Та, что сбежала из клетки. Свобода начинается внутри

– Может, выпьем чаю? – предложила Марина.

– Давай. И сразу спать, а то я еще дежурю завтра на первом этаже.

Глава 3. Планерка

Страх – это не всегда трусость,

а скорее осознание собственной смертности.

Солнце, еще не утратившее летнего тепла, щедро заливало класс сквозь распахнутые окна. Сентябрь вступил в свои права всего две недели назад, но уже чувствовалось стойкое дыхание осени, ее тихая грусть и щедрая красота.

День проходил спокойно. Я стояла у доски и крепила дидактические карточки к уроку письма. Рядом, на тумбе, стояла корзина с опавшими листьями, собранными с детьми на прогулке.

Прозвенел звонок. Детей в класс привел физрук – крепкий загорелый дядька с непокорной копной волос и свистком на шее, словно с медалью за терпение к первоклассникам. Надо подарить ему новый, позолоченный. Вот он обрадуется! Обязательно предложу коллективу.

Разрумянившиеся от бега и прыжков дети ввалились в кабинет, словно стайка взъерошенных воробьев, щебечущих и перебивающих друг друга. Учитель физкультуры коротко кивнул мне и, попрощавшись с детьми, удалился, оставив после себя легкий аромат мужского парфюма и резины от кроссовок.

В этом году стала ненавидеть понедельники. Пока идет адаптация, перемены сокращены, некоторые ученики едва успевают переодеться в форму к началу следующего урока. В классе воцарился хаос: кто-то торопливо снимал спортивные штаны, кто-то жадно глотал воду из бутылочки, кто-то пытался повторить выученные на уроке упражнения. Считай, пол-урока насмарку, пока успокоятся. Слишком резкий переход из одного вида деятельности в другой.

Прозвенел звонок. Постепенно шум стих. Дети подготовили всё необходимое к уроку. Сегодня пишем букву «О». После небольшого вступления приступаем к письму. Сначала в воздухе, затем в прописи по пунктирным линиям, после – в тетради в тонкую косую линейку. На прошлых уроках мы изучали элемент, похожий на дугу. Чтобы лучше запомнили, я сказала детям, что это грибная шляпка. Пишем заглавную. Показываю и проговариваю всё вслух. Начинаем писать чуть ниже середины межстрочного пространства. Далее я старатель объясняла детям как вести линии вверх-вниз, перечисляла элементы букв и учила соединениям между ними. Вообще, ничего сложного: секрет красивого почерка – в прямых линиях. Научишь ребенка их выводить – полдела сделано. После тренировки письма мы сделали разминку. Далее я дала детям задание: раскрасить картинку в прописи и найти предметы, формой похожие на букву «О». В классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием карандашей по бумаге и редкими вздохами. Солнце высвечивало взъерошенные макушки и сосредоточенные лица. Проходя между рядами, я чувствовала гордость: как усердно работают эти маленькие люди! Кем они станут, когда вырастут? Важно ли это? Моя задача – помогать им расти, искать свое место в этом мире. И это – самая важная работа в мире.

После уроков я попросила детей собрать свои вещи и строем повела в фойе школы. Первоклассники рассыпались, словно бусинки, но я продолжала держать их в поле зрения. Уставшие родители зажглись улыбками, когда увидели своих детей. Многие из них хотели со мной поговорить, и на меня обрушились вопросы об учебном процессе, успеваемости, дисциплине. Я отвечала почти одно и то же: самым важным показателем успеваемости является то, насколько самостоятельно дети выполняют домашнюю работу, а о дисциплине говорить пока не стоит – ребята еще не привыкли к школе.

Из столовой вышла Марина с толстым слегка потрепанным блокнотом, из которого торчали разноцветные стикеры. Она потянула меня за руку.

– Проводила своих? Планерка скоро, пошли. Директор не любит, когда опаздывают.

– Подожди, я возьму блокнот.

Кабинет, в котором проходила планерка, был таким же, как и все остальные в школе, разве что чуть просторнее. Заполнял его тоже в каком-то роде класс— класс работающих и уставших от умственной и психологической работы людей – учителей средней общеобразовательной школы.

Последним вошел наш «классный руководитель» – директор – мужчина в добротном костюме, кажется, сшитом еще в советские времена. Он долго и монотонно рассказывал о планах на предстоящий учебный год. Его голос, наполненный сухими цифрами и канцелярскими оборотами, обволакивал кабинет, погружая присутствующих в полудрему.

