Инструкция по случайному открытию порталов

– А если я… ну, превращусь в облако элементарных частиц? – уточнил я, делая шаг к светящейся границе. – Тогда мы назовем в вашу честь новую аудиторию, – воодушевленно пообещал декан. – «Аудитория имени Никого». Звучит концептуально!

Я глубоко вздохнул, поправил лямки рюкзака, в котором подозрительно булькал самовар, и шагнул вперед.

Переход не был похож на полет сквозь тоннель. Это было ощущение, будто тебя сначала вывернули наизнанку, потом пропустили через соковыжималку, а в конце вежливо спросили: «Вам с сахаром или без?». На долю секунды я увидел всёодновременно: начало Вселенной, очередь за хлебом в 1982 году и то, как Сидоров в будущем тайно доедает мой заначенный в тумбочке бутерброд.

А потом всё стихло.

Я стоял на поверхности, которая на ощупь напоминала теплый зефир, но выглядела как полированный изумруд. Небо над головой было ярко-оранжевым, и на нем вместоплавали огромные, ленивые геометрические фигуры. Треугольники медленно терлись друг о друга, издавая звук настраиваемой скрипки.

– Ну, по крайней мере, здесь не пахнет жженой проводкой, – пробормотал я, доставая блокнот.

Запись первая: «Прибыл. Гравитация ведет себя прилично, небо подозрительно напоминает апельсиновый сок. Самовар цел. Чувствую себя Колумбом, у котороговместо корабля – старый рюкзак и неоконченное высшее образование».

В этот момент одна из парящих в небе фигур – массивный октаэдр – начала медленно снижаться прямо в мою сторону. Из его граней выдвинулись тонкие, светящиеся нити, которые потянулись к моему самовару.

– Спокойно, Никак, – сказал я сам себе. – Главное – не паниковать. В конце концов, если они съедят самовару меня останется изолента.

Октаэдр завис в метре от меня. Из него раздался голос, который звучал точь-в-точь как голос моей учительницы химии:

– Молодой человек, почему без сменной обуви? Здесь же зона повышенной стерильности смыслов!

Я замер. Путешествие обещало быть гораздо более странным, чем даже предсказывал Сидоров.

– Молодой человек, я повторяю: где ваша сменная обувь? – Октаэдр качнулся вперед, и от этого движения по «зефирной» почве пробежала рябь, похожая на помехи в телевизоре.

Я судорожно сглотнул. В моей голове пронеслись годы школьных линеек. Я посмотрел на свои старые, повидавшие виды кеды, в которых еще вчера месил грязь у метро «Академическая». Здесь, в мире стерильных смыслов, они выглядели как два грязных кирпича на выставке высокого искусства.

– Видите ли, уважаемая… геометрическая фигура, – сказал стараясь придать голосу уверенность человека, у которого в рюкзаке лежит целый самовар. – У нас в измерении сменка – это понятие относительное. Я представляю Институт сомнительных решений, и мы… э-э… принесли вам дары!

Я полез в рюкзак и, кряхтя, вытащил медный самовар. На фоне оранжевого неба и изумрудного пола самовар засиял так ярко, будто в нем сосредоточилась вся мощь земной бюрократии.

Октаэдр замер. Из его недр донеслось странное шипение – звук,

напоминающий попытку модема дозвониться до Бога. Нити-манипуляторы осторожно коснулись носика самовара.

– Анализ завершен, – проскрежетал Октаэдр. – Объект: «Самовар». Назначение: генерация ритуального тепла и социальное сплочение биологических единиц. Статус: крайне подозрительно, но очень блестит. Принято.В ту же секунду из-под «земли» высунулась тонкая кристаллическая подставка, на которую самовар водрузили с таким почетом, будто это была корона.

– Я – Менеджер Контакта №74, – представилась фигура. – Но для твоего упрощенного углеродного мозга можешь называть меня Марьей Ивановной. Пойдем, Василий. Совет Главных Форм ждет твоего отчета. И убери изоленту, она пахнет нарушением энтропии.

