Инструкция по случайному открытию порталов

Сергей Калиберда

Инструкция по случайному открытию порталов

Глава 1

«Приветствую тебя, мой дорогой читатель. Моя история началась с того – и пускай тебе это покажется полнейшим абсурдом, – что зовут меня точно так же, как я закончил этот семестр: Никак. Неникак это моя фамилия , а зовут меня Василием .Нт,то не редкое греческое имя. Просто к концу сессии уровень моей личности стерся до состояния чистого листа. В ведомостях я еще числился как биологическая единица, но в зеркале вместо лица отражался лишь смутный знак вопроса, который к тому же очень хотел спать и немного кофе».

Когда я закрыл последний зачет в Институте теоретической и прикладной физики нестабильных явлений, я испытал два мощных чувства. Радость – чистую, как спирт в лаборатории органики. И подозрение – чувство куда более фундаментальное. Наш вуз, который за глаза называли «Институтом сомнительных решений» из-за периодически валящего из окон фиолетового дыма, никогда не позволял студентам радоваться дольше, чем длится полураспад самого короткоживущего изотом

На третий день заслуженного безделья меня вызвали в деканат. Декан сидел за столом, заваленным бумагами, которые имели обыкновение самопроизвольно перекладываться, словно пытаясь найти выход из этого кабинета. Вид у него был такой, будто он решал: стоит ли выпускать меня в большой мир или лучше оставить здесь в качестве контрольной группы под круглосуточным наблюдением.

– Вы направлены на практику в Лабораторию №3, – произнес он, не отрывая взгляда от графика, который больше напоминал ЭКГ испуганного зайца.

Сердце пропустило удар. Практика в нашем институте была сродни лотерее, где главным призом могло стать как перекладывание журналов 1954 года, так и участие в опытах, смысл которых не понимал даже сам Господь Бог (а Он, поговаривают, лично консультировал нашу кафедру космологии).

Я знал этот корпус: между лабораториями №2 и №4 всегда находился тупик с фикусом, который подозрительно пристально следил за проходящими мимо. Оказалось, именно там затаилась «Тройка».

– А чем именно там занимаются? – решился я на уточнение. – Наукой, – ответил декан. Его взгляд был пуст и глубок, как черная дыра в бюджетном финансировании.

В нашем институте это означало всё что угодно: от попыток доказать, что бутерброд падает маслом вниз из-за квантовой запутанности, до вызывания дождя с помощью интегральных исчислений.

На следующий день я стоял перед дверью Лаборатории №3. Изнутри донеслось: – Если вы продавец пылесосов, то учтите: наш предыдущий прибор обрел самосознание и улетел на юг!

Я вошел. Лаборатория была огромной, как амбиции двоечника перед сессией. Вдоль стен громоздились шкафы с приборами, чьи названия состояли из одних согласных, а в центре, опутанный проводами, как праздничный гусь, гудел старый компьютер. Он натужно вычислял смысл жизни, и у него, судя по звуку, постоянно выходил «ноль».

Посреди комнаты профессор Сидоров – легенда, однажды случайно синтезировавшая совесть, которая распалась через три секунды, оставив лишь легкое чувство неловкости у всех присутствующих, – гипнотизировал обычный металлический чайник.

– Мы будем наблюдать за водой, – торжественно объявил он. – По моей теории, вода в чайнике не закипает до тех пор, пока на неё смотрят. Это квантовый стыд в чистом виде.

Я уселся за стол, вцепившись в блокнот, пахнущий озоном и старыми печеньками. Первые двадцать минут я чувствовал себя великим первооткрывателем очевидного, записывая: «Вода нагревается. Шум стабильный». Я уже начал думать, что буду просто смотреть, как испаряются вода и бюджетные деньги. Но тут реальность решила, что скука – это не наш метод.

Чайник шевельнулся. Это не было дрожанием от пара – он совершил осознанный рывок вправо, а затем плавно повернулся вокруг своей оси, игнорируя законы трения.

– Профессор, он… он только что попытался отползти, – мой голос дрогнул. – Интересно. Весьма характерный поворот, – Сидоров почти лег на стол, проверяя горизонт. – Обычно посуда ведет себя более пассивно.