Я оглядела всех. Физруки, сидя за задней партой, откровенно скучали. Один из них боролся со сном, машинально теребя свисток, висевший на шнурке, другой украдкой просматривал мессенджеры в телефоне, спрятанном под столом.

Трудовик – старый волк школьного хозяйства – внимательно смотрел на директора, поднимал руку, прося слова, высказывал свое мнение обо всем: о недостроенном заборе вокруг школьной территории, о прохудившейся крыши мастерской, о нехватке гвоздей и шурупов. Он был человеком дела и считал разговоры о высоких материях пустой тратой времени. Мужчина ухмылялся, когда речь заходила о бюджете. «Лучше бы, – выкрикнул он с места, – дали бы мне пару крепких ребят из старших классов и мешок цемента – и через неделю школа выглядела бы как новенькая».

Молодые учительницы – вчерашние выпускницы педагогических вузов – с горящими глазами и сердцами, полными надежд, рассматривали личные дела своих «подопечных». Для них предстоящий год был первым серьезным испытанием, началом самостоятельной жизни. Они зашли в кабинет первыми, сели за стол ближе к директору и старались записывать в ежедневники всю важную информацию.

Пожилые учителя то и дело слегка улыбались, словно не верили, что для планов директора найдется финансирование. Они видели эти проекты по улучшению каждый год, и каждый год большинство из них оставалось на бумаге. Они перешептывались о том, что реальность гораздо прозаичнее и сложнее, чем в презентациях, поэтому не стоит питать иллюзий, но терять при этом надежду тоже не к чему.

Мы с Мариной были где-то посередине. Будучи педагогами с небольшим опытом, мы не разочаровывались в настоящем, но и далеко в будущее не заглядывали.

– Печальная картина складывается с уроками ритмики в четвертых классах – некому вести, – сказал директор. – Анна Александровна уходит в декрет. Снова. Яна Николаевна, вы не могли бы выручить нас и взять эту нагрузку на себя? Я видел, как ваши дети выступают на концертах. Это всегда завораживающие номера! Должен признаться, вы один из самых творческих педагогов школы.

Я улыбнулась. Было очень лестно слышать о себе такие слова на весь коллектив, но у меня и так работы по горло. Мне что, ночевать на работе?

– Ну так что вы скажете? Надеюсь, что вы выручите коллектив.

– Хорошо, я попробую. – Слова вылетели из моего рта, а вместе с воздухом проглотила горечь от произнесенного.

– Вот и славно!

Директор перешел к награждению победителей конкурсов прошедшего учебного года. Вообще выплаты за призовые места начислялись плюсом к заработной плате еще в мае, да и грамоты он должен был вручить сразу же, но предпочел делать это в сентябре, объясняя решение мотивацией сотрудников.

– Поздравляем Ирину Геннадьевну с победой в конкурсе «Лучший сайт педагога-логопеда»!

– Еще бы сказал «товарищи», – хихикнула Валентина Александровна – учительница начальных классов, сидящая с коллегой-подругой прямо за нами.

– У логопеда ж никого нет, – сказала ее подруга, – ни семьи, ни детей… Еще б не делать лучшие сайты.

Мы обернулись и посмотрели на улыбающихся коллег. Напряжение, до этого момента витающее в воздухе, спало.

– Яночка, ты будешь вести в нашем классе ритмику? Я прошу тебя: поставь нам танец. Мои так ждут, так хотят выступить на концерте.

– Валентина Александровна, раз я буду вести ритмику, то, конечно, поставлю. Придумаем что-нибудь.

– Здорово, Яночка, как же я тебя люблю! Заходи на чай, похихикаем. Ты напоминаешь меня в молодости.

Директор прокашлялся, привлекая внимание.

После поздравлений учителей истории, биологии, русского языка и некоторых из начальной школы планерка считалась завершенной.

Все начали подниматься с мест и неспешно направляться к выходу, как вдруг директор подозвал Марину к себе. Та резко повернулась в его сторону, услышав свое имя, и подошла к нему, попросив меня подождать.

– Пожалуйста, продолжите посещать Жанну Михайловну, как летом. Разумеется, вы будете поощрены премией. Я даже готов выплатить ее из своего кармана. Понимаете, она учила еще моих детей, и такая старость… – Он слегка опустил голову и покачал ею. – А вас прошу, потому что она к вам привыкла.

