Уцелевший

Случайно наткнувшись на стойку информации, он узнал номер каюты отца и, немного побродив по коридорам, нашёл нужную дверь. Та оказалась незаперта. Отец, похоже, даже не успел сюда зайти – наверное, каюту закрепили за ним заранее, ещё до прибытия дирижабля в порт. Внутри было всё то же самое, что и в их комнате, только добавился небольшой диван.

«Зачем было собирать столько вещей?» – мысленно выругался Коля в адрес слуг.

Отдохнув с минуту на диване, он поправил костюм и отправился искать отца. Лестница за лестницей, пролёт за пролётом – он поднялся на пятый, самый верхний этаж. Палуба. И только здесь, повернув налево, Коля увидел лифт.

Выругался про себя ещё раз.

У перил толпились репортёры, настраивающие камеры. Коля спросил у одного из них, в очках и с кабелем через плечо, не видел ли тот его отца. Не отрываясь от объектива, репортёр буркнул, что отец с минуты на минуту поднимется, а пока они будут снимать построение.

Солдаты выстроились ровными рядами – около ста человек. Они по очереди выкрикивали имена и фамилии, капитан сверялся со списком. Чётко, без запинки, в едином ритме. Потом запели гимн. Коля покосился на репортёров: те суетились вокруг камеры, перешёптывались, меняли ракурсы. Не знай он, кто они – принял бы за сумасшедших.

Когда строй разошёлся, Коля наконец увидел отца. Протиснувшись сквозь поток солдат, он подошёл к нему.

– Вот ты где, – отец оглянулся. – А где твой брат? Я думал, вы вместе.

– Он пошёл осматриваться, но, кажется, потерялся. Я твои чемоданы в каюту занёс.

– Спасибо. А у меня есть каюта?

– Закрепили. Я узнавал на стойке. Интервью скоро начнём?

– Да, но сначала нужно найти Костю…

Сирена взвыла так неожиданно, что Коля вздрогнул. Оглушительный, но ровный голос капитана разнёсся из динамиков:

– ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ВСЕМ ЗАНЯТЬ СВОИ ПОЗИЦИИ! ПОВТОРЯЮ: ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ВСЕМ СОЛДАТАМ НА ПОЗИЦИИ!

– Что происходит? – перекрикивая вой сирены, спросил Коля.

– Не знаю! Сейчас узнаю! – отец уже почти кричал, стараясь перекрыть шум. – Жди меня у лифта! Брата не ищи, просто жди! Понял?!

– Да!

Отец исчез в толпе.

Вокруг творилось что-то невообразимое. Солдаты бежали, расталкивая друг друга. Бойницы открывались одна за другой, и уже через минуту в них торчали стволы крупнокалиберных орудий. Кто-то катил тележки с боеприпасами. Коля стоял у лифта, вжавшись в стену, чтобы его не снесли. Толчки, крики, топот – всё смешалось в один сплошной гул.

Сирена стихла так же резко, как началась. Но легче не стало. Солдаты застыли у орудий, кто-то щёлкал затворами, кто-то поправлял прицелы. Тишина давила на уши.

Коля смотрел на суетящихся солдат и вдруг поймал себя на мысли, что ему на них всё равно. Лишь бы брат и отец не пострадали.

Рука отца схватила его за локоть.

– Идём в рубку.

Рубка находилась этажом ниже, в носовой части дирижабля. Просторное помещение, уставленное пультами, рычагами и экранами. Два штурвала по центру. У стены – металлический стол с громоздкой «Шифровальной Радио машиной», за которой сидел солдат в наушниках и что-то быстро записывал.

– Можем продолжить, капитан Пушкин.

– Мы всё обсудили. – Капитан даже не повернулся. – Я не могу вас высадить. На это уйдёт минимум час. Мы обязаны помочь 419-му.

– Вы хоть понимаете, что я с вами сделаю, если с моими детьми что-нибудь случится?! – голос отца сорвался на крик.

– УСПОКОЙТЕСЬ, ЮЛИЙ НАИСС! – Капитан ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули бумаги. – Я тоже отец! Мой ребёнок на этом же дирижабле! Но приказ есть приказ. Вы знали, на что идёте. Вас предупреждали.

– Мне сказали, что шанс внепланового задания равен нулю! – отец уже не кричал – он рычал.

Капитан развёл руками – то ли в бессилии, то ли не желая продолжать спор.