Я поплелся за левитирующим Октаэдром. Вокруг него начали происходить странные вещи. Слева мимо проплыла стайка маленьких красных шариков, которые оживленно обсуждали котировки акций на пыль. Справа из-под изумрудного пола вырос куст, на котором вместо ягод висели… пуговицы. Самые обычные перламутровые пуговицы.

– Скажите, Марья Ивановна, – решил прояснить ситуацию, – а зачем вам наш степлер? Ну, тот, что вы вчера прислали назад с просьбой не пугать детей?

Октаэдр на секунду завис, и его грани окрасились в нежно-розовый цвет – кажется, она смутилась. – Понимаешь, Василий, в нашем мире всё логично и симметрично. А ваш степлер… он делает «клац». Это «клац» вводит наших младенцев в состояние неконтролируемого философского катарсиса. Они начинают сомневаться в геометрии. Это опасно.

Мы подошли к огромному сооружению, которое выглядело как перевернутая пирамида, парящая в воздухе. Внутри пирамиды пульсировал свет.

– Тебе туда, – Марья Ивановна подтолкнула меня нитью. – Помни: Главные Формы не любят воду в отчетах. Говори четко, по существу и постарайся не вспоминать про теорему Пифагора – у него тут плохая репутация, он считается экстремистом.

Я поправил свой рюкзак, вытер вспотевшие ладони о джинсы и шагнул

в сияние пирамиды. В блокноте успел черкнуть: «Запись №3. Марья Ивановна – октаэдр. Степлер признан оружием психологического поражения. Пифагор – вне закона. Иду на контакт с Формами. Если не вернусь – считайте меня треугольником».

Внутри пирамиды пахло озоном и, почему-то, мамиными блинами. Это было странно, учитывая, что вокруг меня пульсировало пространство, нарушающее все известные мне законы Евклида. Я стоял на платформе, которая то ли была твердой, то ли просто делала вид, чтобы я окончательно не сошел с ума.

Прямо передо мной из воздуха начали соткаться три фигуры. Это были Главные Формы. Первая выглядела как идеальногладкий шар, переливающийся всеми цветами радуги, вторая – как колючий икосаэдр, а третья постоянно меняла очертания, превращаясь то в куб, то в нечто, напоминающее смятую пачку из-под сигарет.

– Итак, – произнес Икосаэдр голосом, похожим на скрежет металла по стеклу, от которого у меня сразу заныли зубы. – Углеродный представитель прибыл. Василий Никак. Имя отражает суть? Ты – пустота?

Я выпрямил спину, стараясь, чтобы мой рюкзак с самоваром не так сильно тянул плечи вниз. – Никак – это фамилия, – пояснил я, чувствуя себя крайне неуютно под прицелом десятков острых углов. – А имя – Василий. Я пришел от имени человечества, Института сомнительных решений и лично профессора Сидорова, чтобы предложить вам… э-э… культурный обмен и, возможно, печеньки.

Шар плавно подплыл ко мне. Его поверхность была такой чистой, что я увидел в ней свое отражение: взъерошенные волосы, безумный взгляд и пятно от соуса на футболке. Выглядел я как посол мира, который только что проиграл битву с автоматической дверью.

– Печеньки? – Шар завибрировал. – Это те хрустящие диски, которые вы производите из переработанных злаков и сахара? Наши скауты докладывали, что они вызывают привыкание инеконтролируемое желание запивать их жидкостью.

– Вот именно! – я ухватился за шанс. – Для этого я и принес самовар. Это вершина нашей инженерной мысли в области заваривания чая.

Смятая Форма внезапно застыла в виде параллелепипеда.

– Нам не нужен чай, Василий Никак, – произнесла она мягким, почти вкрадчивым шепотом. – У нас есть проблема посерьезнее. Мы изучили вашпроковыряли своим чайником. И мы обнаружили… «Санта-Барбару».

