Пламенная кровь. Акт 2

– Это сделал Джуллиан? – спокойно спросил Августин, и я молча кивнула. Бледный след почти не напоминал о себе – разве что болел, если тронуть его пальцами. Когда Августин коснулся щеки я тихо шикнула себе под нос, уворачиваясь от его руки. Парень смотрел все с тем же равнодушием, – Зачем он это сделал? – спросил тот, и я пожала плечами.

– Расстроился из-за моей попытки его убить. Не волнуйся, Джуллиан уверил, что синяка не останется, – я почти усмехнулась, но от косой улыбки щеку вновь защипало. Странно, утром такого не было.

– Вы двое иногда поражаете меня, – покачал головой он, делая шаг назад. Август тяжело вздохнул, смотря в бок, где шастали люди в черных одеяниях. Он молчал и о чем-то думал, как и всегда, ничем не выдавая своих мыслей, и только его сдвинутые к переносице брови дали мне понять, что он пропал в глубоких думах. Он сделал пару шагов назад, поворачивая лицо к главной дороге – по ней тянулась белая змейка Избирателей, что шли к мосту во дворец. Я тоже заметила перелив золотого полумесяца на их плащах. Избиратели шли нога в ногу, почти маршем, во главе их вел Галлион. Видимо, Августу нужно идти, пока предводитель не заметил его отсутствие.

– Лея, ты должна отправиться к Бесславному заливу, туда, где мы собирались последний раз, – его губы бегло прошептали это слова, настолько тихо, что я едва различила их, – отправься туда одна. Мы с отцом и Аглаей Эриксон скоро к тебе присоединимся.

Я хлопала ресницами, наблюдая, как Август, не бросая на меня последнего взгляда, помчался в сторону белой колонны. Он шел быстро, чтобы успеть прибиться к ее концу. Место, в котором мы собирались прошлый раз, находилось на юге столицы. Пешком туда топать долго, больше двух часов точно. Скала стояла далеко от окраины, придется идти по берегу до тех пор, пока я не настигну массивных булыжников. Думаю, к моменту, как я зайду в расщелину, время будет близиться к закату, а к тому часу сенаторы и Август уже будут идти по моим следам. Когда мы впервые там оказались, то услышали много страшных вестей – о грядущей войне, о том, что Пламенных собираются уничтожать, и о том, что король Воранд покинул нас. Видимо, каждая встреча в той злосчастной пещере будет полна плохих новостей. Вряд ли мы будем прятаться так далеко от дворца, чтобы распивать вина за обсуждением простых придворных сплетней.

Я протяжно выдыхаю, понимая, насколько далек будет путь. У меня нет коня, повозки не станут кататься до южной окраины – до завтрашнего дня улицы столицы будут пустовать.  Мне пришлось сжать в пальцах черную юбку и брести вперед, надеясь, что я хотя бы не заплутаю по дороге.

***

Избирателей попросили вернуться во дворец – сегодня ни один из отрядов не будет отправлен на поиски Пламенных, не будут вестись переписи Пламенного населения, не будет новых командировок. Но Галлион все равно собрал подчиненных во дворце, и одному Солнечному Богу известно, что ему нужно.

Отряд Джуллиана стоял в линии с другими Избирателями; они тянулись от входа вплоть до главных ступеней. Роланд без всякой эмоции смотрел в пустоту, не замечая, как на него поглядывает Лиза с беспокойством – правда оно тщательно скрывалось за строгим лицом, которое она натянула ранним утром по привычке. Из-за него Лиза не выглядела скорбящей во время траурной процессии, но смерть короля ее печалила. По-настоящему. После намеков отца о войне, о его немногословных рассуждениях, в которые он, словно по случайности, затянул ее, девушка очень не хотела, чтобы Воранд так скоро оставил Эфирит. Она чувствовала, что старый король был стеной между миром и войной, и теперь, когда эта стена пала, никто не мог знать наверняка, что сулит завтрашний день. Лиза косилась на Августина – их разделял Роланд – и пыталась понять его замысел. Хорваты были против новых и старых порядков. Казалось, они были против всех и вся – и эта мысль привлекала Лизу. Быть может, она смогла бы стать частью того сопротивления, которое они готовят. Став союзником Августа, она тотчас облачиться во врага родного отца, она будет идти против его воли, достигнет того, о чем мечтала, и то, чего боялась больше смерти – дать отпор генералу Фроссу, своему отцу. Лиза сглотнула и отвернулась. Ее взгляд почти помутился от этих мыслей.