– Хорошо… – отец перевёл дыхание. – Но если мы начнём падать, я заберу вашу шлюпку. Даже если придётся силой.

– Меня это устраивает, – неожиданно спокойно ответил капитан.

Коля шагнул вперёд.

– На кого-то напали? Что происходит?

Капитан помедлил, глядя на него, потом ответил ровным, чуть уставшим голосом:

– В восемнадцати километрах от нас атакован 419-й дирижабль. Они запросили помощь. В этом секторе ближе всех только мы.

– Кто напал? Зачем?

– Я не знаю.

Тишина повисла в рубке плотным, тяжёлым одеялом. Где-то вдалеке глухо ухнуло – то ли взрыв, то ли показалось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Гера

Закончив тренировку в спортзале, Гера сложила гантели и гири в ящик и пошла в душ. Из шланга полилась тёплая, слегка щекочущая кожу вода. Она подставила голову, давая струям пропитать густые мягкие волосы.

В сотый раз за утро Гера поймала себя на мысли, как же ей нравится новый дирижабль.

Она надела чистый камуфляжный костюм, грязное бельё упаковала в герметичный пакет, подписала и отнесла в стирку. Вернувшись в каюту, она вдруг поняла, что не знает, чем себя занять. Выходной – единственный день в неделе, когда её никто ни к чему не принуждал. И она этот день ненавидела. В остальное время всё было расписано по минутам, она всё успевала, знала, что будет делать через час и через три. А в выходной можно было идти куда угодно и делать что угодно – в рамках устава, разумеется. Но от этой свободы её почему-то тянуло в сон.

Провалявшись на койке минут десять, она с грустью подумала о Тайлоре и Соне – их выходные приходились на другие дни, и сейчас они наверняка чем-то заняты.

Дирижабль мягко толкнулся. Гера глянула в иллюминатор – сели у причала. Она порылась в тумбочке, нашла Трикс-карту, – на которую приходит её жалование, – и отправилась в столовую.

Есть не хотелось, а вот сладкого – очень. На борту из сладкого давали только орехи в сахаре и грогурт. От орехов её тошнило, а грогурт имелся двух вкусов, один из которых – с теми же орехами. Выбора особо не было.

Дождавшись очереди, она взяла лимонный грогурт, приложила карту, подставила лицо под сканер. Три российские рупии списались и Гера пошла искать свободное место.

Она устроилась за столом, с наслаждением отправила в рот первую ложку и открыла сообщения от отца. Они переписывались часто, несмотря на его вечную занятость. Пролистала его ответы на свои дурацкие вопросы: «где вся туалетная бумага?» и «почему на дирижабле нет ни одного протекающего крана?». Отец отшучивался в том же духе. Она отправила ему картинку с анекдотом.

К столу подошёл незнакомый парень, спросил дорогу к каютам. Гера объяснила, он ушёл.

– Что он тут делает? – подумала она мельком и снова уткнулась в ИПП.

Она доела грогурт, но уходить не торопилась. Сидела, смотрела в одну точку, думала о всякой ерунде. Через несколько минут тот же парень снова подсел к ней. Теперь он оказался разговорчивее – рассказал, что его отец выкупил дирижабль для передачи государству. Гера слушала с интересом.

Внезапно ИПП пискнул. Сообщение: построение на палубе через пять минут.

– Чёрт, – она вскочила, быстро продиктовала Косте номер своего ИПП и побежала.

Гера любила свою страну. Той тихой, глубокой любовью, которую не выставляют напоказ, но носят в себе всегда. В каюте она провела ладонью по флагу над койкой. Белое, синее, красное – три чистые полосы. В левом углу, поверх белого и синего, четыре золотые звезды ромбом. Они не тянулись к величию – просто держали строй.

Форма, отутюженная с вечера, пахла свежим льном. Гера надела её быстрыми, отточенными движениями.

Через минуту она уже стояла в строю на палубе, чётко назвала имя и фамилию, а когда зазвучал гимн – запела в полный голос.

Сирена взвыла, когда строй начал расходиться.

– ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ВСЕМ ЗАНЯТЬ ПОЗИЦИИ! ПОВТОРЯЮ: ЭТО НЕ УЧЕНИЯ!

Голос капитана из динамиков звучал иначе, чем минуту назад, когда он стоял перед ними. Что-то в нём заставило сердце пропустить удар.

