Графиня Оболенская. Без права подписи

– Я договорилась со Штейном, он всё обставил как несчастный случай. Вместо меня сгорело тело умершего нищего.

Илья Петрович, сильно хромая на левую ногу, дошёл до кресла и тяжело в него опустился. Потёр переносицу, затем с силой зачем-то несколько раз сжал виски указательными пальцами.

– Значит, сбежала, – пробормотал вслух. – Договорилась с доктором. Подкупила? – и проницательно на меня посмотрел.

– Да, – кивнула я, сев на табуретку.

– Молодец, – он одобрительно качнул головой. – Но Штейн сдаст тебя рано или поздно. Жаден больно и коварен.

– Сдаст, – не стала спорить я, вынула из-за пазухи конверт и протянула Громову, – но не сразу, месяц, а может, два, у меня всё же есть.

– Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем, – хмыкнул собеседник, взял протянутый конверт, вынул письмо и вчитался в текст. С каждой строчкой уголки губ Громова поднимались всё выше, и в итоге он, хлопнув себя по колену с зажатым листком в руке, тихо рассмеялся, но веселье оборвалось так же внезапно, как началось – Илья Петрович застонал от боли, поморщился и хрипло попросил:

– Дай воды, Сашенька, а лучше бы что-то, чтобы опохмелиться…

– Рассольчику бы вам, Илья Петрович.

– Да где ж его взять, Саша?

– Давайте я схожу, раздобуду… Приду и поговорим о том, что меня беспокоит. Мне помощь ваша нужна, жизненно необходима.

Громов, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла, медленно прошёл к окну и встал, глядя на улицу. Спина у него была сутулая, плечи опущены, и весь он был похож на человека, которого долго и методично гнули к земле, пока не согнули.

– Ты пришла невовремя, – наконец глухо произнёс он, не оборачиваясь. – И не к тому человеку. Я стар, сломлен, и люблю выпить, давно люблю, если уж быть до конца честным, только сейчас хуже обычного всё, – выговорил он без тени стыда, просто констатируя. – Что я могу сделать против Горчакова? У него связи, деньги. У него люди в присутственных местах. А у меня нет ничего, ни репутации, ни сил. Как и желания.

– У вас есть знания, – возразила я.

– Знания, – эхом горько повторил он. – Знания без инструментов бесполезны.

– Инструменты есть у меня. То, что оставил батюшка, должно хватить в качестве доказательств злых намерений князя. Отец выстроил всё в чёткую систему, с расписками управляющего, письмами старосты, он свёл цифры по всем статьям за полтора года.

Громов медленно обернулся. Смотрел на меня долго, изучающее.

– Зачем мне это, – в голосе его было столько тёмного отчаяния, что у меня невольно сжалось сердце. – Алёши нет, потому что я взялся снова отстаивать правое дело. Сидел бы тихо, не лез никуда, и сын был бы жив. Что мне с того, что Горчаков окажется за решёткой? Сына это не вернёт.

– Нет, – согласилась я. – Не вернёт.

– Кабы не страх Божьего суда, – продолжил говорить Громов, глядя куда-то поверх моего плеча, – я бы давно ушёл за ним…

В комнате стало тихо, даже уличный шум за окном будто отдалился. Я смотрела на его сутулую фигуру и думала о том, что этот человек действительно стоит на самом краю не потому, что слаб духом, а потому что у него не осталось никого, ради кого стоит держаться. И что если мой следующий шаг окажется неверным, то эта беседа будет первой и последней.

– Илья Петрович, – начала я тихо, но твёрдо, – у вас есть ещё один сын. И он жив.

– Я не нужен ему. Пётр отвернулся от меня, потому что я предал его мать, когда мне принесли моего внебрачного сына, и вручили его моей жене. Надя позора не снесла и оставила меня, забрав Петю с собой. Старший сын не желает меня видеть, – прошептал Громов. – Я был плохим отцом. Много работал, мало бывал дома. Пил и гулял… Думал, что деньги и имя решают всё. Когда случился пожар и погиб Лёшка… Его кровь на моих руках… – крупная слеза скатилась по морщинистой щеке и затерялась в седой бороде.

– Вы правы, – жёстко сказала я.

Громов резко вскинулся, в глазах вспыхнул гнев.