– Я собрал вас здесь, чтобы поделиться важной новостью, – вдруг вступил Галлион, разрывая затянувшуюся тишину. Он ходил вдоль отрядов, задумчиво свесив украшенное шрамом лицо вниз. Его руки были сомкнуты за спиной, под белым плащом. Золотые наплечники томно блестели, когда предводитель сутулился, – я знаю, что в день, когда мы отправили нашего короля в последний путь до солнца, я не имею права нарушать траур, – он остановился напротив Джуллиана. Тот смотрел с легкой ухмылкой, которую следовало стереть с лица. Галлион сощурился, отчего длинный шрам сложился гармошкой на его щеке, – но указом наследника, я сообщаю вам, что вскоре наши ряды пополнятся. Сегодня вас тридцать семь человек. Тридцать семь обученных воинов, чьей силе позавидует любой уважаемый при королевском дворе рыцарь. Но нам нужно больше людей. Больше белых плащей. Вскоре нам понадобиться найти столько Пламенных рабов, сколько не было раньше. Десятки, а лучше сотни, – Августин затаил дыхание и незаметно сжал челюсти, потому что знал, скорее предчувствовал, зачем Галлиону нужно больше Пламенных людей. О таком не задумываются другие Избиратели, казалось, о его мотивах догадывался только он и Джуллиан. Лидер не казался шокированным, но его лицо залилось бледным румянцем, когда злоба припекла в груди – он не хотел лишний раз напрягаться ради амбиций Галлиона. Пламенные нужны были для войны, которую уготовил Алакин – но почему так скоро? Августин не думал, что сенатор сделает первый ход столь рано. Тело Воранда едва успели донести до часовни. От этого сердце Хорвата неприятно колыхалось где-то под горлом, – Лидер второго отряда, Кроувель Хайт, и лидер пятого отряда, Джуллиан Пирс, сделайте шаг вперед, – строго отчеканил предводитель, встав напротив продолговатой линии. Кроувель решительно шагнул. Джуллиан непонимающе улыбался, в недоверии поглядывая на Галлиона, но все же сделал так, как он велел. Блондин косился на Кроувеля, замечая, как тот горделиво задрал подбородок. Его темные волосы были убраны за уши и достигали середины челюсти, карие глаза, глубокие и почти черные, устремились в лицо предводителя. Кроувель был высок, на голову выше Джуллиана, тело крепкое, атлетично сложено, оттого в бою он был неповоротливым, но бил больно. Джуллиан не мог не вспомнить, как сослуживец разрубил тело крестьянина надвое, с такой легкостью, словно был мясником. Но он не был мясником, он происходил из знатной семьи, где каждый мужчина был посвящен в рыцари еще со времен северной войны. Джуллиан чуть не испустил истеричный смешок, когда порезался взглядом о массивную челюсть Кроувеля, но вовремя замолк.

– Ваши отряды будут обучать новобранцев. Лучших вы направите ко мне.

Слова Галлиона прозвенели в висках Джуллиана так громко, что он чуть не пошатнулся. Ну и морока – подумал он – такой брехней он не занимался уже порядком двух лет и надеялся, что не придется. Рассчитывал, что до этого момента уже будет скакать в доспехах на войне. А теперь понимает, что ему придется потупить клинок не на поле боя, а на тренировке с идиотами. Кроувель, казалось, был всем доволен – отвесил почтительный поклон предводителю, скрывая за темными прядями ухмылку. Джуллиан изо всех сил старался не закатить глаза, да и на поклон не торопился. Только когда Галлион сердито на него посмотрел, парень наклонил белокурую голову вниз – и успел раздраженно цокнуть себе под нос.

– Свободны, – сквозь стиснутые зубы сказал Галлион, прежде чем зашагать к ступеням наверх.

Джуллиан смотрел в его след, осыпая предводителя всеми ругательствами, которые приходили ему на ум – но про себя. Такое вслух не говорят, особенно в стенах дворца. Он стоял напротив ступеней, задумавшись о том, как ему осточертело видеть белые плащи. Из раздумий его вывел Августин – подошел тихо и почти напугал Джуллиана резким хлопком по плечу.

– Дорогой друг, не подкрадывайся ко мне со спины. Последнее время у меня шалят нервишки, – хохотнул лидер, нехотя поворачиваясь к понурому лицу Августа. Он снова был в плохом настроении, и Джуллиан молился, чтоб причиной была смерть короля, а не сотня других причин, в которых как всегда виноват сам Джуллиан.