Гера рванула к своему посту. Она была «чайкой» – в бою должна была на парашюте спрыгнуть на вражеский дирижабль, прорваться в рубку и захватить управление. В крайнем случае – ценой жизни заставить корабль упасть. Самая опасная должность на дирижабле. Но Гера никогда не искала лёгких путей.

В настоящем бою она не участвовала ни разу. Только учения.

Она спустилась на два этажа, пробежала коридорами и влетела в комнату чаек. Небольшое помещение: вдоль стены железные ящики с парашютами, посередине длинная скамья, приваренная к полу. Одна стена при нажатии красной кнопки поднималась вверх – давая путь к прыжку.

Она пришла последней. Села на скамью, стала ждать.

Минуты тянулись бесконечно. Гера достала ИПП, запросила рубку – тишина. Она сорвала парашют и выбежала.

В коридорах было пусто. Все уже стояли на позициях. Гера поднялась на этаж выше, прошла длинный коридор и открыла дверь в капитанскую рубку.

– Отец, что происходит?

Капитан обернулся. Вздохнул.

– В восемнадцати километрах атакован 419-й. Идём на помощь. Они больше не отвечают.

– Зачем же было пугать людей? – в голосе Геры звякнуло раздражение.

– Я готовил их к бою, – капитан говорил как-то смущённо, не по-обычному.

– Скажи всем, что на нас не напали! Что мы идём помогать своим! Они сидят по углам и ждут смерти!

– Гермиона, я понял. – Без лишних слов, ответил капитан и шагнул к микрофону.

Только сейчас Гера заметила на диване двоих – мужчину и молодого парня.

– Здравствуйте, – она протянула руку старшему. – Вы тот человек, что купил дирижабль?

– Да, – мужчина слегка улыбнулся, пожимая руку.

– Я знакома с вашим сыном.

– С Колей?

– С Костей. Мы познакомились в столовой.

– Очень рад.

Капитан закончил говорить по микрофону и повернулся к ним.

– Прибудем через десять минут. Гера, можешь остаться здесь.

– Я солдат. – Она отчеканила это так, что спорить было бесполезно. – Вернусь на пост.

У выхода задержалась, кивнула обоим и вышла.

В комнате чаек она снова надела парашют и села на скамью. Ожидание было пыткой. Секунды растягивались, превращаясь в минуты.

Потом стали слышны выстрелы. Грохот орудий, очереди автоматов. Дирижабль трясло. Это было по-настоящему. Не учебка.

На стене замигал датчик, раздался долгий писк. Гера вскочила, нажала кнопку. Стена поползла вверх.

Открывшееся зрелище было чудовищным.

Два дирижабля вцепились друг в друга, поливая свинцом. Трассеры чертили в воздухе жёлтые линии. Их корабль был ещё далеко для прыжка, но уже достаточно близко, чтобы попадать из пушек. Невооружённым глазом было видно дыры в корпусах воюющих.

Один из дирижаблей открыл огонь по ним. Корпус затрясло сильнее. Чаек бросало из стороны в сторону – они пристегнули ноги ремнями, чтобы не вылететь за борт.

Ветер выдувал из лёгких воздух. Холод пробирал до костей.

Взрыв – оглушительный, слепящий.

Гера смотрела, как дружеский 419-й, где могла бы быть и она, накреняется и начинает падать. За борт посыпались ящики, детали, люди…

Чайки с её дирижабля одна за другой прыгали, летели к врагу. Предательски замигал зелёный датчик – сигнал к атаке.

А Гера стояла и не могла пошевелиться.

Кровь отлила от ног. Они закололи, будто чужие. Напарник тряс её за плечо – она не слышала. В ушах билось только сердце.

Последняя чайка прыгнула. Гера осталась одна.

Она очнулась, когда ветер почти сбил её с ног. Подошла к краю. Внизу бушевал океан. Её товарищи уже летели к вражескому кораблю. А 419-й дирижабль ударился об воду и медленно тонул.

Она набрала полные лёгкие воздуха, закрыла глаза…

И не прыгнула.

Рука, словно чужая, потянулась к кнопке. Металлическая стена опустилась, отгородив ад.

Гера села на скамью, сбросила парашют. Горло сдавило кислотной волной вины. Она предала. Предала страну, товарищей, саму себя. Все подготовки, все старания – к чему? Чтобы струсить в решающий момент?

Слёзы навернулись, но она вспомнила отцовский голос: «Соберись. Солдаты не плачут как дети. Ты не плачешь».

Она мысленно обняла его.