Я замер.

– Простите, что?

– Сериал, – пояснил Икосаэдр, и его грани на секунду вспыхнули тревожным красным цветом. – Двести тринадцатая серия. Мы застряли на ней. Наша логика не может просчитать, кто кому приходится братом и почему Круз Кастильо всё еще не нашел Иден. Весь наш мир зациклился. Мы перестали строить гиперкубы, мы только и делаем, что пытаемся понять человеческую Санта-Барбару.

Я почувствовал, как по лбу потекла капля пота. Ну конечно. Пока мы в институте боялись аннигиляции и захвата Земли, инопланетный разум просто «подсел» на мыльную оперу из девяностых.

– Слушайте, – я осторожно полез в карман и достал блокнот. – Если я помогу вам разобраться в родственных связях Си-Си Кэпвелла, вы отпустите меня домой? И, может быть, дадите парочку технологий? Например, как сделать так, чтобы интернет в общаге не падал?

Три Формы синхронно качнулись.

– Если ты внесешь ясность в судьбу семьи Кэпвелл, – торжественно пророкотал Шар, – мы не только дадим тебе интернет. Мы сделаем так, что твоя зачетка будет сдаваться сама собой, пока ты спишь.

Я открыл чистую страницу и решительно сжал ручку.

– Ладно, – сказал я, присаживаясь прямо на «зефирный» пол. – Слушайте внимательно. Значит так, Си-Си былженат несколько раз, и это только начало…

В ту минуту я понял: моя практика официально перешла из разряда «физика» в разряд «психоаналитика для геометрических фигур». И, честно говоря, это было гораздо опаснее, чем любая радиация.

Следующие три часа я чувствовал себя не то летописцем, не то сплетником планетарного масштаба. Рассказывать сюжет «Санта-Барбары» геометрическим фигурам – это как пытаться объяснить теорию струн стаду домашних гусей: вроде и звуки знакомые, но смысл ускользает в бесконечность.– Поймите, – я размахивал руками, рисуя в воздухе генеалогическое древо семьи Кэпвелл, которое уже больше напоминало схему электроснабжения небольшого города. – Лайонел Локридж не просто враг Си-Си, он его кармический антипод в борьбе за жилплощадь и женское внимание!

Икосаэдр запульсировал тревожным багровым светом.

– Но зачем им столько тел? – проскрежетал он. – Почему нельзя просто слиться в один идеальный многогранник и достичь консенсуса?

– Потому что тогда сериал закончился бы на второй серии, а нам нужно две тысячи, – отрезал я, чувствуя, как у меня самого начинает закипать мозг. – Так, на чем я остановился? Ах да, Мейсон. Мейсон – это как ваш куб, который очень хочет стать шаром, но унего слишком много острых углов и детских травм.

Смятая Форма (которую я про себя назвал Кляксой) внезапно вытянулась в тонкую линию.

– Василий Никак, мы чувствуем… резонанс. Твои слова создают новые складки в нашей реальности. Продолжай. Кто такая Джина и почему она крадет чужие анализы?

Я вздохнул. В горле пересохло так, что я готов был выпить даже туподозрительную жижу, из которой состоял местный океан.

– Джина – это хаос. Это энтропия в юбке. Если Си-Си – это порядок, то Джина – это квантовый скачок в сторону скандала.

В этот момент в центре пирамиды что-то щелкнуло. Оранжевое небо за «стенами» потемнело, сменившись глубоким ультрамарином. Главные Формы замерли.– Тишина! – внезапно скомандовал Шар. – Мы получили сигнал из вашего мира.

Я напрягся. Неужели Сидоров решил вытащить меня раньше времени? Или ректор передумал и решил, что практика «Никого» должна быть вечной?