Я судорожно записал: «Объект имеет территориальные претензии к плитке». Ситуация накалялась. Чайник начал издавать звуки, похожие на энергичное и очень недовольное ворчание, будто вода внутри кипела не от температуры, а от возмущения.

– В науке важно доводить эксперимент до точки кипения. Или до точки невозврата, – Сидоров решительно крутанул ручку плитки на максимум.

В этот момент свет в лаборатории сменил спектр на зеленоватый, а в воздухе отчетливо запахло озоном и почему-то жасмином. Чайник начал светиться мягким голубоватым маревом – спектр «неоновая депрессия».

– Вы это видите? – шепотом спросил я. – К моему глубокому научному восторгу – да, – ответил Сидоров.

Чайник подпрыгнул, совершил полноценное «плие» в пяти сантиметрах над плиткой и выдохнул облачко пара в форме вопросительного знака. Старый компьютер, не включавшийся со времен Карибского кризиса, внезапно выдал на экран: «READY?».

Воздух вокруг стола стал тягучим, как кисель. Ткань пространства пошла складками. – Эксперимент вышел из-под контроля. Логика покинула чат, – дописывал я. – Ошибка, коллега. Эксперимент только что начался, – весело улыбнулся профессор.

Чайник с грохотом захлопнул крышку, и этот звук стал точкой невозврата: рядом с ним пространство просто провалилось внутрь, сделав «крошечный вдох». На столе начали исчезать предметы – сначала мой карандаш, потом металлическая ложка.

– А если ложка не исчезла? Если она… куда-то ушла? – предположил я, глядя на колышущееся «желе» в воздухе. – Это интересная гипотеза, – Сидоров поправил очки, в которых отражался конец привычного нам мира.

Я взял второй блокнот. Судя по тому, что мебель начала делать робкие шаги по комнате, первый должен был закончиться вместе с известными нам законами физики.

– Профессор, – я опасливо ткнул вилку кончиком ручки, – мне кажется, мы только что совершили первый в истории человечества межпространственный бартер. Но курс обмена меня не радует: ложка была из нержавейки, а этот антиквариат явно знавал лучшие времена.

Сидоров, не слушая меня, поднес вилку к самому глазу. В линзе его очков отразились зазубренные зубцы, покрытые благородной патиной неизвестного науке происхождения. – Вы мыслите категориями завхоза, коллега, а не физика! – провозгласил он. – Мы не потеряли ложку. Мы открыли окно в мир, где, судя по дизайну этого столового прибора, всё ещё в моде барокко или… или очень продвинутый стимпанк.

Я заглянул в «окно». Прозрачное пятно в воздухе теперь напоминало не просто желе, а вход в очень плохой лифт: пространство внутри него мерцало, переливалось цветами бензиновой лужи и издавало звуки, похожие на шепот сотен недовольных бухгалтеров.

– Профессор, а что если «там» сейчас тоже сидит какой-нибудь аспирант и с ужасом смотрит на нашу ложку? – философски заметил я, фиксируя в блокноте: «Объект начал заниматься контрабандой антиквариата».

– В этом и прелесть науки! – Сидоров вдруг схватил со стола старый степлер. – Давайте проверим их чувство юмора.

Прежде чем я успел возразить, степлер исчез в мерцающем мареве. Тишина в лаборатории стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать скальпелем. Секунда, две…

Из пятна с грохотом вылетела огромная, покрытая мехом… шестеренка. Она была размером с хорошее колесо от велосипеда и пахла свежескошенной травой и грозой. – Один-один, – прокомментировал я, едва успев увернуться. – Судя по всему, они предпочитают механику канцелярии.

Чайник, послуживший катализатором этого безумия, задрожал в экстазе. Его свист перешел в ультразвук, от которого зубы начали вибрировать, а старый компьютер в углу внезапно выдал: «ПОПЫТКА УСТАНОВКИ ДРАЙВЕРА: ВСЕЛЕННАЯ 2.0».

– Ситуация выходит за рамки бюджетного финансирования, – пробормотал я, наблюдая, как шкаф у стены начал медленно превращаться в дерево. Из дубовых панелей полезли настоящие зеленые листья, а из замочной скважины высунулся подозрительно любопытный цветок.