– Если вы не отомстите за сына, то не получите успокоения. Алексей любил вас. Сейчас, я уверена в этом, он, глядя на вас с небес и видя то, что с вами происходит, сильно опечален, – продолжила с нажимом, не дав ему вставить и слова. – Вы должны были ещё год назад, когда Горчаков сжёг ваш дом, взять себя в руки и сделать дело, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, по закону. Вы адвокат, Илья Петрович. Присяжный поверенный с двадцатилетним опытом. Вы знаете, как работает закон, знаете, где у этой схемы слабые места, к кому идти и что говорить. И вы не воспользовались этой силой, решив спрятаться от всего мира, чтобы пожалеть себя…

Громов, широко распахнув глаза, молчал. Смотрел на меня с выражением человека, которому только что дали хлёсткую пощёчину.

– Вам должно быть стыдно, – эти слова дались мне нелегко. – Стыдно за то, что вы сидите здесь и ждёте смерти.

Я встала, подошла к столу и хлопнула по нему ладонью:

– Пойдёмте отсюда, Илья Петрович. Здесь нечем дышать и думать здесь невозможно. Поедим где-нибудь по-человечески.

Чёрные глаза адвоката изучали меня долго, внимательно, остановились на моих усах.

– Не отстанешь ведь…

– Нет.

– Саша, а тебе точно двадцать лет?

– Да.

– Николай воспитал необычную дочь.

– Николай воспитал дочь, которая намерена вернуть своё, – отрезала я. – Я сделаю всё, чтобы Горчаков заплатил за свои преступления по полной. Он убил моих родителей, погубил вашего сына, отнял у нас дома. И я, и вы, Илья Петрович, нищие, живущие в комнатках и влачащие жалкое существование. Вероятно, вас подобное положение вещей устраивает, но претит мне. Но! – я сделала паузу, чтобы последующие мои слова до него точно дошли, – в память о своём сыне и своём друге, моём отце, помогите мне. А дальше живите так, как сочтёте нужным.

Громов пожевал губами, зачем-то подёргал себя за бороду и, отлепившись от стола, тяжело зашагал к шкафу, распахнул дверцу, снял с крючка свой канареечный пиджак.

– Я знал, кто это сделал, – глухо заговорил адвокат, стоя ко мне спиной. – С первого же дня знал, кто подстроил несчастный случай твоим родителям. Я собирался сразу после похорон пойти с теми бумагами, что у меня были на руках в прокурору окружного суда, но случился пожар, а дальше ты знаешь… Всё потеряло смысл.

– Четыре месяца я провела в лечебнице Штейна, – тихо отозвалась я, чувствуя, как что-то во мне сжалось на этих словах от испытанных когда-то Сашей ужасов. – Через день ледяная ванна, покуда губы не посинеют. Верёвки на запястьях по ночам. Микстуры, от которых мутнеет голова и плывут мысли. Четыре месяца, Илья Петрович, меня истязали, стремясь сломить, превратить в ничего не соображающий овощ. И они почти добились намеченной цели. Моё сердце остановилось.

Громов шокировано вскинул голову.

– Но, видно, кто-то сверху решил дать мне второй шанс, и оно забилось вновь. Я, побывав секунду где-то там, между небом и землёй, вернулась совсем другим человеком. С ясным умом и чётким планом.

Добавила тише:

– И никто, ни один из друзей папы не пришёл мне на помощь. Я вытащила себя сама.

– Прости, Сашенька, – мужчина подошёл ко мне, неуклюже положил широкую ладонь мне на плечо, осторожно сжал. – Пойдём. Я посижу у дома на лавочке, проветрю мозги, а ты сбегай в трактир, возьми поесть. Я сам туда не доковыляю, уж точно не в таком состоянии…

***

Громов вышел на улицу первым, опираясь на косяк двери. Я придержала его за локоть на лестнице – ступени были крутые, перила шатались. Во дворе он остановился, поднял лицо к небу и закрыл глаза. Сырой и холодный октябрьский воздух пах палой листвой и дымом из труб, адвокат несколько раз глубоко вдохнул, после чего прошёл вперёд и сел на грубосколоченную лавку, стоявшую слева от крыльца.

– Я скоро, – сказала ему.

– Трактир за углом, в конце улицы, – буркнул он, садясь. Снова закрыл глаз и прижался спиной к шершавой стене.

Дворник Никифор, выглянувший из-за угла с метлой в руках, покосился на него с сочувствием и тут же исчез с поля зрения.

Я надвинула картуз пониже и покинула двор.

Трактир нашёлся быстро: двухэтажный деревянный дом с засаленной вывеской «Трактиръ Фомина», из распахнутой двери тянуло щами, жареным луком, мясом и табачным дымом. В зале было шумно, свободных мест почти не было, все столики занимали мастеровые; в дальнем углу дремал мужик в тулупе, уронив голову на руки.

