах не вещи, а процесса.
Он понял, что именно, когда увидел здание.
Мясокомбинат был закрыт несколько лет назад – это читалось по табличкам на воротах, облупившимся до металла, и по окнам верхних этажей, часть из которых была забита фанерой. Но трубы над крышей ещё иногда дышали – пар, не дым. Что-то работало внутри. Не на верхних этажах.
Ниже.
– Адрес точный? – спросила Ева.
Алекс не ответил. Посмотрел на бумагу – обычный листок, написанный от руки, который Хеннинг передал им в Женеве за три дня до этого, когда они ещё не знали, куда едут, только знали, что нужен кто-то, кто умеет работать с имплантами проекта «Лотос» и при этом не существует в базах ни одного медицинского регистра.
Хеннинг нашёл такого человека.
Он был венским контрабандистом хирургического оборудования, бывшим нейрохирургом Военно-медицинской академии, уволенным десять лет назад по причинам, которые в официальных документах описывались как «профессиональное несоответствие», но в разговоре с Хеннингом он назвал иначе: «Я вылечил человека, которого лечить не должен был. Он выжил. Это не понравилось людям, которые хотели, чтобы он умер».
Алекс сложил бумагу и убрал в карман.
– Точный.
Ева смотрела на здание.
За несколько дней с момента отъезда из Омана она стала другой – не внешне, внешне почти ничего не изменилось: та же сдержанность в движениях, тот же взгляд, который читал пространство прежде, чем она успевала это осознать. Но что-то изменилось внутри, в той части, которую она не контролировала. Иногда по ночам Алекс слышал, как она просыпалась – резко, с тем коротким звуком, который бывает, когда человек прерывает не крик, а тишину перед криком. И когда он спрашивал, она говорила: «Ничего. Сон». Но он видел, как её рука тянулась к правой стороне шеи – туда, где ничего не было снаружи.
Они не говорили об этом прямо.
– Служебный вход, – произнёс он.
– Я вижу.
Вход был в торце здания, за поворотом. Небольшая дверь без маркировки, петли смазаны – он заметил это по тому, как она открылась без звука. Изнутри – запах усилился. Алекс не стал анализировать: это было не важно. Важно было другое – ступени вниз, узкие, с перилами из трубы. Лампа на каждом пролёте, одна перегоревшая.
Ева шла первой.
Он шёл за ней на два шага, и в этом не было субординации – он так всегда ходил на узких лестницах, потому что в случае чего было бы где развернуться, а спереди – нет.
Они спустились на два пролёта.
Коридор. Бетонные стены, влажные у основания. Два светильника, оба целые. Дверь в конце – металлическая, с кодовым замком старой модели, не электронным.
Алекс достал второй листок из Женевы. Шесть цифр.
Замок щёлкнул.
-–
Первое, что он увидел внутри, – хирургический стол.
Не современный, с регулировками и встроенными мониторами, а старый, из нержавеющей стали, с ручными зажимами для фиксации положения. Рядом – два передвижных столика с инструментами, накрытые зелёной тканью. Вдоль стены – шкаф с закрытыми стеклянными дверцами, за ними – ряды флаконов. Освещение операционное: четыре лампы на штативах, направленные в центр.
Помещение было достаточно большим, чтобы одновременно работать и не задевать стены, но недостаточно большим, чтобы не чувствовать их.
У дальней стены – рабочий стол с ноутбуком и стопкой бумаг. За столом сидел человек. Он поднял голову.
Алекс оценил его за несколько секунд: шестьдесят с небольшим, худой с той худобой, которая бывает у людей, забывающих поесть, а не у тех, кто контролирует рацион. Пальцы длинные, безупречно чистые ногти – профессиональная привычка, которую не убрать из человека даже после того, как он перестал работать в операционных. Очки с простой металлической оправой. Взгляд – не тот, каким смотрят на пациентов. Тот, каким смотрят на задачу.
– Вы опоздали на двадцать минут, – сказал он.
– Мы искали парковку, – ответил Алекс.
– Мне не нужна ирония. Мне нужно понять, за кем из вас наблюдают.