– Фиксируйте, Никак! Это же биологическая экспансия через квантовый туннель! – профессор выглядел так, будто выиграл джекпот, даже если этот джекпот собирался его съесть.

В этот момент из пятна в воздухе показалась рука. Ну, или не совсем рука – нечто с пятью суставами на каждом пальце и кожей цвета спелой сливы. Существо нащупало край нашего стола, аккуратно отодвинуло чайник (который тут же смиренно затих) и вытащило на свет Божий вторую руку.

– Кажется, к нам гости, – я покрепче сжал блокнот, прикидывая, поможет ли он в случае межпространственного конфликта. – Надеюсь, они не потребуют назад свою вилку.

Существо полностью выбралось из «окна». Оно было невысоким, в комбинезоне из материала, напоминающего жидкое серебро, и с тремя глазами, расположенными в форме равностороннего треугольника. Одно из существ подошло к Сидорову, внимательно посмотрело на его огромную линзу и издало звук, похожий на мурлыканье неисправного холодильника.

– Добро пожаловать в Третий корпус, – невозмутимо произнес профессор, поправляя очки. – Учтите, у нас после шести вахта закрыта, так что с регистрацией могут быть проблемы.

Существа переглянулись. Одно из них подошло к столу, взяло ручку, которой я только что писал, и с любопытством понюхало её. – Профессор, мне кажется, моя практика превратилась в дипломатическую миссию, – прошептал я, глядя, как гости начинают деловито изучать наше оборудование. – И я не уверен, что у меня есть допуск к контактам первого рода.

– Глупости, – отмахнулся Сидоров. – Главное – вовремя подписать документы.

В этот момент в лабораторию ворвалась комиссия из деканата во главе с той самой женщиной в строгом костюме. Она замерла в дверях, глядя на трехглазых гостей, дерево-шкаф и меховую шестеренку. – Сидоров! – выдохнула она. – Я просила вас просто проверить теплопроводность воды!

– Я проверил, – кротко ответил профессор, указывая на чайник. – Теплопроводность оказалась настолько высокой, что прожгла дыру в соседнюю реальность. Кстати, познакомьтесь – наши новые инвесторы.

Существо в серебристом комбинезоне вежливо поклонилось и протянуло женщине огромную металлическую коробку с множеством кнопок. Экран на коробке вспыхнул, и механический голос произнес: – Приветствие. Обмен. Дружба. И верните, пожалуйста, степлер, он пугает наших детей.

– Коллеги, соблюдайте дистанцию! – выкрикнул Сидоров, пытаясь оттеснить толпу любопытных лаборантов от существа, которое в этот момент с интересом пробовало на вкус кактус с подоконника. – Это не зоопарк, это официальный дипломатический раут!

Существо, прожевав колючку, довольно прижмурило все три глаза и издало звук, похожий на органный аккорд. Из его серебристого комбинезона вылетела маленькая механическая пчела и начала сканировать лысину профессора.

– Профессор, мне кажется, они принимают вашу голову за посадочную площадку, – заметил я, стараясь не делать резких движений. – А еще мне кажется, что наша комиссия сейчас начнет делить шкуру еще не пойманного квантового медведя.

И точно. Дама из деканата, быстро оправившись от шока, уже строчила что-то в блокноте, периодически поглядывая на металлическую коробку-переводчик.

– Так, – бормотала она, – пункт первый: аренда помещения. Пункт второй: налог на пересечение границы реальностей. Пункт третий: обязательное участие в субботнике.

– Вы серьезно? – я не выдержал. – Они пробили дыру в пространстве-времени, принесли нам технологии, которые превращают шкафы в дубы, а вы хотите заставить их красить бордюры?

– Порядок должен быть во всем, Никак, – строго отрезала она. – Даже если этот порядок нарушает законы термодинамики.

Тем временем одно из существ подошло к нашему старому компьютеру, который всё еще мучительно пытался осознать свое существование. Гость коснулся пальцем экрана, и системный блок вдруг издал победный клич, после чего из дисковода (который не открывался с 1998 года) выскочил свежеиспеченный горячий круассан.

– Это… это что, апгрейд? – Сидоров благоговейно взял выпечку. – Они превратили наш вычислительный центр в пекарню?