На одной из граней Икосаэдра, как на огромном мониторе, появилось изображение. Я узнал нашу лабораторию №3. Профессор Сидоров, всклокоченный и с пятном сажи на лбу, отчаянно жестикулировал перед порталом. Рядом с ним стоял трехглазый «фиолетовый» и пытался засунуть в дыру между мирами… микроволновку.

– Василий! – донесся искаженный голос профессора. – Если ты меня слышишь! Мы тут случайно перепутали полярность чайника! Сейчас может немного тряхнуть! И еще – декан спрашивает, подписал ли ты обходной лист у межпространственного совета?!

– Какой обходной лист?! – заорал я в пустоту пирамиды. – Профессор, я тут судьбу Иден и Круза решаю! Здесь дипломатия на грани нервного срыва!

– Неважно! – крикнул Сидоров, и изображение начало расплываться. – Держись за что-нибудь тяжелое! Мы запускаем протокол «Возвращениеблудного ассистента»!

– Стой! – Шар внезапно увеличился в размерах, загородив собой экран. – Мы еще не дослушали про свадьбу в пятом сезоне! Василий Никак, ты не можешь уйти! У нас критический уровень незавершенного гештальта!

Я понял, что дело пахнет керосином, причем керосином межгалактическим. Формы начали сжиматься вокруг меня,наэлектризованном воздухе.

– Простите, ребята, – я лихорадочно сорвал с рюкзака моток синей изоленты. – Но у нас в институте говорят: «Наука требует жертв, а столовая работает строго по расписанию!».

Я не знал, что делаю. Просто рванул кусок изоленты и налепил его прямо на светящуюся точку в центре Икосаэдра – туда, откуда исходил голос. Изолента, как истинная константа бытия, накусок изоленты и налепил его прямо на светящуюся точку в центре Икосаэдра – туда, откуда исходил голос. Изолента, как истинная константа бытия, на мгновение заблокировала поток данных. Икосаэдр обиженно пискнул и потерял цвет.

В ту же секунду пол под моими ногами исчез. Я провалился в знакомую «соковыжималку», только на этот раз вместо маминых блинов пахло жженой пластмассой и старыми учебниками по сопромату.Последнее, что я услышал, улетая в бездну, был разочарованный вздох тысячи голосов:

– Но кто же… кто же на самом деле отец ребенка?!

Я летел сквозь пустоту, прижимая к груди пустой блокнот и остатки изоленты, и думал только об одном: если я выживу, я потребую у Сидорова молоко за вредность. И за спойлеры. Очень много молока.

Мир вокруг меня перестал кружиться и со свистом втянулся в одну точку, как спагетти в пылесос. В следующую секунду я ощутил под собой что-то твердое, холодное и подозрительно пахнущее половой тряпкой.

– Живой! – радостно заорал Сидоров, тыча мне в бок носиком того самого чайника. – Коллега, вы это видели? Он вернулся в той же комплектации, в какой убыл! Даже рюкзак при нем, хотя я ставил на то, что лямки аннигилируют первыми.

Я приоткрыл один глаз. Лаборатория №3 выглядела почти так же, как до моего ухода, если не считать того, что из шкафа-дуба теперь свисали спелые ананасы, а один из «фиолетовых» гостей увлеченно играл в ладушки с лаборантом Петей.

– Профессор… – прохрипел я, пытаясь отлепить от ладони остатки синей изоленты. – Больше никаких сериалов. Пообещайте мне. Если я еще раз услышу имя «Круз Кастильо», я добровольно запишусь на опыты к биологам.

Сидоров помог мне сесть на перевернутое ведро. – Понимаю, Василий. Межпространственный культурный шок – это нормально. Отпейтесь чаем. Правда, чайник теперь выдает только какао с запахом солярки, но для стресса самое то.

Я посмотрел на «фиолетового» пришельца, который как раз пытался просунуть палец в ухо Пете. В том мире он, скорее всего, был каким-нибудь надменным Додекаэдром или, как минимум, Тетраэдром. Здесь же он

минимум, Тетраэдром. Здесь же он выглядел как антропоморфный баклажан в серебристом трико.