Ева посмотрела на него.
– Почему вы решили, что за кем-то наблюдают?
– Потому что ко мне не приходят люди с чистой историей. – Он встал, одёрнул лабораторный халат. – Меня зовут Гейл. Хеннинг сказал, что у вас проблема с проектом «Лотос».
– Не у нас, – сказал Алекс. – У неё.
Гейл посмотрел на Еву с тем же выражением – задача, не человек. Потом перевёл взгляд на Алекса.
– А у вас?
– У меня его больше нет.
– Вы уверены?
– Я вырезал его сам.
Короткая пауза – первая с тех пор, как они вошли. Гейл снял очки, протёр одно стекло, надел обратно.
– Сам, – повторил он без интонации. – Значит, вы видели, что извлекли. Хорошо. Это значит, что вы знаете, как он выглядит.
– Маленький. Металлический. Биосовместимый корпус с органическими интерфейсами на концах.
– Поколение?
– Первое или второе. Нет способа проверить.
– Где он сейчас?
– Уничтожен.
Гейл кивнул – не одобряя и не осуждая. Просто принял к сведению.
– Хорошо. – Он повернулся к Еве. – Вы?
– Мне нужно знать, что именно в меня вшили, – произнесла она ровно. – Куда? И можно ли это убрать?
– Три разных вопроса с тремя разными ценами.
– Назовите одну.
Гейл достал из ящика стола резиновые перчатки. Натянул медленно, с привычной тщательностью, разгладив каждый палец.
– Есть куратор проекта «Лотос» в Праге. Работает под прикрытием сотрудника европейского фармацевтического регулятора. Его имя – Дитер Кранц. Он знает меня. Он знает, где я нахожусь. – Гейл не смотрел на них – смотрел на перчатки. – Пока он жив, я живу с ограниченным сроком. Это утомляет.
Ева и Алекс не переглянулись. Они оба поняли одновременно.
– Вы хотите, чтобы мы его убили, – сказала Ева.
– Я хочу, чтобы он перестал быть проблемой. Как именно – ваш выбор.
– Это не условие, – произнёс Алекс. – Это шантаж.
– Называйте, как хотите. – Гейл поднял взгляд. – Вы пришли ко мне, потому что я единственный человек за пределами «Лотоса», который видел их импланты изнутри и остался жив. Если вы можете найти другого такого человека – дверь открыта.
Молчание.
Алекс смотрел на врача и думал, что ненависть – неэффективная реакция. Человек делал своё дело. Выживал. У него была своя арифметика, своя ставка. Алекс понимал это. Понять – не значит согласиться. Но спорить с реальностью потому, что она неудобна – хуже, чем её принять.
– Хорошо, – произнёс он.
Ева посмотрела на него. Он не пояснял.
– Хорошо, – повторил он в сторону Гейла. – Начинайте.
-–
Гейл подошёл к стене у окна – маленького, забранного решёткой, вентиляционного, – и включил дополнительную лампу. В её свете Алекс впервые отчётливо увидел то, что заметил только краем взгляда, пока они говорили.
Стена над рабочим столом.
Не совсем голая. На ней было несколько фотографий – не распечатки, а настоящие снимки, закреплённые кнопками. Случайные на первый взгляд: пейзаж, вероятно австрийский, несколько рукописных схем под стеклом, медицинская карта с вырезанными данными пациента. И слева, на краю, прикреплённая небрежно, как будто её туда положили ненадолго и забыли убрать, – фотография. Мужская рука. На запястье – часы.
Алекс посмотрел на часы.
Механические. Старые. Стекло треснуто наискосок – он не мог разглядеть отсюда направление трещины, но угол казался знакомым. Эти часы он видел. Не на фотографии – вживую. Белая комната. 03:47. Старик, который пришёл в темноте и сказал «ты – наш лучший результат». Треснутое стекло, тот же угол. Маркус Вейн. Его первая мысль была такой – без архивов, без цепочек.
Фотография была такой же, как он – случайно оказавшейся здесь или нет.