– Хорошо, Василий Семенович. Позвоню ей сегодня. Она очень приятная женщина, так что мне не составит труда навещать ее.

– Благодарю.

Направляясь к выходу из школы, учителя шепотом благодарили небеса за возможности уйти домой.

Я взяла Марину под руку и спросила:

– Кто эта Жанна? Не слышала о ней раньше.

– О, это очень интересная персона! Я тебе дома о ней расскажу. Ты с Димой поедешь?

– Да, – с легкой ноткой грусти сказала я. – Подвезти тебя?

– Нет. – Марина резко обернулась, схватила меня за руку и дернула с силой, – скажи ему все, поняла?

Я кивнула. Выйдя на улицу с пакетом тетрадей наперевес, я мечтала лишь о тишине и покое. Я люблю осень. Люблю гулять наедине со своими мыслями. Люблю запах увядания дикой природы и тихую грусть уходящего лета, но приятная меланхолия мгновенно развеялась, как только я увидела старую, неухоженную, местами проржавевшую «пятнашку» Димы.

Подойдя к машине, я старалась не смотреть ему в глаза, потому что знала, что не увижу там ничего, кроме отражения его собственного эго. Руки мои дрожали. Я старалась с первого раза открыть дверь, чтобы не разозлить его, а он уже опустил окно и бросил: «Садись быстрее. У меня еще дела».

– Не открывается. Заела, наверное.

– Это ты заела. Давай еще, сильнее.

– Не хлопай дверью!

– Сам же сказал: «Сильнее!» Да я и не хлопала!

– Я слышал.

Дима коротко посмотрел на меня – видимо, злился, что я не отвечала на звонки.

– Как прошел день?

Я промолчала – набиралась смелости.

– Можешь не говорить. Я знаю твои жалобы: дети, уроки, тетрадки. Всегда одно и то же.

– Дима, я хочу с тобой поговорить.

– Говори.

– Понимаешь, мы только встретились, а уже друг друга раздражаем. Что будет дальше? Зачем мучаться? Мы друг другу не подходим и, возможно, будем счастливы с кем-то еще.

– Я не хочу кого-то искать!

Странный ответ – ни слова о любви.

– Ты кого-то нашла?

– Нет.

– Черт, я так и знал, что ты там, в этом лагере, блядовала всё лето.

Я замахнулась, чтобы дать пощечину, но он поймал мою руку в воздухе и крепко сжал.

– Не смей так говорить обо мне. Кого бы я там нашла? Это детский оздоровительный лагерь. Я просто хочу расстаться. Хочу побыть одна.

Дима резко надавил на педаль газа. Внутри салона воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Стрелка спидометра застыла на красной зоне, а асфальт под колесами превратился в размытую серую полосу. Я вцепилась в подлокотник, умоляя Диму остановиться. Он молчал. Казалось, он уже не контролировал ни себя, ни ситуацию. Мы мчались прямо на бетонный столб.

– Стой. Пожалуйста. Остановись! Хватит. Не пугай меня. Ладно. Я буду. Буду с тобой. Пока буду.

Машина снизила скорость и едва вошла в поворот. Казалось, кузов от фонарного столба отделяет сантиметров десять, не больше. Я боялась даже дышать. Убедившись, что цела, я положила руку на живот, который скрутило от шока.

– Марина дома? Я соскучился.

Я соврала, мне пришлось, я выучила все его повадки и просчитывала возможные реакции наперед.

– Да. Она приболела немного – вирусная инфекция, но нам не помешает. Можем заехать в аптеку за таблетками?

– Нет. Мало ли, какая там у вас зараза. Я высажу тебя у аптеки. Дойдешь сама?

«С радостью», – подумала я и вышла из машины. В аптеке я купила парацетамол и воду. На выходе через кристально чистые окна я увидела, что Дима всё еще стоял на парковке и пристально следил за дверью. Проходя мимо, я помахала ему пакетом с зеленым крестом в знак правдивости моих слов и пошла домой, а он резко тронулся с места.

В квартире обеспокоенная Марина металась около порога.

– Какого черта твой парень спрашивает, как мое здоровье? Он еще звонил, но я не взяла трубку.

Сумки из моих рук упали на пол.

– Что ты ему ответила?

– Смотри: «В жизни еще так плохо не было!» Как? Норм?

– Норм.

Я выдохнула и с облегчением опустилась на танкетку у входной двери.

– Так и не послала его, да?

– Да. Не смогла.