– Отойдем? – тихо проговорил Август и, не дождавшись ответа, пошел к арке. За ней был длинный коридор в восточное крыло дворца. Лишних ушей здесь не было из-за траурного дня, и складывалось ощущение, что дворец вовсе полностью опустел. Но оно к лучшему, думает Август. Он дождался, пока Избиратели разбегутся по своим заботам, чтобы никто случайно не залетел на разговор.

– А знаешь, я и сам хотел с тобой поговорить, – вдруг выдал Джуллиан, опираясь затылком о каменную стену. Августин встал напротив и также прислонился к стене телом, – видишь ли, милая Лея не так давно сорвалась с твоего поводка и прискочила в мой дом, желая спалить меня дотла.

– Ты вполне заслужил ее гнев, – пожав плечами ответил Август, и Джуллиан заулыбался, склонив голову.

– То есть, тебя никак не волнует то, что твоя подружка пыталась меня убить?

– Ты убил Бейлу, – стальным тоном ответил Августин, не скрывая осуждения в голосе, – чего еще ты ожидал?

Джуллиан закусил губу, казалось, от отчаяния. Его до одури злила эта благородная парочка; они были слепы и так наивны, что лидер вовсе удивляется, как им удается удирать от Алакина. Если бы Джуллиан не был так привязан к семье Хорватов, они бы все канули в лету – а заодно и те, кто им дорог. Они лежали у него на ладони, которую он мог сжать в кулак в любой момент. Но нет, не мог. Быть может, он сам был таким же наивным и слепым. Эта мысль его уколола.

– Я просто надеюсь, что впредь ты будешь держать Лею в ежовых рукавицах. На первый раз я прощу ее дерзость, но в следующий раз я отсеку ее горящие ручки, – смахнув неприятный осадок ответил лидер, а после устало вздохнул, увидев, как серые глаза продолжают гневно пилить его лицо, – ладно, забыли. О чем ты хотел поговорить?

– Мы уже обсудили тему, которую я хотел поднять, – спокойно ответил Август, и Джуллиан улыбнулся, ничуть не удивившись. Удивился он в момент, когда Август, резко замахнувшись, вдарил кулаком ему по челюсти. Хорват ударил с таким замахом, что по коридору пролетел звонкий хруст. От неожиданности Джуллиан замер, не успев увернуться от удара: костяшки проехались по его лицу, и он пошатнулся, почти свалившись на пол. Зеленые глаза округлились. Джуллиан схватился рукой за стену, а второй провел по разбитой губе.

– Не волнуйся, уверяю, синяка не останется, – безразлично кинул ему на прощание Августин, прежде чем выйти из арки. Джуллиан таращился на подушечки пальцев, где скопились красные капли. Он щупал их, возил по светлой коже, словно не мог поверить своим глазам. А после выпрямился и почему-то рассмеялся – громко, откинув затылок назад. Белокурые пряди упали на лоб, выбившись из идеальной укладки. Джуллиан зашипел, когда разбитая губа напомнила о себе – защипало так, словно на рану насыпали соли. Он смотрел в золотой полумесяц на плаще друга, но ничуть не был расстроен. Удар Августа был лишен злобы. Джуллиан знал, что получил по заслугам. Теперь точно.

Алакин шел в черной тунике – было непривычно не видеть на нем алых тканей – и что-то бормотал себе под нос. Наверное, снова строил безумные планы, после которых огребать будет один Джуллиан. Лидер неспешно двигается вслед за сенатором и догоняет его, когда мужчина шагает на первую ступеньку главной лестницы.

– Уважаемый сенатор Алакин, – голосит Джуллиан во весь голос. Его слова звучали невнятно, будто он пьян, потому что шевелить разбитой губой давалось с трудом, – у меня к вам нарисовалась одна претензия.

Алакин встает вполоборота и хмуро оглядывает побитое лицо Избирателя. Пускай на его щеке синеет отметина, а уголок рта нещадно кровоточит, парень радушно улыбается и кажется таким довольным, словно его одарила поцелуем прекрасная леди, а не огрели кулаком. И все же Джуллиан был раздражен – ловко прятался за нахальной ухмылкой – но далеко не из-за Августина.

– Советник Алакин, – поправил его Алакин, – Слушаю тебя, – спокойно продолжает он, а после спускается ближе.

– Предводитель сказал, что я буду подготавливать новобранцев, – проговорил Джуллиан, ядовито вытянув слог, – это еще что за сюрпризы?