– Скорее, они оптимизировали его под наши истинные потребности, – резюмировал я, чувствуя, как запах жасмина в комнате сменяется ароматом свежего хлеба. – Профессор, а что если их «приветствие, обмен, дружба» – это не просто слова, а начало долгосрочной аренды нашей реальности?

Сидоров посмотрел на меня, потом на круассан, потом на трехглазого гостя, который теперь увлеченно перебирал скрепки, пытаясь собрать из них модель атома.

– Знаете, коллега, если в конце этой практики я научусь добывать завтрак из старого софта, я готов признать этот семестр самым успешным в своей жизни.

В этот момент «окно» в воздухе начало расширяться. Из него показался край чего-то огромного и фиолетового.

– Кажется, они перевозят мебель, – тихо сказал я. – Надеюсь, у них нет пианино.

Практика продолжалась. Где-то в коридоре выл фикус, в лаборатории расцветал шкаф, а я понял одну важную вещь: в Институте сомнительных решений самое сомнительное решение – это пытаться найти во всем этом логику. Лучше просто записывать. И, возможно, попросить у гостей рецепт того самого круассана.

За дверью лаборатории послышался топот десятков ног – весть о том, что в Третьем корпусе раздают бесплатные межпространственные технологии (или, как минимум, показывают живых инопланетян), разлетелась быстрее, чем слух об отмене пересдачи.

– Коллеги, соблюдайте дистанцию! – выкрикнул Сидоров, пытаясь оттеснить толпу любопытных лаборантов от существа, которое в этот момент с интересом пробовало на вкус кактус с подоконника. – Это не зоопарк, это официальный дипломатический раут!

Существо, прожевав колючку, довольно прижмурило все три глаза и издало звук, похожий на органный аккорд. Из его серебристого комбинезона вылетела маленькая механическая пчела и начала сканировать лысину профессора.

– Профессор, мне кажется, они принимают вашу голову за посадочную площадку, – заметил я, стараясь не делать резких движений. – А еще мне кажется, что наша комиссия сейчас начнет делить шкуру еще не пойманного квантового медведя.

И точно. Дама из деканата, быстро оправившись от шока, уже строчила что-то в блокноте, периодически поглядывая на металлическую коробку-переводчик. – Так, – бормотала она, – пункт первый: аренда помещения. Пункт второй: налог на пересечение границы реальностей. Пункт третий: обязательное участие в субботнике.

– Вы серьезно? – я не выдержал. – Они пробили дыру в пространстве-времени, принесли нам технологии,которые превращают шкафы в дубы, а вы хотите заставить их красить бордюры?

– Порядок должен быть во всем, Никак, – строго отрезала она. – Даже если этот порядок нарушает законы термодинамики.

Тем временем одно из существ подошло к нашему старому компьютеру, который всё еще мучительно пытался осознать свое существование. Гость коснулся пальцем экрана, и системный блок вдруг издал победный клич, после чего из дисковода (который не открывался с1998 года) выскочил свежеиспеченный горячий круассан.

– Это… это что, апгрейд? – Сидоров благоговейно взял выпечку. – Они превратили наш вычислительный центр в пекарню?

– Скорее, они оптимизировали его под наши истинные потребности, – резюмировал я, чувствуя, как запах жасмина в комнате сменяется ароматом свежего хлеба. – Профессор, а что если их «приветствие, обмен, дружба» – это не просто слова, а начало долгосрочнойаренды нашей реальности?

Сидоров посмотрел на меня, потом на круассан, потом на трехглазого гостя, который теперь увлеченно перебирал скрепки, пытаясь собрать из них модель атома.

– Знаете, коллега, если в конце этой практики я научусь добывать завтрак из старого софта, я готов признать этот семестр самым успешным в своей жизни.

В этот момент «окно» в воздухе начало расширяться. Из него показался край чего-то огромного и фиолетового.

– Кажется, они перевозят мебель, – тихо сказал я. – Надеюсь, у них нет пианино.

– Ну что, коллега, – Сидоров похлопал меня по плечу, отчего с моей куртки посыпалась мелкая фиолетовая пыль, – поздравляю. Вы официально стали первым в мире ассистентом межгалактического завхоза.