Половой, юркий парень с полотенцем через плечо, подскочил ко мне с улыбкой на губах:

– Чего изволите?

– На вынос, – просипела я, стараясь держать голос пониже. – Щей горшок, пирог с мясом и второй с капустой. И рассолу кувшин, огуречного, если есть.

– Есть, как не быть, – кивнул он и умчался на кухню.

Я встала у стойки в ожидании. Некоторые мужики с любопытством покосились на меня, но вскоре вернулись к своим тарелкам и разговорам. За окном по улице прогромыхала телега. Из кухни донёсся звон посуды и чей-то сиплый смех.

Минут через десять половой вернулся с корзиной, в которой лежал мой заказ: горшок, два пирога, завёрнутые в бумагу, глиняный кувшинчик, закрытый деревянной пробкой.

– За корзину и посуду залог пятнадцать копеек, если вернёте, отдам вам эти деньги.

– Верну.

– Тогда с вас тридцать копеек.

Я отсчитала монеты, подхватила увесистую корзину и вышла на улицу. От пирогов пахло так, что желудок немедленно отозвался недовольным урчанием – с утра во рту не было ни крошки.

Громов сидел там же, где я его оставила.

– Вставайте, Илья Петрович, – окликнула я его. – Пойдёмте пообедаем.

Он поднялся без возражений, и мы снова шагнули на скрипучую лестницу. В комнате я расставила всё принесённое, нарезала пироги на порции, налила рассол в кружку и водрузила перед Громовым.

Он взял кружку обеими руками, сделал несколько больших глотков.

– Хор-рошо, – выдохнул с нескрываемым облегчением.

– А теперь ешьте, – пододвинула к нему миску с уже налитыми щами.

Илья Петрович взял пирог, откусил, тщательно прожевал, принялся за щи.

Форточка пропускала холодный осенний воздух, который смешивался с ароматами щей и пирогов, и это было несравнимо лучше того, чем пахло здесь всего каких-то пару часов назад.

Когда Громов, сыто отдуваясь, отодвинул от себя пустую тарелку, настало время большого разговора:

– Илья Петрович, будьте добры, просветите меня по следующим вопросам: какого авторитетного психиатра вы посоветуете, чтобы снять с меня диагноз, поставленный Штейном? Как быстро Горчаков может захватить моё наследство, если есть дядя Михаил? Так же у меня в планах открыть чертёжную контору, чтобы принимать заказы. Что мне для этого нужно, и кто имеет право подписывать готовые чертежи?

Глава 10

Громов, допив рассол, ещё немного помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, туда, где облупившаяся краска на стене образовывала неровный узор, напоминавший карту неведомой страны. Потом перевёл свои чёрные глаза на меня.

– Хорошие вопросы, отвечу по порядку.

Он встал, прошёлся, прихрамывая, по комнате туда-сюда, закинув руки за спину, остановился напротив меня.

– Итак, диагноз, – начал Илья Петрович.

– Нервическая горячка, поставленная Штейном и подтверждённая Фрезе, – быстро вставила я.

– Ага, значит так… Нам нужно независимое освидетельствование от человека, чьё имя закроет любой рот.

Оговорка «нам» мне очень понравилась, но я удержала довольную улыбку и спросила:

– И такой человек существует?

– Существует.

Он снова подошёл к окну, повернулся ко мне спиной и несколько секунд смотрел на улицу, где Никифор шумно подметал двор.

– В сентябре этого года кафедру душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии возглавил Владимир Михайлович Бехтерев. Тридцать шесть лет, ученик Шарко и Вестфаля, провёл полтора года в европейских клиниках. Репутация незапятнанная, связей с частными лечебницами никаких. Горчакову его не купить. Если Бехтерев выдаст заключение о твоём здравомыслии, Штейн со своей бумажкой будет выглядеть в суде как студент первого курса.

Я слушала с интересом. Громов описывал молодого Бехтерева, учёного, которого я, Елена Соболева, знала лишь по учебникам.

– Как к нему попасть?

– Через меня, – Громов произнёс это просто, без бахвальства. – Мы знакомы. Года три назад я вёл дело об убийстве, где вопрос о вменяемости подсудимого был ключевым. Бехтерев выступал экспертом, он как раз тольковернулся из Европы, но держался крепко, под перекрёстным допросом не сломался. Мы тогда выиграли. После заседания разговорились, Владимир Михайлович – человек не светский, но несмотря на всю учёность, приятный в общении. С тех пор раскланиваемся, – собеседник помолчал. – Напишу ему записку, договорюсь о встрече. Только сначала надо объяснить ему суть дела хотя бы в общих чертах. Бехтерев дюже осторожный, за просто так не подпишется.