Ева стояла рядом. Её плечо задело его. Она тоже смотрела на стену.
– Это не совпадение, – произнесла она тихо. Не вопрос.
– Нет.
– Они хотят, чтобы мы это увидели.
Алекс смотрел на фотографию ещё несколько секунд. На треснутое стекло. На точное время, которое показывали стрелки – он не мог разглядеть отсюда, но знал, что оно там есть, это время, и что оно имеет значение.
– «Сеть» хочет, – произнёс он. – Отец хочет.
Слово вышло так, как выходят слова, которые репетировал в уме слишком долго, – немного жёстче, чем намеревался. Он три дня не произносил это слово вслух. Только про себя, в ночных перелётах между Маскатом и Веной, пока Ева и Софи спали, а он смотрел в иллюминатор на темноту под крылом. Три дня давал слову остыть.
– Он знает: память – моя слабость, – сказал Алекс.
Она не ответила сразу. Потом тихо:
– Это не слабость.
– Это факт.
– Это разные вещи.
Гейл, не оборачиваясь, поправил что-то на рабочем столике. Если он слышал их разговор – никак это не показал. Профессионал не слышит того, что не относится к операции.
– Садитесь, – произнёс он.
Ева подошла к хирургическому столу. Не стулу – столу. Гейл жестом показал: туда, спиной к нему.
Она села. Алекс остался у стены.
– Правая сторона шеи, – сказал Гейл.
– Да.
– Где именно вы чувствуете активность?
Долгая пауза. Алекс видел, как Ева формулирует – не откладывает, именно формулирует. Такие вопросы требуют точности.
– Не за ухом. Глубже. – Она повернула голову чуть влево. – Вот здесь. Когда имплант активируется… как будто давление. Изнутри. Не боль. Что-то хуже боли.
Гейл взял небольшой фонарик. Поднёс к основанию её черепа, за правое ухо. Долго смотрел. Потом выпрямился.
– Снимок нужен.
– Есть.
Ева достала из внутреннего кармана запечатанный пакет. Три недели назад, в Сингапуре, она успела сделать МРТ под чужим именем – тогда ещё не зная точно, что именно ищет, но зная, что что-то есть. Гейл взял снимки, подошёл к лайтбоксу на стене, включил его. Прикрепил первый снимок. Второй. Третий.
Стоял долго.
Алекс наблюдал за его спиной – как человек стоит, когда смотрит на что-то, что ему не нравится. Не плечи опускаются, не голова. Просто замирает – на ту долю секунды, которую контролировать невозможно.
– Сколько вам было в две тысячи двадцать втором году? – спросил Гейл.
– Тридцать один.
– Операция в Малайзии?
Ева посмотрела на него.
– Откуда вы—
– Я не знаю деталей. Я знаю систему. – Он повернулся к снимкам. – У имплантов первого поколения была точка установки стандартная: основание черепа, правая сторона, за ухом. Семь миллиметров в глубину. Это то, что вы могли прощупать. Это то, что ваш друг вырезал себе сам. – Он кивнул в сторону Алекса, не глядя на него. – Второе поколение ставили туда же. Но в двадцать первом появилось третье. – Гейл посмотрел на Еву. Взгляд у него был такой, каким смотрят, когда нужно сказать что-то, от чего не будет легче, что бы ты ни добавил следом. – В третьем поколении основной модуль находится не за ухом. Я вижу его на снимке. Вот здесь.
Он указал пальцем на конкретный участок.
Ева смотрела туда, куда он указывал. Алекс подошёл ближе.
На снимке – тёмное пятно. Небольшое. Почти аккуратное. Расположенное не за ухом, а глубже, в структуре, которую Алекс опознал не сразу – и когда опознал, что-то внутри у него похолодело.
Ствол мозга.
– Ствол, – произнёс он вслух.
– Да, – сказал Гейл. – Продолговатый мозг. В области ядра солитарного тракта. – Он снял очки, потёр переносицу. – Это место, где сходятся вегетативная нервная система, дыхательный центр, сердечная регуляция. Всё, что держит человека живым без его участия. – Очки вернулись на место. – Они выбрали его не случайно. С этой точки управлять носителем проще. Точнее. Быстрее.