Мои плечи свернулись. Руки безвольно опустились на колени. Эмоции притупились. Марина что-то говорила, а я думала о том, что спасет меня из этого положения: крепкий алкоголь или шаг в окно. Говорят, самый страшный грех для женщины – уныние. А я в нем живу.

Марина, не замолкая, трясла меня за плечо. Я вроде бы открывала рот, чтобы ответить ей, но звук появился не сразу.

– Когда я заикнулась о расставании, он разогнал машину так, что мы чуть не разбились. Казалось, что до того столба остается несколько секунд.

– Боже мой! Да он псих.

– Я словно в западне…

Поддерживая меня за плечи, подруга повела меня на кухню.

– Спасибо, что приготовила ужин, но я не хочу есть…

– Что ты, ерунда, мне не сложно. Сегодня был непростой день, так что готовка на кухне для подруги – релакс. Еще этот педсовет… Ненавижу понедельники.

– Ага Мне еще ритмику вести теперь…

– Зачем согласилась?

– Не знаю…

– Нагрузка в этом году бешеная!

– Что за Жанна Михайловна, кстати?

– Жанна… она раньше работала в нашей школе, учительницей русского языка. – Марина поставила на стол тарелки с едой и нажала кнопку на чайнике. – После смерти мужа родные обошлись с ней мерзко. Продали ее шикарную трешку в центре города, купили ей комнату в общежитии и укатили жить в Питер, оставив ее в этой грязной дыре. Сама понимаешь, там много алкашей и наркоманов.

– Как же они так могли поступить? Бессовестные, бессердечные люди.

– Не знаю, всякое бывает. Хорошо, хоть это жилье ей оставили… Да она духом крепкая, еще о-го-го! А ты ешь, ешь.

– А что за лечебница?

– Ну… – Марина проглотила кусок, почти не прожевав, увлекшись рассказом. – В общем, сначала у нее умер муж, ее это подкосило, а когда и дети бросили ее в этой общаге, то и вовсе начала потихоньку сходить с ума. Болезнь прогрессировала. Весной ее нашли в подтаявших лужах возле школы. Она выгребала из них опилки…

Я пожала плечами, давая понять, что это еще не страшно, и думала, что услышу более серьезные доводы о ее сумасшествии. Марина словно почувствовала, что я не считаю это признаком «поехавшей крыши», уставилась на меня и добавила:

– …вилкой!

– Да ладно?!

– Клянусь!

– Ну дела…

– А однажды она принесла цветы с кладбища на урок, объяснив классной руководительнице, что они обладают особенной энергетикой, а значит, помогут детям лучше учиться. Естественно, урок не состоялся. Пока была перемена, всё убрали, Жанну Михайловну тоже попросили написать заявление об увольнении.

– А почему ее не забрали в дом престарелых, например?

– Она не хочет – не подписывает документы. Проходит лечение, становится легче на какое-то время – приезжает домой. Так и живет. А вообще я ей сегодня звонила, по голосу – милая, совершенно здоровая старушка. Пойду к ней в пятницу. Она мне нравится. Мы пьем чай и болтаем. Она веселая, ласковая, как мама. Моя даже ревнует, когда я ей о Жанне рассказываю. И она ко мне как к дочери относится. Надо не забыть купить что-то к чаю…

– Здорово, что у нее есть ты… Но как ты можешь не думать о том, что она спятила, и разговаривать с ней, как с нормальной?

– Господи, Янчик, а ты здоровая? Она же человек. Болеющий, но живой. Кроме того, социальные нормы, ожидания окружающих, травматический опыт – всё это оставляет на нашей психике след. Кто-то справляется с этим лучше, кто-то – хуже. Кто-то умеет адаптироваться и относиться к жизни с юмором, а кто-то ломается под тяжестью обстоятельств. Все мы в той или иной степени душевно больны, поэтому нуждаемся в поддержке и понимании, и Жанна – не исключение.

Марина сложила руки на столе, наклонилась ко мне и заговорщицки улыбнулась:

– Давай лучше подумаем, где нам найти классных парней.

Я только покачала головой, поражаясь, как легко она меняет тему. Хотелось вернуться к разговору о душевных ранах, но я промолчала.

– Кому что, а вшивому баня…

– Да ладно! Этот чмошник Дима сразу отвалит, как только увидит, что у тебя появился нормальный мужик! Клин клином вышибают.

– Не хочу я ни Димы, ни клинов. Просто хочу жить спокойно. Одна.