– Ты один из лучших среди Избирателей. Как и весь твой отряд. Не знаю, что тебя удивило в решении предводителя Галлиона, – деловито ответил Алакин, прекрасно понимая, что работенка Джуллиану не по душе, – тем более, ты сам отказался от членства в Правящем Сенате. Я предлагал тебе занять мое место, как только меня назначат советником короля.

– Вы знаете, что протирать зад в ратуше для меня также гадко, как ходить в этой форме, – пролепетал Джуллиан, но все, что мог сделать Алакин в ответ – пожать плечами.

– Значит, будешь ходить в этой форме и дальше, – равнодушно кинул тот, а после, фальшиво улыбнувшись напоследок, поспешил наверх. Джуллиан снова стоял на лестнице, окидывая очередную спину отборными ругательствами.

Этот день выдался до невозможного отвратительным.

Алакин двигался к архиву, тихонько хихикая себе под нос, а когда снизу мельтешила белокурая голова Джуллиана, советник вовсе злорадно улыбался. Он и вправду предложил ему место в Правящем Сенате – заняв его, Избиратель мог быть ближе к недобрым замыслам, мог войти в доверенный круг, куда попадал лишь принц Георг, Кай, сам Алакин, да новый сенатор, чье имя будет представлено после коронации. Но Джуллиан, как всегда, идет на угоду своим прихотям – остается таким непослушным, что Алакин не может сдержать удрученного вздоха. Сорванец с ужасным характером— так он называл его почти каждый день, из-за чего нарывался на гнев своей дочери. Ева не позволяла отцу ругать Джуллиана. Она превращалась в разъяренную медведицу, когда кто-то пытался очернить репутацию ее любимого. Алакин мог и дальше недовольно вздыхать из-за ее зацикленности на Джуллиане, если бы не узнавал в ней себя. В молодости он был точно таким же, когда встретил ее мать. И пускай внешне дочь и мать были как две капли воды, характером Женевьева пошла в своего отца. Как и Ева, Алакин терял рассудок из-за любви. Каким бы подонком я не был, рассуждал советник, но я оставался преданным подонком. До последнего дня, пока смерть не забрала у него жену. Пока он сам не лишил ее жизни за неверность.

Он остановился на третьем этаже. Впереди стояли высокие двери в архив – такие массивные, что открывать их лишний раз не хотелось. Можно надорваться. Но интерес Алакина был куда сильнее лени: он тянет металлические кольца, корчась от противного скрипа, с которым прогудела дверная петель, и двери лениво расходятся в стороны. Из архива шел насыщенный запах пергамента и чернил – они воняли сажей, отчего казалось, будто ты стоишь не в архиве, а в сгоревшей старой печи. Половицы скрежетали под твердым шагом. Он неспешно шел вдоль полок, что уходили вглубь зигзагами. Летописи, которые хранились в этом месте, мог видеть далеко не каждый, поэтому обычно архив охранялся стражей – но в день похорон все были заняты возле часовни. Здесь, помимо прочих писаний, таились свидетельства о непокорности одаренных людей, все случаи их неповиновения и попыток сбросить рабские оковы. Такие сведения нельзя пускать в свет, не дай Бог другие поверят, что рабство можно покачнуть. Самой секретной частью были записи об экспериментах над одаренными, проводимые тайными алхимическими сообществами, о которых однако не принято говорить даже в высших кругах.

Алакин ходит вдоль пыльных корешков, что стали заметно вялыми – они потеряли былую твердость спустя долгие года в заточении. Он ведет пальцем по полке, собирая на подушечке серую грязь, а после кривится, вытирая руку о тунику. Тома про войну и науку его не интересовали. Тома про династию Сонцето тоже. Книги о Солнечном Боге и прочие религиозные учения он также прошел мимо. Остановился он лишь в моменте, когда наткнулся на стеллаж, посвященный лицам Правящего Сената. В этих письменах запечатлены все, кто когда-либо занимал важный пост. Крайний том был новым – в нем таились знания о текущем Правящем Сенате и о поколении, что шло до них. Алакин ухмыляется и дергает корешок. В его руках лежала тяжелая книга, такая же пыльная, как и полки. Советник идет к продолговатому столу у окна, где обычно сидели писари. Они горбились над пергаментом, заполняя его чернильными буквами днями напролет – своей рукой они создавали историю, которая зависела не столь от реальных фактов, сколько от настроения самих писарей.