Вытерла глаза тыльной стороной ладони, убрала парашют в ящик и вышла. Ей было плевать, что подумают другие. Она знала одно: отомстит за 419-й. Во второй раз не струсит.

Она поднялась этажом выше, по звуку выстрелов нашла комнату, откуда вели огонь. У одной пушки никого не было – затвор заклинило. Гера быстро нашла причину, вытащила застрявшую гильзу, зарядила новый боекомплект и села за орудие.

Она стреляла, меняла обоймы, стреляла снова. На её счету были десятки попаданий. Она даже подбила вражескую пушку. Потом в небе появились чужие чайки – и она сделала их своей главной целью. Мстила за тех, кого подвела.

Трёх сняла, остальные всё же долетели до палубы.

Сирена выла не переставая. Слева от Геры прошла очередь – сидевшего рядом солдата разорвало пополам.

– Мгновенная смерть, – почему-то подумала она.

А потом взрыв грянул прямо за спиной.

Враги прорвались в трюм. Под градом пуль и взрывов они взяли рубку. Дирижабли сблизились, вражеские солдаты хлынули на борт.

Тех, кто сопротивлялся, убивали сразу. Остальных согнали на палубу.

Гера пришла в себя, когда её уже тащили наверх. Голова раскалывалась, но, кажется, ничего серьёзного – только синяки да порезы. Сослуживцы помогли подняться.

Их построили в носовой части. Раненым оказывали помощь прямо на палубе. Мёртвые лежали тут же.

Гера увидела Тайлора. Он лежал лицом вверх, на груди – большое кровавое пятно. Она подошла, попыталась закрыть ему глаза. Они не закрывались.

Выстрел в воздух заставил всех вздрогнуть.

– Всем встать, как подобает солдатам! – крикнул человек в сером комбинезоне. – Не делайте глупостей – и останетесь живы. Сейчас вас переведут на мой дирижабль и рассадят по каютам. Выйти можно будет только с разрешения. Меня зовут Конан, капитан Конан. И честно говоря, я не хочу лишних…

– Где наш капитан?! – перебил его кто-то из своих. – Мы не подчинимся, пока не увидим его!

– Спокойно, – Конан ушёл и через минуту вернулся, ведя за собой её отца.

Гера рванула вперёд, но солдат в сером остановил её, замахнулся винтовкой и со всей силы ударил прикладом по лицу. Она отшатнулась, схватилась за нос – из него хлынула кровь, мир поплыл, и она рухнула на пол. Ублюдок поднял её за шиворот и несколько раз пнул тяжёлым ботинком по рёбрам. Гера скорчилась от боли, не в силах вымолвить ни слова. Сознание покидало её.

– Вот ваш капитан, – усмехнулся Конан. – Надеюсь, вас устроит, если он официально передаст мне полномочия?

Солдаты в серых комбинезонах хором засмеялись.

Капитан Пушкин рванул вперёд, молниеносно выхватил пистолет из рук Конана и навёл на него дуло.

– А теперь ты послушаешь нас. Ты и твои люди…

Он не договорил. Очередь из нескольких стволов прошила его тело. Пистолет выпал из ослабевшей руки. Капитан постоял ещё мгновение, изо рта капнула кровь, и он рухнул на колени, а потом – на палубу. В его глазах, строгих и добрых, погас свет.

Все закричали, бросились на охрану – но выстрелы в воздух заставили отступить.

– Я не хотел, – Конан поднял свой пистолет. – Но он сам спровоцировал. Теперь вы понимаете, что мы серьёзно? Мы не тронем вас, если будете вести себя смирно. Нам нет смысла оставлять вас в живых, если вы создаёте проблемы.

Сколько именно прошло времени, она не знала.

Гера очнулась от боли в лице. Она тронула щёку – заплывший глаз, сломанный нос, запёкшаяся кровь в ноздре. Рёбра ныли, но дышать можно.

Она лежала на каких-то верёвках за ящиками. Кругом – ни души. Поднялась с трудом. На палубе не было ни тел, ни врагов. Только лужи крови на деревянном полу да россыпи гильз.

– Тела скинули за борт, а про меня забыли, – прошептала она. – Но где остальные? В плену? Где их дирижабль?

Вопросы множились. Но цель была одна – найти отца.