Я посмотрел на свой блокнот. Последняя запись гласила: «Объект №4 (инопланетянин) пытается объяснить декану, что в их измерении взятки принято давать исключительно в виде чистой кинетической энергии, а не в конвертах».

– Профессор, – я обернулся к окну. Там, за стеклом, обычный мир продолжал жить своей скучной жизнью: студенты бежали в столовую, дворник лениво сметал листья, и никто не подозревал, что в Третьем корпусе только что подписали договор аренды бытия. – А что будет, когда чайник окончательно выкипит? Ну, то есть, когда портал закроется?

Сидоров хитро прищурился, глядя на бурлящий прибор, который теперь парил под потолком и выписывал сложные геометрические фигуры. – А он не выкипит, Никак. Мы подключили его к бесперебойному источнику питания – к амбициям нашего ректора. А это, как вы знаете, ресурс практически неисчерпаемый.

Один из пришельцев подошел ко мне, протянул свою пятисуставчатую ладонь и аккуратно изъял у меня из-за уха карандаш. Взамен он оставил крошечный, пульсирующий теплом шарик, похожий на застывшую искру. – Это что? Чаевые? – спросил я у пустоты. Шарик тихонько звякнул и превратился в идеальную копию моей зачетки, где на каждой странице стояло одно-единственное слово: «БЕСКОНЕЧНО»

Я вздохнул и закрыл блокнот. Первый день практики подходил к концу. Над институтом медленно всходила луна, которая сегодня казалась чуть более квадратной, чем обычно.

«Что ж, – подумал я, направляясь к выходу и стараясь не наступить на прорастающие сквозь пол папоротники, – если завтра нам придется объяснять налоговой, откуда в ведомостивзялись три тонны антиматерии и говорящий шкаф, я просто скажу, что это была лабораторная работа по расширению сознания. В конце концов, в Институте сомнительных решений это всегда было главным профилем».

Дверь лаборатории №3 захлопнулась с тихим, отчетливым звуком схлопывающейся пространственной складки.

Глава 2

Второе утро моей практики началось не с кофе, а с того, что мой будильник превратился в маленькое пушистое существо, которое вместо звонка деликатно покашливало и спрашивало, не желаю ли я обсудить экзистенциальный кризис до завтрака. Я вежливо отказался, спрятал существо в тумбочку и отправился в институт, гадая, на месте ли ещё наш корпус или его уже окончательно заменили на огромный биомеханический гриб.

Корпус стоял. Но он явно прибавил в объеме. Окна второго этажа теперь смотрели не во двор, а куда-то в сторону туманностей созвездия Ориона, а входная дверь требовала не пропуск, а чтобы ей рассказали смешной анекдот.

– Смех – это вибрация, гармонизирующая нестабильные атомы входной группы, – пояснил мне охранник Михалыч, который теперь носил шлем из фольги и кормил из блюдечка невидимого котенка.

Я пошутил про деканат, дверь довольно хрюкнула и впустила меня внутрь.

В лаборатории №3 царила атмосфера предновогодней суеты в сумасшедшем доме. Посреди комнаты стоял тот самый шкаф-дуб, на ветвях которого теперь развешивали датчики и гирлянды из медной проволоки. Трехглазые гости, которых в институте официально окрестили «субъектами извне», а неофициально – «фиолетовыми», вовсю хозяйничали.

– Никак! Опаздываете! – рявкнул Сидоров. Он выглядел так, будто не спал три тысячи лет, но при этом открыл секрет вечного двигателя. – Нам нужно составить график кормления портала. Оказалось, он очень любит старые дискеты и не выносит классическую музыку – от Моцарта у него начинается пространственная изжога.

– Профессор, а что с нашей комиссией? – я кивнул на угол, где вчерашняя дама из деканата пыталась объяснитьфиолетовому существу правила заполнения авансового отчета.

– Комиссия в восторге, – Сидоров потер руки. – Они решили, что это идеальный способ утилизации просроченных реактивов. Мы кидаем их в портал, а оттуда вылетают редкие металлы и иногда – сувенирные открытки с видами на планету, где три солнца и нет понедельников.

Я подошел к своему рабочему месту. Мой стол теперь парил в десяти сантиметрах над полом.

– И как мне за ним работать? – спросил я, пытаясь поймать уплывающий стул.