Алакин уселся на табурете перед раскрытой книгой – листы до середины были забиты текстом, а после середины текст обрывался. Эти страницы ждали новых имен, но Алакину были интересны старые. Он быстро нашел Баула Хорвата. Его имя было выведено искусным шрифтом, большие буквы с размахом красили пожелтевший пергамент. Алакин проводит по ним пальцем и не может скрыть восторга – и как он раньше не додумался проверить Лею Хорват по письменам? Кузина Августа не давала ему покоя с самой первой встречи. За годы, проведенные при дворе, он научился доверять своей неспокойной чуйке – а она все ворочалась у него в животе и кричала о том, что эта девчонка появилась не просто так. Алакин щурится, выводя взглядом буквы.

«Баул Хорват, старший сын Азая Хорвата, властителя Восхода, отказался от восточного города в пользу служения Правящему Сенату. Он прибыл в столицу в возрасте четырнадцати лет, за верную службу получил богатые и плодородные земли на западе. Правление Восходом он доверил младшему брату, Нилу Хорвату, как только их отец, Азай Хорват, погиб в северной войне. Нил Хорват остался править востоком, в жены взял леди Элину, дочь лорда Облачных земель, у них родилось два ребенка…»

Алакин недовольно вздернул губу, когда не увидел имен детей милорда Нила. Не увидел он и то, кем они являлись – быть может у него вовсе два сына? Может Лея Хорват вовсе не та, за кого себя выдает? Об этом он пока не узнает – а все из-за неточной писанины. Надо выяснить, какой старик писал этот невнятный кусок текста, и отсечь ему руку. А лучше две, чтоб впредь не притрагивался к перу и пергаменту.

«…Хорваты были похожи друга на друга. Все рождались со светлыми глазами и темными волосами…»

Алакин замер, когда случайно наткнулся на эти строки. Он вспомнил волосы Леи – медные, похожие на ржавчину. Цвет был омерзительным, но более того, не сказать, что он темный. Советник смеется сам с себя – ну как он мог не заметить, что ее голова так выделяется среди черных голов Хорватов? Письмена могут лгать – может жена Нила Хорвата сама не уродилась красавицей, может у нее такие же ржавые локоны, как у самой Леи? Надо больше доказательств, думает Алакин. Он громко захлопнул том и закашлял, когда частички пыли залетели в открытый рот. Надо проверить детей Нила Хорвата, быть может медная голова Леи вскоре будет насажена на пику, как только он удостоверится, что кровь в ее жилах не принадлежит этой гадкой семейке. А если и вправду она им не родня, на кой черт они ее назвали своей кузиной? Алакин задумчиво потирает подбородок. Эти домыслы начали его утомлять. Ему стоило больше думать о коронации Георга, о том, как заставить принца и дальше бегать по его указке – но из-за чертовых Хорватов он вынужден отвлекаться на глупости.

Напряженную тишину прервали чьи-то осторожные шаги. Алакин хмуро выглядывает назад, замечая, как сквозь пробелы в стеллажах мелькает серая мантия. Нежданный гость, одетый в тряпье – вот, что бывает, когда на входе не стоит стража. Советник недовольно цокает, а после поднимается с табурета. От шороха его туники некто, облаченный в мантию, замирает. Когда Алакин выходит из-за стеллажа, то натыкается на испуганное лицо Кая – оно пряталось за капюшоном, но его золотые глаза блеснули, стоило ему выглянуть вперед.

– Кай, что ты тут забыл?! – едва не пищит Алакин, стараясь не закричать во всю глотку. Пламенным людям нельзя выходить из каморки, не то, что бродить по охраняемому архиву.

– Я… Я зашел за книгой, – мямлит парень, нервно дергая рукав. Он сказал это так просто, будто его заметили в обычной библиотеке.

– Какой еще книгой?! – продолжает пыхтеть Алакин, оглядываясь на проход, – если тебя здесь увидят, то отсекут голову! Я и так даю тебе немало свободы, но наглеть тоже не стоит!

– Поверьте, то, что я хочу найти, вам понравится, господин, – трепещет Кай, невольно сутулясь под тяжелым взглядом советника. Этот мальчишка не мог прожить и дня без новых знаний, поэтому проникал в архив гораздо чаще, чем может представить себе Алакин. Если он узнает, что Кай шастает по архиву всякий раз, как выпадет удобный случай, то с удовольствием треснет ему по рыжей голове.

– Что ты собираешься здесь найти? – сохраняя спокойствие спрашивает советник, но парень не торопится отвечать. Он прячет глаза в половицах, переминаясь с ноги на ногу. Терпение Алакина расходилось по швам как ободранная мантия Кая.