Хромая, она пошла по коридорам. Никого. Дирижабль двигался, значит, кто-то им управлял. Она проверила ближайшие помещения – везде следы боя, пулевые отверстия, гильзы. Пустой склад, где раньше хранилось резервное вооружение, теперь зиял пустотой. Лишь несколько ящиков с армейскими ножами, формой и ботинками.

Гера взяла нож.

Дверь в капитанскую рубку была не заперта. Тихо, стараясь не скрипеть, она вошла. Пахло гарью. Кто-то в согнутом положении копался в ШР-машине.

Гера подкралась, резко навалилась и приставила нож к горлу.

– С какого ты дирижабля?! Живо!

– Я… я Константин Наисс Юльевич… Я с этого дирижабля…

Она развернула его к себе и замерла.

– Костя? Что ты здесь делаешь?

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

– Теперь я точно заблудился, – подумал Костя, когда в третий раз проходил один и тот же коридор.

Он внёс в ИПП индекс, который дала Гера. На экране появилось её лицо и краткая информация: номер 509ф367, Пушкина Гермиона Сергеевна, девятнадцать лет, состоит в постоянной полуавтоматической армии России. Добавив её в друзья, Костя отправил встречный запрос и убрал ИПП в карман.

Коридоры тянулись бесконечной чередой. Костя бродил, уже не надеясь найти дорогу на палубу. Мысли прервал внезапный сигнал тревоги, а через мгновение из динамиков заговорил знакомый голос:

– ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ВСЕМ ЗАНЯТЬ СВОИ ПОЗИЦИИ! ПОВТОРЯЮ: ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ВСЕМ СОЛДАТАМ ЗАНЯТЬ ПОЗИЦИИ!

Костя ускорил шаг, высматривая указатели. Нашёл наконец электронную карту, проложил маршрут и двинулся к лестнице. Но едва он поднялся на несколько ступеней, сверху хлынул поток солдат. Костя пытался пробиться, но его оттеснили к стене. Пришлось ждать.

Когда поток иссяк, он продолжил подъём.

– Что ты тут шляешься? Бегом на позицию! – рявкнул военный, бегущий следом.

– Я не солдат, я…

– Тогда какого лешего ты тут делаешь?!

– Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Ты хоть знаешь, кто мой отец?!

– Да мне плевать, кто ты и кто твой отец! – военный даже не сбавил шаг. – Иди помогай защищать дирижабль или катись в каюту и не путайся под ногами. Мы тут твою задницу защищать будем, салага!

Кровь ударила в лицо. Костя закипал. Как он смеет? Простой гражданский, без подготовки, без оружия – а этот тип его отчитывает, как нашкодившего щенка.

– Так ты идёшь или поджав хвост побежишь в свою комнатку?

– Иду! – выпалил Костя и тут же пожалел. В горле застрял ком.

– Тогда за мной! Живее!

Догоняя военного, Костя чувствовал, как гнев сменяется страхом. Что случилось? Доживут ли они до вечера? Это война?

Они спустились на несколько пролётов вниз и оказались в незнакомых коридорах. Деревянные панели сменились железом, мягкий ковёр – бетонно-гладким полом. Всё так же толкались солдаты, но сирена наконец стихла.

Военный открыл металлическую дверь.

– Заходи. Стрелять ты не будешь, зеленый ещё. Но патроны таскать можешь, руки на месте. Видишь ящики у пушек?

– Вижу. Мне просто патроны подавать?

– Это легко, но в одного сложно. Когда орудие в бою, заряжать и стрелять одновременно – времени нет. Для этого и нужен тот, кто подаёт. В настоящем бою никто из нас не был, так что ждём команды. Ну всё, парень, ты смышлёный, сам разберёшься.

Военный развернулся и быстро ушёл.

– Стойте! А как…

– Просто заряжай всем, у кого патроны кончились! – крикнул он уже издалека.

– Но как их заряжать?.. – тихо спросил Костя, оставшись один.

Динамики снова ожили:

– Говорит капитан Пушкин. Сообщаю: на нас не напали. Мы идём на помощь 419-му дирижаблю. Всем солдатам занять места и ждать приказов. Огонь не открывать без команды. Знаю, у многих это первый бой. Вспомните всё, чему вас учили. Удачи, ребята. Она нам пригодится…

Связь прервалась.

Костя метался между орудиями, пытаясь спросить, как перезаряжать, но никто не обращал на него внимания. Солдаты настраивали прицелы, переносили ящики, кто-то тихо молился.

Где-то вдалеке загрохотали взрывы.