– Рассуждаешь, как бабка! Посмотри на себя. Тебе только брови надо подправить, может, сделать перманент? Светлые, как у альбиноса.

Марина поставила передо мной зеркальце. Я провела рукой по русым волосам, разбавленным блонда тонкими линиями. Для меня это не ново: я много раз всматривалась в свои голубые глаза, пытаясь отыскать в них хоть искру вдохновения, хоть каплю уверенности в себе. Марина же, контрастирующая со мной во всем, была воплощением жизнерадостности. Внешность ее тоже вызывала у меня восторг и даже зависть: копна темных кудрей, рассыпающихся по плечам, смуглая напитанная кожа, карие глаза и тонкая талия шириной не больше двадцати сантиметров. Подруга часто говорила мне комплименты и самое поразительное – верила в сказанное. Я завидовала ей: отсутствию зависимости от еды и сладкого, желания понравиться кому-то, ее свободе быть собой, жить по велению сердца и опоре в виде родственников, находящихся далеко, но ежедневно присутствовавших в ее жизни.

– Посмотри же, – мягко проговорила Марина в очередной раз, кладя руку мне на плечо. – Ты же красавица! Зачем так придираешься к себе?

Отражение в зеркале, словно по команде, поджало губы. Этот вопрос, казалось, преследовал меня повсюду. Красота… Что это вообще такое? Разве она зависит от черт лица или оттенка волос? Разве можно измерить красоту линейкой или взвесить на весах?

Марина, словно прочитав мои мысли, продолжила:

– Посмотри внимательно, – прошептала она. – Видишь эти глаза? В них столько доброты и тепла, что хватит на целый мир.

Я внимательно посмотрела в зеркало. На его глади отражалось не столько лицо, сколько робкая неуверенность, затаившаяся где-то глубоко в мимике. Через несколько секунд я, как и всегда, увидела в своем лице черты папы и мамы, и отвернулась в презрительной гримасе.

– Пойдем готовиться к урокам. Спасибо за вкусный ужин, дорогая.

Марина рассеяно наблюдала, как я тихо убираю со стола, мою тарелки и ухожу, оставив ромашковый чай с двумя кубиками льда, заботливо приготовленный для меня, остывать на выцветших подсолнухах старой клеенки.

Глава 4. Ссора

Презрение к собственному выбору —

ржавчина на лезвии решимости.

Утро встретило меня неожиданно резким похолоданием. Ветер пронизывал улицы, заставляя редких прохожих кутаться в воротники. Мы с Мариной вышли из дома. Серые многоэтажки, словно угрюмые великаны, отбрасывали на двор длинные тени. Марина потянула меня за руку и кивнула в сторону парковки, на которой, облокотившись на свою машину стоял Дима. Я задрожала, но медленно пошла к нему. Марина пошла за мной, предчувствуя неприятности.

Он стоял, засунув руки в карманы драных джинсов. Его худощавая фигура в этой промозглой обстановке казалась еще более жалкой. Ветер трепал его редкие тусклые волосы, открывая высокий угловатый лоб. В глазах, как обычно бегающих и подозрительных, пылал нездоровый огонь ярости. Я чувствовала, как жадность, словно ржа, разъедает его душу, превращая этого мужчину в жалкое подобие человека.

– Привет, Марина. Отлично выглядишь, – процедил он, сквозь зубы.

Ветер усилился, словно вторя его злости.

– Я ждал тебя! Почему врешь? Почему избегаешь?

Я молчала. Не то чтобы мне нечего было сказать, просто не хотела ничего произносить. Он видел, как дрожат мои плечи, как я сжимаю сумку в руках. Моя слабость только разжигала его гнев.

– Ты думаешь, я не замечаю? – продолжил он, повысив голос. – Думаешь, я слепой? Игнорируешь мои звонки, придумываешь какие-то нелепые отговорки. Что происходит?

Мое молчание сломалось, хрустнуло, отдавая хрипом моих слабых, робких слов. Я подняла на него заплаканные глаза. В них плескалось отчаяние.

– Мне нужно время… – прошептала я. – Я… я так больше не могу.

– Не можешь? – взревел он, хватая меня за локоть. – Не можешь что? Что ты имеешь в виду? Ты что, нашла себе кого-то получше? Кого-то побогаче?

Он сжимал руку так сильно, что начали белеть и болеть пальцы. В глазах читался не только гнев, но и животная ярость от того, что его отвергают.

– Отпусти, – взмолилась я. – Мне больно.