– В-вы можете посторожить на входе, пока я достану одну книгу? – от его вопроса Алакин чуть не подавился, синие глаза почти вывались из глазниц. И все же он удрученно выдыхает, а после бредет к дверям, надеясь, что никто не сунется в архив в этот злосчастный момент, и Алакин удивляется сам с себя, когда идет на поводу у этого наглого мальчишки.

Кай, спотыкаясь о кромку мантии, скорым шагом идет на другой конец архива. Его золотые глаза бегло проходятся по корешкам в поиске нужного названия. Он хотел найти стеллаж, где стояли книги о Пламенных людях— о великих целителях, о которых не поленились вести записи писари. Немногие Пламенные могли заслужить того, чтобы на них тратили чернила. Когда он находит нужный том, то выдыхает с облегчением. Легенды о Мервине – так гласили позолоченные буквы. И пускай это были лишь легенды, умный Кай понимал, что они не могли создаваться из воздуха. Он надеялся, что на старых страницах будут те знания, что наделят Кая новой силой – давно позабытой Пламенным народом, силой, о которой он грезил еще в дни, когда скучал в своем маленьком захолустье в Черном лесу. Он щупает толстую обложку из кожи и не может поверить своим глазам – в его руках взаправду легенды о Мервине. Те самые, о которых он думал с десяти лет, те самые, на которые охотился, когда сбегал в столицу. Он тяжело сглатывает и прижимает книгу к груди – после того, как он изучит ее, ничто не будет, как прежде.

Алакин нервно пристукивает каблуком, сложив руки на груди. Третий этаж все также пустует. Он постоянно озирается через плечо, надеясь, что Кай надолго не задержится – а если и позволит себе такую роскошь, то точно отхватит по башке. Когда он замечает парня с книгой подмышкой, то не может скрыть возмущения – неужто он и правда собирается стащить из архива целый том?

– Что ты делаешь, идиот?! – яростно шепчет Алакин, стоит Каю подойти ближе. Юноша поджимает губы, но книгу не выпускает, даже когда советник пытается выдернуть из его рук корешок.

– Позвольте мне унести ее в башню, господин, – мямлит Кай, не поднимая головы. Алакин прикрывает глаза, потирая пульсирующие веки. Больше раздражало то, что Пламенный даже не мог объясниться перед ним – внаглую выносит ценные страницы из архива и не краснеет.

– Позволить унести что? – настойчивее спрашивает Алакин и пытается выцепить взглядом название тома. Кай неуверенно поворачивает к нему обложку, и советник удрученно подкатывает глаза к потолку, – ты хочешь сказать, что рискнул жизнью, чтобы добраться до сказок?

– Легенды о Мервине это не просто сказки, господин.

– И впрямь? Сказания о Пламенном, покорившим саму смерть. Глупее чтива и не придумать.

– Подумайте, господин, кто стал бы держать в самом охраняемом архиве королевства глупые сказки? – замечание Кая вынудило Алакина замолкнуть. Кай был умным, гораздо умнее, чем все Пламенные, которых знал Алакин, поэтому он и взял его в союзники, поэтому он и позволяет Каю ускользнуть с томом в руках. Молча пропускает его, наблюдая, как серая мантия волочится в его пятках. Кай бежит к лестнице, чтобы затаится в своей башне, с надеждой, что сможет засесть там надолго – ему нужно больше недели, чтобы осилить текст. Алакину остается молиться, что юнец не разочарует его своим смелым решением.

***

Я приметила, что впервые за долгое время брожу по столице одна, без сопровождения, без Августа и других Избирателей. Иду по каменистой дорожке, чувствуя, как солнце припекает макушку. Из-за того, что я одна, мне приходится постоянно оглядываться по сторонам – было страшно наткнуться на головорезов, которых мог подослать Алакин. Или на Еву, идущую по моим следам. С тех пор, как она пыталась меня задушить, мы с ней больше не общались. Наверное, она не таит на меня злобу – я на это надеюсь. Даже если кто-то решит напасть на меня в дороге, я не смогу защититься, потому что не додумалась цеплять ножны с мечом на траурную процессию, а палить огнем посреди бело дня было плохой идеей. Я шла самой долгой дорогой, что сторонилась центра столицы, потому что вокруг часовни вплоть до площади толпилась стража, давая время королевским отпрыскам попрощаться с покойным Ворандом. Не знаю, как долго они будут скрываться в катакомбах часовни, но надеюсь к вечеру, когда мы задумаем возвращаться, никого уже не будет.