Костя выглянул в бойницу и увидел размытый силуэт другого дирижабля.

– Автоматные установки у левого борта, начать стрельбу по цели два! – разнеслось из динамика.

Кто-то схватил Костю за плечо.

– Когда расстреляю эти, заряжай бронебойные! Потом пройдёмся сотками, может, зажигательные подкинем! Всё как на учебке!

– Я не был на учебке! Я гражданский!

Солдат на секунду опешил, но быстро нашёлся:

– Тогда доставай контейнер с чёрными полосками. Вон тот ящик!

– Этот?

– Да! Открывай, там защёлка. Доставай патроны, они соединены цепью!

Костя открыл ящик, вытащил тяжёлую ленту с толстыми патронами.

– Зачем ты мне их даёшь?!

– Засовывай в патронник, когда скажу!

Солдат повернул орудие, не прекращая стрельбу.

– Заряжай!

Костя засунул первый патрон в отверстие. Лента мгновенно утянулась внутрь механизма.

– Молодец! Иди к другим!

Костя побежал дальше. Ему махали – он подносил патроны, заряжал, снова бежал. С каждой перезарядкой он привыкал к грохоту, к лязгу гильз, к запаху пороха. Азарт боя захватывал. Он был нужен. Он помогал.

Очередной солдат поднял руку. Костя подбежал, но его опередил другой подающий.

– Ты хорошо справляешься, – похлопал он Костю по плечу. – Я к следующему.

– Спасибо!

– Давай зажигательные! – крикнул новый военный.

– А как они выглядят?

Солдат удивлённо обернулся:

– На них красные полосы.

– Понял.

Костя нырнул в ящики, нашёл нужный.

– Тебя как звать? Ты ж не военный?

– Костя. Простой пассажир. А вас?

– Мао. Редкое имя, да?

– Согласен! Моя мать…

Очередь прошила бойницу. Пули взметнули щепки, впились в тело Мао. Он обмяк в кресле, голова запрокинулась. Из-под сиденья потекла кровь.

Костя смотрел на него, не в силах пошевелиться. Никто вокруг не заметил. Все продолжали стрелять.

Мысль ударила холодом: а что, если отец или брат уже тоже… что, если они мертвы?

Костя поднялся и, не разбирая дороги, побрёл к выходу. Потом побежал. Где-то грохнул взрыв – плевать. Нужно найти их.

Завернув за угол, он нос к носу столкнулся с солдатами в чужой форме. Те вскинули оружие. Костя метнулся обратно, пули просвистели там, где он только что стоял.

Он влетел в первую попавшуюся дверь, захлопнул её и сполз на пол спиной к стене. Только через несколько минут понял, что сидит на серой плитке. Туалет. Стоял сильный запах затхлого воздуха.

Костя подошёл к умывальнику, взглянул в зеркало. Оттуда смотрел чужой – грязный, испуганный мальчишка со взъерошенными волосами. Он умылся, пригладил волосы, потянул время.

На их борту чужие. Это плохо.

Выстрелы стихли. Крики смолкли. Сирена молчала. Тишина давила.

Костя прислушался у двери. В коридоре кто-то ходил, разговаривал, выбивал запертые двери.

Обыск. Они идут сюда.

В туалете было негде прятаться. Он открыл защёлку – может, это убедит, что здесь никого нет? – и забился в дальнюю кабинку. Встал на стульчак, согнулся, чтобы не видно было сверху.

Спина затекла, ноги покалывало. Дверь открылась. Берцы затопали по плитке. Первая кабинка, вторая, третья… Всё происходило слишком быстро.

Солдат остановился перед его дверцей. Та начала открываться. Костя зажмурился, сердце колотилось где-то в горле. Сейчас его найдут и прикончат.

В голове что-то щёлкнуло – не так, как щёлкает мысль, а иначе, глубже.

Мир будто сместился, Костя зажмурился.

А когда открыл глаза – солдата не было.

Дверь в туалет хлопнула. Тишина. Солдат ушёл.

Костя выдохнул, расслабился – и в тот же миг провалился куда-то вниз. Бачок под ним откололся, Костя ударился головой о стену и потерял сознание…

Расписной потолок, величественная люстра, телевизор глухо вещал какие-то новости, светил им в лица. Костя с Колей сидели на диване – тогда им было одиннадцать и двенадцать. Отец ещё не вернулся, делать нечего. Костя листал ИПП, Коля слушал музыку в наушниках. Скука смертная.