– Профессор, объясните мне одну вещь, – я кивнул на гостя. – Почему там они – величественные геометрические фигуры, от которых веет высшей математикой и ужасом, а здесь… ну, вот это? Почему они превращаются в гуманоидных слив, когда переходят к нам?

Сидоров довольно потер руки и присел рядом на край стола, который всё еще периодически подпрыгивал.

– О, это же элементарная «биологическая компрессия», Вася! Представь, что ты пытаешься запустить видеоигру с запредельной графикой на калькуляторе 1982 года выпуска. Наш мир для них – это и есть такой калькулятор. У нашей реальности слишком низкий «разрешающий потенциал».

Он взял мел и начал быстро чертить на доске, которая тут же попыталась от него уползти.

– Там, в их измерении, они – чистая идея, форма, облаченная в логику. Пятое, шестое, десятое измерение! Но как только они проваливаются в наши три пространственных и одно временное, наша физика в панике пытается их «отрендерить». Она не понимает, как упаковать их многомерную суть в наши законы. Поэтому она выбирает самый стабильный и понятный нам формат

две руки, две ноги, голова. Это как архив: там это целый город, а у нас – одна маленькая иконка на рабочем столе.

– То есть, – я прищурился, – тот Октаэдр Марья Ивановна в нашем мире выглядела бы как типичная завуч в строгом костюме?

– Именно! – воскликнул Сидоров. – Наша реальность – это очень консервативный портной. Она шьет всем одинаковые костюмы из мяса и костей, потому что другие ткани здесь просто расползаются. А в их мире ты, кстати, тоже выглядел для них странно. Наверняка они видели тебя как какой-нибудь рыхлый и крайне нестабильный эллипс.

Я вспомнил, как Шар разглядывал мое отражение. Видимо, я действительно казался им плохо прорисованным пятном с сомнительной геометрией.

– Ладно, – я встал, пошатываясь. – С рендерингом понятно. А что мы будем делать с их запросом по поводу пятого сезона «Санта-Барбары»? Они там реально на грани гражданской войны из-за личности отца ребенка Джины.

Профессор Сидоров загадочно улыбнулся и вытащил из кармана помятую флешку. – А для этого, Василий, у нас есть Глава Третья. Мы организуем им прямую трансляцию архивов Гостелерадио. Но сначала… – он прислушался. – Слышите?

Из столовой донесся отчетливый

жареного минтая.

– Рыбный день ждать не будет, – подытожил я. – Идемте, профессор. Надеюсь, в столовой хотя бы повара не превратились в кубики Рубика.

Мы вышли из лаборатории. За нашей спиной шкаф-дуб тихо шелестел ананасами, а портал в чайнике мирно посапывал, готовясь к новым сомнительным решениям.