Ева не двигалась.
Алекс смотрел на неё. Она сидела прямо, руки лежали на коленях – спокойно лежали, слишком спокойно, с той неподвижностью, которая бывает у человека, который не хочет, чтобы руки дрожали, и пока справляется.
– Можно убрать, – произнесла она. Не спросила. Сформулировала как предпосылку, от которой хотела оттолкнуться.
Гейл молчал.
– Можно убрать, – повторила она. На этот раз в этом было чуть больше – не вопрос и не утверждение. Что-то между.
– Нет, – ответил Гейл.
Одно слово. Точное и плотное, как гвоздь.
Алекс смотрел на Еву – ждал. Не знал чего. Просто ждал, как ждут, когда что-то падает, и ещё неизвестно, разобьётся или нет.
Она не отреагировала. Лицо не изменилось – только та же неподвижность, чуть более плотная.
– Поясните, – сказал Алекс.
Гейл подошёл к снимку, взял карандаш, обвёл область.
– Имплант третьего поколения не вставляется отдельным телом. Его вводят биосовместимым раствором – в виде суспензии микроэлементов, которые самоорганизуются в заданной точке в течение сорока восьми часов. – Он говорил методично, без остановок, как говорят люди, которые объясняют неприятные вещи достаточно часто, чтобы выработать ритм. – После сборки модуль интегрируется в нейронную ткань. Не прикрепляется снаружи – он становится частью ткани. Его невозможно извлечь, не повредив то, к чему он прирос. Продолговатый мозг не прощает ошибок. – Карандаш опустился. – Я хирург, который работал с нейрохирургией двадцать лет. Я не возьмусь за это.
– А кто возьмётся? – спросила Ева.
– Никто живой.
В тишине было слышно, как за стеной – далеко, наверху, через несколько бетонных перекрытий – что-то гудело. Может быть, труба. Может быть, что-то из оборудования, которое всё ещё работало в этом здании, не зная, что ему положено умереть вместе с основным производством.
Алекс смотрел на снимок. Думал.
Продолговатый мозг. Регуляция дыхания. Сердцебиение. С этой точки – всё. Любой сигнал, который проходит между высшими отделами мозга и телом, – проходит здесь. Контрольная точка, где приказы становятся действиями.
Они не просто вставили ей управляющий модуль.
Они вставили его туда, откуда его нельзя вынуть.
– Деактивировать, – произнёс он.
Гейл повернулся к нему.
– Что?
– Если нельзя убрать физически – деактивировать. Отключить.
– Теоретически – да. Практически – только с уровня центрального сервера «Сети». Имплант третьего поколения не имеет локального ключа отключения. Его можно деактивировать только централизованно, из управляющей системы, которую они называют «Сердцем».
Алекс не ответил.
«Сердце». Они слышали это слово. В Омане, в файлах на взломанном терминале, в схемах, которые они не успели полностью прочитать перед тем, как пришёл «Эшелон». «Сердце» – не метафора. Это адрес. Это физическое место, где находится управляющий сервер.
Место, которое они ещё не нашли.
– Если её активируют с центрального уровня, – медленно произнёс Алекс, – она не сможет сопротивляться.
– Нет.
– Совсем.
– Продолговатый мозг регулирует всё. Включая рефлекторные реакции на боль. В третьем поколении имплант блокирует даже физическое сопротивление – носитель не может использовать боль как якорь. – Гейл посмотрел на Еву. – Два предыдущих поколения можно было перебить острой болью. Ваш друг сделал это с ножом в бедро – правильный метод для первого и второго поколений. Для третьего – нет. Болевой сигнал обрабатывается раньше, чем достигает лимбической системы. Якорь не работает.
Ева молчала.
Алекс смотрел на неё.
Она смотрела на снимок.
Там, на снимке, было небольшое тёмное пятно в центре белой структуры. Такое маленькое. Меньше горошины. Меньше чего угодно, что можно назвать по имени и описать словами. Просто пятно – и от него, как от точки в центре паутины, расходились нити к каждому движению, которое она делала.