– С чувством глубокого внутреннего равновесия, – ответил один из фиолетовых через коробку-переводчик. – Гравитация – это лишь привычка, от которой пора избавляться.

Я вздохнул и уселся. В этот момент дверь распахнулась, и в лабораторию вошел ректор. В руках он держал старую, побитую молью мантию ивыглядел подозрительно торжественно.

– Профессор Сидоров, – провозгласил он, – министерство утвердило ваш проект под кодовым названием «Дырка в бюджете… то есть в пространстве». Нам выделяют грант. Но есть одно условие.

Сидоров замер с пробиркой в руке.Фиолетовые существа тоже синхронно повернули свои головы на 180 градусов.

– Условие? – осторожно спросил я.

– Мы должны отправить ответную делегацию, – ректор посмотрел прямо на меня. – В качестве жеста доброй воли. Нам нужен кто-то молодой, перспективный и тот, кого… ну, в общем, кого не слишком жалко в случае спонтанной аннигиляции.

В лаборатории повисла тишина. Слышно было только, как в шкафу-дубесозревают желуди, подозрительно похожие на флеш-карты на 64 гигабайта.

– Никак, – ласково сказал Сидоров, – вы ведь всегда хотели путешествовать?

Я посмотрел на портал, который в этот момент выплюнул старый кроссовок и радостно замигал розовым светом. В голове пронеслась мысль о том, что обычная практика по физике должна была включать в себя измерениесопротивления резисторов, а не сопротивления собственной логики перед лицом неизбежного.

– А суточные в другой реальности выплачивают? – единственное, что смог выдавить я.

– В их реальности нет понятия «деньги», – радостно сообщил ректор. – Там всё основано на обмене эндорфинами. Так что ваша зарплата – это ваше хорошее настроение.

«Ну всё, – подумал я, открывая блокнот на чистой странице. – Это уже не практика. Это полноценный прыжок без парашюта в бездну межгалактического абсурда».

– Хорошо, – сказал я вслух. – Но мне нужен скафандр. И запасной блокнот. Чувствую, одной главы для этого кошмара нам явно не хватит.

Один из фиолетовых подошел ко мне и дружески похлопал по плечу тремя суставами.

– Не волнуйся, – прохрипел переводчик. – У нас там безопасно. Главное – не ешь фиолетовый снег. Это не снег. Это наши мысли.

Я кивнул. Теперь у меня был план. И план этот был настолько сомнительным, что Институт мог бы им гордиться

Подготовка к «командировке» шла полным ходом, напоминая одновременно сборы в летний лагерь и подготовку к десантированию на Солнце. Поскольку никто точно не знал, какие законы физики действуют на той стороне, Сидоров решил выдать мне «Универсальный Набор Первопроходца», который состоял из синей изоленты, пачки растворимого супа и старого дозиметра, который вместо радиации иногда измерял уровень сарказма в помещении.

– Профессор, вы уверены, что изолента поможет мне в другом измерении? – я с сомнением покрутил синий моток.

– Никак, изолента – это фундаментальная константа, – наставительно произнес Сидоров, пытаясь запихнуть в мой рюкзак огромный медный самовар. – Если что-то не работает, значит, вы использовали мало изоленты. А самовар – это для установления культурного контакта. Ничто так не располагает к миру, какчаепитие, даже если у твоего собеседника вместо рта – мембрана для всасывания фотонов.

В лаборатории тем временем началось движение. «Фиолетовые» соорудили вокруг портала некое подобие таможенного поста. Они установили рамку, которая при прохождении через неё не звенела, а начинала негромко напевать джазовые стандарты.

– Итак, план такой, – ректор развернул

карту, которая на глазах меняла масштаб от плана этажа до схемы Млечного Пути. – Вы заходите туда, говорите «Мы пришли с миром и научным интересом», раздаете им буклеты нашего института и возвращаетесь. Желательно – до обеда, у нас сегодня в столовой рыбный день, нельзя пропускать.Я посмотрел на портал. Теперь он выглядел как гигантский глаз, зрачок которого был наполнен переливающимся туманом. Из глубины тумана доносились звуки, напоминающие аплодисменты и шум прибоя на планете из жидкого гелия.