Глава 3

Будильник – вернее, то пушистое нечто, во что он превратился после того, как профессор Сидоров решил «оптимизировать точность хода» с помощью пространственного сдвига, – требовательно царапал тумбочку изнутри. Это был не механический звон, а нетерпимое шуршание живого существа, которое очень хочет завтракать.Я открыл один глаз. В щели ящика что-то тускло блеснуло. Стоило мне только приоткрыть его на сантиметр, как оттуда высунулся влажный черный нос, окруженный густой рыжей шерстью. Зверек тихо пискнул. Из недр меха блеснули две маленькие шестеренки, заменявшие ему глаза.– Ну чего тебе? – прошептал я. – Семь утра. Пощади.В ответ зверек выразительно лязгнул чем-то внутри своего пушистого брюшка. Я знал этот звук: пустой аккумуляторный отсека. С недавних пор я выяснил, что мой прибор для пробуждения питается исключительно щелочными батарейками. Причем самые дешевые он выплевывал обратно с видом глубочайшего оскорбления.Нащупав на дне ящика свежую «пальчиковую» батарейку, я протянул её зверьку. Послышался короткий хруст, довольное урчание, и будильник, свернувшись клубком прямо на моих запасных носках, затих. Его тиканье стало ровным и убаюкивающим.На столе стоял он. Мой старый электрический чайник из нержавейки. Я смотрел на него с глубочайшим подозрением, ожидая, что прямо сейчас он решит перестать быть бытовым прибором и откроет разлом в другую реальность.Палец завис над кнопкой. С этим стажерством в Институте сомнительных решений у меня развилась настоящая фобия – боязнь чайников. Интересно, есть ли у этого официальное название? Я припомнил, что существует анатидаефобия – навязчивый страх того, что где-то в мире есть утка, которая постоянно за тобой следит.Я невольно усмехнулся, представив такую утку: она сидит в кустах у моего дома, поджав лапы, и не мигая смотрит в кухонное окно, фиксируя каждое мое движение. Но вот названия для боязни чайников я в своей памяти не нашел. Значит, я – единственный в своем роде. Что ж, раз медицина бессильна, назову эту фобию сам… «Теа-пот-террор»? Или просто «чайниковая жуть»?

Щелк.Внутри что-то глухо бухнуло. Я не сводил с него глаз, держа наготове кухонное полотенце – мой единственный щит против гипотетических аномалий. Но вопреки моим ожиданиям, никакой бородатый маг не вылетел из носика с криками о спасении мира. Чайник просто вскипятил воду. Булькающая, горячая и совершенно банальная вода.Я стоял с полотенцем в руках, чувствуя себя полным идиотом. В утренней тишине это «молчание» приборов казалось почти издевательским.Насыпал в кружку растворимый кофе – ту самую субстанцию, которую в приличных кругах называют «пылью с дорог Явы», но которая в нашем институте считается единственным легальным топливом для мозга. Залил воду. Никаких спецэффектов. Даже пенка была какой-то унылоло.Сделав глоток горького, пахнущего гарью напитка, я вышел на балкон. Город жил своей жизнью: по улицам проносились машины, люди куда-то спешили, сливаясь в привычный поток будничной суеты. С этой высоты всё казалось удивительно нормальным. Никаких летающих коров, никаких порталов над мэрией. Обычный серый асфальт, обычные пробки, обычные воробьи, которые, слава богу, даже не пытались цитировать Канта.«Может, Сидоров прав? – подумал я. – Может, все эти "аномалии" – просто результат хронического недосыпа и паров канифоли? В конце концов, у меня в тумбочке спит пушистый будильник, который ест "дюрасел". Это же… нормально? »Нет, Вася, это ни черта не нормально. Я посмотрел вниз, на кусты у подъезда. Мне на мгновение показалось, что ветки шевельнулись, и оттуда на меня уставился чей-то круглый, немигающий птичий глаз. Я зажмурился. Когда открыл – в кустах никого не было. Наверное, та самая утка из моих фантазий уже заступила на сменуХудшее в работе в Институте сомнительных решений – это то, что ты перестаешь отличать реальную угрозу от собственной паранойи. Когда каждый чайник – потенциальный предатель, а каждый степлер может затаить на тебя обиду, жизнь превращается в затянувшийся триллер с элементами бытовой комедии.Я допил кофе. Горько. Очень горько. Пора было возвращаться в комнату. Из глубины квартиры донеслось довольное, ритмичное тиканье. Будильник-зверек, видимо, окончательно переварил батарейку и теперь видел сны о бесконечных полях из никель-кадмия.– Ладно, – выдохнул я, заходя внутрь и закрывая балконную дверь. – Если я псих, то хотя бы умытый. Пора идти в институт. Там, по крайней мере, мое безумие совпадает с общественным курсом.