– Сколько у нас времени? – спросила она.
Голос был ровный. Такой ровный, что Алекс поймал себя на том, что смотрит на её руки – те, что лежали на коленях. Левая немного сдвинулась. Пальцы не дрожали – она сжала их в кулак, тихо, почти незаметно, и разжала снова.
– До следующей активации? – Гейл снял снимки с лайтбокса, аккуратно вернул в пакет. – Я не знаю расписания. Я знаю, что активации усиливаются перед плановыми операциями. Если «Сеть» готовит что-то крупное – они будут поднимать носителей на второй или третий уровень поэтапно. Это требует времени, но оно у них есть.
– А у нас – нет, – сказала Ева.
– Это ваша проблема, не моя. – Гейл взял инструментарий со стола, начал убирать под ткань. – Моя проблема называется Дитер Кранц. Когда она будет решена, я передам вам всё, что у меня есть по третьему поколению: схемы, коды протоколов, частоту управляющего сигнала. С этим вы теоретически можете попробовать найти «Сердце» и получить доступ к терминалу деактивации.
– Теоретически, – повторил Алекс.
– Практически – я не знаю никого, кто попробовал и выжил.
– Это не значит, что нельзя.
– Нет, – согласился Гейл. – Это значит только то, что у меня нет данных. – Он посмотрел на Алекса коротко, с тем выражением, в котором было что-то похожее на оценку. Не уважение – просто фиксация. – Вы амбициозны.
– Я прагматичен, – сказал Алекс.
Гейл не ответил на это. Снял перчатки. Бросил их в контейнер у стола.
– Дайте мне сорок восемь часов, – произнёс он. – Я подготовлю документацию по третьему поколению. Приходите к той же двери, код прежний.
– Хорошо.
– И – Кранц. Он живёт на Бельведерштрассе, одиннадцать. Бывает дома вечером, между восемью и одиннадцатью.
Алекс не записывал. Он хорошо запоминал адреса.
-–
Они вышли тем же путём – вверх по лестнице, через служебную дверь, в венский воздух, который снаружи казался чище, чем был. Вечерело. Небо над промышленным кварталом имело тот серый оттенок, в котором нельзя было сказать – пасмурно или просто поздно.
Ева шла рядом с ним.
Несколько метров они не говорили. Улица была пустая – грузовик прошёл в дальнем конце, скрылся за поворотом.
– Ствол мозга, – произнесла Ева.
Не как новость. Как формулировка, которую она проверяла вслух – убеждалась, что слова настоящие, что они имеют вес.
– И якорь не работает.
– Да, – сказал Алекс.
Ещё несколько шагов.
– Значит, когда меня активируют полностью… – Она остановилась. Не потому что не могла идти – потому что слова не давали двинуться. – Я не смогу вернуться сама.
Алекс остановился рядом с ней.
Ответа на это не было – точного, честного ответа не было. Он мог сказать «мы что-нибудь придумаем», но эта фраза умерла бы в воздухе между ними, как все слова, которые говорят не потому, что в них верят, а потому что не знают других. Он мог промолчать – это тоже было ответом.
Он посмотрел на неё.
Ева смотрела куда-то в сторону – не на него, не на улицу. Просто в ту точку, куда смотрят, когда нужно дать мыслям место, и всего остального вокруг слишком много.
Под правой скулой у неё пульсировала жилка – он видел это только потому, что знал, куда смотреть. Быстро пульсировала. Всё остальное было спокойно.
– Тогда мы идём к «Сердцу», – произнёс он.
– Ты даже не знаешь, где оно.
– Я знаю, где начать искать.
– Где?
– Там, где отец хочет, чтобы я был. – Он посмотрел назад – туда, откуда они вышли, на торец здания с закрытой дверью. На стену, за которой висела фотография. – Фото с часами – не случайность. Это не охота на меня. Это маршрут. Он ведёт меня куда-то. – Алекс помолчал. – Он мог бы убрать меня раньше. Год назад. Три года назад. Когда угодно. Он этого не сделал.