– Нет, – прорычал он. – Ты не уйдешь! Ты моя! Ты принадлежишь мне!

Марина встала между нами и с силой оттолкнула Диму.

– Слышишь ты, урод! Еще хоть раз прикоснешься к ней – мы нажалуемся моему дяде, он опер. Его работа – ставить на место таких, как ты: унижающих женщин и самоутверждающихся за счет этого.

– Пошла ты, тварь.

– Нет, пойдешь ты! – Она набрала номер на телефоне. – На, поговори с ним, убедись, что я не шучу.

Дима нервно обошел машину и сел за руль. Проскрипели тормоза – и автомобиль резко тронулся с места.

– Вот придурок! И трус.

Меня прижало к земле. Я не смогла сдержать слез. Моя хрупкая фигура, кутающаяся в тоненькую курточку, в этой пасмурной атмосфере казалась жалкой даже для самой себя.

Марина обняла меня, погладила по плечу, подняла сумку, и мы пошли по направлению к работе – в спальный район города.

– Твой дядя действительно опер? И он работает здесь?

– Да ты что? Я набрала массажиста. Слава богу, он не ответил!

Дима пропал на несколько дней. Я уже успела обрадоваться, что он наконец-то понял мои намерения, но не тут-то было. Он написал, что очень скучает, но ему нужно уехать из города на пару дней по работе. Он просил о встрече по возвращению, чтобы поговорить по-хорошему. Я согласилась, надеясь, что мы наконец сможем расставить все точки над «i».

Нагрузка в школе была бешеной: уроки, занятия по ритмике, заполнение ведомостей по питанию, ведение двух журналов (бумажного и электронного), нескончаемые отчеты, проверка тетрадей. В общем, у меня просто кружилась голова от невероятного количества ежедневных задач, но в этом были и плюсы: думать о ерунде было некогда. В пятницу я засиделась допоздна. Стемнело. Идти пешком одной было невероятно страшно, на такси – дорого. Я решила, что выхода нет: придется идти.

Обычно оживленная днем улица сейчас казалась зловеще пустой. Редкие фонари отбрасывали тени, превращая привычные очертания домов в пугающих монстров. Я ускорила шаг. Каблуки дешевых сапог громко стучали по асфальту, отзываясь эхом в тишине. Этот звук одновременно успокаивал и нервировал. В голове, как назойливая муха, крутилась мысль: «Скорее бы добраться до дома». Вот и поворот на нашу улицу. «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо», – повторяла я себе под нос.

Внезапно из-за угла вынырнула тень. Сердце ухнуло в пятки. Я замерла, не в силах пошевелиться. Мужчина приближался. В животе завязался тугой узел страха. Но фигура проскользнула рядом, лишь мимолетно бросив на меня косой взгляд. Я с облегчением выдохнула. До дома оставалось совсем немного.

Отыскав в сумке ключ, я открыла дверь и поднялась по лестнице на второй этаж. Ура! Я в безопасности. На пороге меня встретила Марина.

– Я к Жанне Михайловне на пару часиков. Не скучай тут без меня.

Марина выпорхнула из квартиры, и через несколько мгновений послышался стук в дверь. Я подошла и прислушалась – тишина.

– Ты что-то забыла?

Ответа не последовало. Я открыла дверь, но тут же пожалела об этом. На пороге стоял Дима с коробкой в руках. Он дождался момента, когда я останусь дома одна. Что ему нужно?

– Дима, давай завтра увидимся? День был тяжелым, я только вернулась…

– Ты что? Я ненадолго.

Он настырно протиснулся в дверь, которую я не стала закрывать на внутренний замок.

– Что ж, проходи.

– Я к тебе с подарком.

– Да ну зачем ты тратился. Может, чаю?

Я старалась унять дрожь в руках, вести себя спокойно, не выдавать паники. Дима прошел на кухню и положил на стол длинный сверток.

– Что это?

– Разверни.

Под плотным слоем бумаги лежало что-то твердое. Я развернула и впала от увиденного в ступор. В ворохе крафтовой бумаги лежала железная роза. Стальной бутон был припаян к фрагменту шестигранного металлического прута. Дима сиял желтыми зубами, уверенный, что угодил мне.

– Как тебе подарок, а? Вижу, ты в восторге. Мы с парнями искали на свалках за городом цветной лом, и я подумал о тебе.

Быть такого не может, что он сейчас всё это произносит всерьез! Господь, помоги мне от него избавиться!