Я подошел к зеркалу в прихожей, чтобы поправить воротник. Мое отражение выглядело заспанным, но вполне человеческим. Но стоило мне отвернуться, как мне показалось – всего на долю секунды! – что отражение в зеркале не отвернулось вместе со мной, а задержалось, чтобы поправить несуществующую остроконечную шляпу.Я резко обернулся. Зеркало как зеркало. Пыльное, с трещиной в углу.

– Глюки, – прошептал я. – Просто глюки. Нужно пить меньше кофе и больше спать. схватил рюкзак, проверил, на месте ли пропуск, и вышел за дверь, еще не зная, что сегодняшний день станет последним днем моей «нормальной» паранойи.Дорога до станции метро обычно занимала у меня минут десять, но сегодня каждый шаг давался с трудом. Город словно присматривался ко мне. Светофоры мигали как-то слишком осмысленно, а голуби у мусорных баков выглядели так, будто у них там важное оперативное совещание.Я подошел к массивным стеклянным дверям вестибюля, когда почувствовал это. Чужой, тяжелый взгляд.Моя новообретенная паранойя мгновенно услужливо подкинула образ гигантской утки-шпиона, но, обернувшись, я увидел не её. У колонны стояла девушка. На ней был ничем не примечательный бежевый плащ, волосы убраны, в руках – пустая холщовая сумка. Она не копалась в телефоне, не слушала музыку и не читала рекламные буклеты. Она смотрела прямо на меняПристально. Не моргая. Абсолютно изучающе.Так энтомологи смотрят на жука, который почему-то решил, что он бабочка. Я поежился, отвернулся и поспешил к турникетам, надеясь затеряться в утренней толпе. В конце концов, в мегаполисе полно странных людей. Может, у меня просто куртка сзади испачкана или я забыл снять домашние тапочки? Я торопливо опустил взгляд на ноги – нет, кеды на месте.Грохот эскалатора, запах креозота, гул прибывающего поезда. Я втиснулся в переполненный вагон, пробрался в самый угол у дверей и выдохнул. Ощущение слежки вроде бы пропало.«Двери закрываются, следующая станция…»Я поднял глаза – и у меня внутри всё похолодело.Она была здесь. Стояла у противоположных дверей, держась за поручень. Расстояние между нами было метра три плотно утрамбованной человеческой массы, но её взглядпрошивал эту толпу насквозь. Она снова смотрела точно на меня. Никаких эмоций, никакой попытки отвести глаза, когда я заметил её. Только холодный, аналитический интерес.Я попытался отвлечься. Начал читать рекламный плакат над её головой: «Новая зубная паста! Стирает не только кариес, но и неприятные воспоминания за прошлый вторник». Я моргнул. Текст на плакате тут же сменился на обычный: «Стирает налет на 99%».Я снова посмотрел на девушку. Она чуть склонила голову набок, словно делая мысленную пометку в невидимом блокноте: «Объект номер один читает рекламу и нервничает».Остаток пути превратился в пытку. Я чувствовал себя подопытной мышью. Пару раз я специально резко переводил взгляд на неё, надеясь застать врасплох – ну знаете, как люди обычно смущаются и отворачиваются, если их поймали на подглядывании. Куда там. Она выдерживала зрительный контакт с такой ледяной уверенностью, что отворачиваться приходилось мне.– Станция «Технологический институт», – механически объявил голос.Моя остановка. Я выскочил из вагона так стремительно, будто за мной гнался сам профессор Сидоров с требованием пересчитать атомы в колбе. Быстрым шагом я направился к эскалатору на выход, маневрируя между пассажирами.Уже поднявшись наверх и толкнув тяжелую стеклянную дверь на улицу, я не выдержал и оглянулся.Девушка в бежевом плаще выходила из соседней двери. Она не ускоряла шаг, не пыталась меня догнать. Она просто шла в ту же сторону – к серому, угрюмому зданию Института сомнительных решений. И она всё еще смотрела мне прямо в спину.