– Может, ты ему нужен живым?
– Вероятно.
– Это не успокаивает.
– Нет. – Он посмотрел на неё. – Но это значит, что у нас есть время.
Она посмотрела на него. Взгляд прямой – не в ожидании ответа, не с вопросом. Просто посмотрела. Так смотрят на что-то, что нужно запомнить на случай, если потом не будет возможности.
– Алекс. – Голос чуть тише, чем обычно. – Если меня активируют раньше, чем мы дойдём до «Сердца»—
– Я знаю.
– Ты не знаешь, что я хочу сказать.
– Знаю.
Она смотрела на него ещё секунду.
– Тогда не давай мне говорить это вслух, – произнесла она. – Незачем.
Алекс не ответил. Они пошли дальше – вдоль улицы, в сторону города, где людей становилось больше, где вечерняя Вена занималась своими делами, не зная ни о подземных клиниках, ни о снимках с тёмными пятнами, ни о двух людях, которые шли по ней и несли с собой что-то тяжелее, чем всё, что здесь происходило снаружи.
Он думал об отце.
Не о человеке – о системе, которую тот построил. О логике, по которой человека можно создать, использовать, стереть и снова запустить. О том, что «Сеть» называет хирургией: вырезать лишнее, оставить нужное, не думать о том, что вырезанное чувствует.
Думал о часах на треснувшем стекле.
03:47.
Он поднял взгляд. Вена перед ним была живой и равнодушной, как любой город, у которого много прошлого и мало времени на чужое.
Шаги рядом – ровные, не теряющие темп.
Он не оглянулся. Он знал, что она идёт.
ГЛАВА 2. «СОФИ ОСТАЁТСЯ»
Пятнадцатый район лежал за кольцевой линией метро – там, куда туристы не доходили, потому что незачем. Небольшие магазины с ручными вывесками, несколько кафе, где не ждали по три евро за кофе. Жилые дома шестидесятых, с балконами, на которых хранили велосипеды и ящики с землёй – кто-то ещё держался за огород. Квартиру Хеннинг подготовил на третьем этаже такого дома. Без названия, без договора. Просто ключ, переданный через цепочку, которая заканчивалась на женщине в табачной лавке за углом. Ключ лежал под пачкой газет, пачка – в пакете, пакет – у задней стены прилавка. Правила, выработанные длинным опытом и нежеланием объяснять.
Они шли от клиники сорок минут – не напрямую. Первые двенадцать минут – в сторону центра, потом через переход, и обратно по параллельной улице. Алекс сменил направление трижды не потому, что заметил хвост – хвоста не было, он чувствовал это по тому, как ложится воздух вокруг, по тому, как человек держит газету или стоит у витрины. Хвоста не было. Смена маршрута была привычкой, которая не нуждалась в причине.
Ева шла рядом. Молчала.
Она молчала с момента, как они вышли из служебного выхода – когда сказала про продолговатый мозг, про то, что якорь не работает, и замолчала. Алекс не заполнял это молчание. Он знал разницу между молчанием, в котором нужны слова, и молчанием, в котором слова – помеха.
У входа в подъезд она остановилась. Посмотрела на свои руки – правую, потом левую. Не проверяла: просто смотрела.
– Всё нормально, – произнесла она.
– Знаю, – сказал Алекс.
– Ты смотришь на меня так с Гейла.
– Я всегда смотрю на тебя так.
Ева повернулась к нему. В тусклом свете фонаря – желтоватом, с тем оттенком, который бывает только у старых европейских переулков, – её лицо было таким, каким бывает только у людей, которые получили точное, плохое знание и ещё не договорились с ним до конца.
– Это другое, – сказала она.
Он не стал спорить. Открыл дверь.
-–
Квартира была тёплой – неожиданно, потому что они уходили утром и не оставляли отопление включенным. Из-за двери на кухню шёл запах кофе – горький, крепкий, с той нотой, которую дают некоторые австрийские смеси.
Алекс остановился в прихожей. Рука – у внутреннего кармана куртки.