Я понимающе кивнула.

Бехтерев – сильный выбор по всем формальным признакам. Новая должность в Военно-медицинской академии, европейская выучка, неангажированность. Но он петербургский. В академии однозначно есть соглядатаи Штейна.

– Илья Петрович, – окликнула я замолчавшего адвоката, – Бехтерев хорош. Но он петербургский.

Громов обернулся ко мне и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

– Продолжай.

– У Горчакова здесь множество связей, выстроенных им за всю жизнь. Я не знаю, докуда могут дотянуться его руки в Санкт-Петербурге, и посему разумнее держать ключевые фигуры вне его досягаемости как можно дольше. Бехтерев – человек новый в Академии, можно сказать, только начинает обживаться. Стоит ли рисковать его именем и его удобством ради дела, которое может оказаться для него неприятным в первые же месяцы службы?

– Ты рассуждаешь об этом с точки зрения его интересов, – заметил Громов с лёгким удивлением.

– С точки зрения наших общих. Если его попытаются продавить до суда или во время, есть все шансы, что мы потеряем заключение.

– Тогда Корсаков, – без паузы заявил Громов. – Московский профессор, основал клинику, написал учебник. Он независим от петербургских связей Горчакова и Штейна. Это наш шанс.

– Сергей Сергеевич Корсаков, – тихо пробормотала я, чувствуя, что вот он, тот, кто вытащит меня. – Вы его знаете?

– Знаком заочно, читал некоторые его работы, – Илья Петрович опёрся о стол раскрытыми ладонями. – В позапрошлом году Сергей Сергеевич стал профессором кафедры психиатрии и директором университетской клиники в Москве. Нынче вышел его «Курс психиатрии», должен заметить, – серьёзная вещь. Репутация у него безупречная, связи исключительно московские. И ещё одно, важное для нас: Корсаков ввёл в своей клинике режим нестеснения: никаких верёвок, никаких ледяных ванн, смирительных рубашек и изоляторов. Он это делает принципиально, из убеждений.

Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди, следы от верёвок на запястьях и саднящую боль я помнила ещё очень отчётливо.

– Это значит, – продолжал Громов, – что описание методов Штейна произведёт на него совершенно определённое впечатление. Профессиональное негодование – это тоже аргумент. Такой человек с большей охотой встретится с тобой не просто из вежливости, а из принципа.

– Звучит обнадёживающее, – вздохнула я.

– И как ты уже сама поняла, тебе придётся отправиться в Москву. Сам сюда Корсаков не приедет, он не оставит клинику ради частного дела в чужом городе.

– Значит, поеду в Москву, – легко пожала плечами я.

Илья Петрович пожевал губами.

– Документы есть?

– Да, нашлись люди, подсобили. Теперь я Елена Никитична Лебедева, вдова.

– Лебедева? Вдова? Однако… – мужчина, обескураженно качая головой, огладил свою бороду. – Но с поддельным паспортом к Корсакову нельзя, он должен говорить с Оболенской и никак иначе.

– Настоящих документов, увы, у меня нет, – развела руками я.

– Не катастрофа. Копию паспортной записи я запрошу через участок – это подлинная бумага, которую никто не оспорит.

– Ну и родинка никуда не делась, – кивнула я, невольно прижав пальцы к затылку, где, невидимая под волосами, скрывалась родинка, похожая на вытянутую звезду.

– Хорошо. Дальше… С Корсаковым нужно правильно начать разговор. Не прийти как пациентка, а как частное лицо, желающее получить независимое мнение о ранее поставленном диагнозе, с полным набором документов, в сопровождении адвоката.

– Документы? – пробормотала я, нахмурившись. – С этим сложнее… Есть вариант попробовать добыть их с помощью Дуняши… А если всё же не получится с заключением? Тогда, может, я ему всё расскажу устно?

– Хм-м, хм… – Илья Петрович прошёл в своему креслу и тяжело в него опустился. – Я могу сделать официальный запрос, но надо думать, по какой причине твой скорбный лист мог вдруг мне потребоваться.

– Пока не спешите с этим. Кое-какие мысли, как добыть свою историю болезни у меня есть, – я взяла в руки картуз, повертела его, рассматривая потёртости, – надеюсь, выгорит и всё получится…

– Зазря не рискуй.

– Конечно.

– Хорошо, – кивнул адвокат. – Далее… прежде, чем ты отправишься в Москву, я напишу письмо. Без предуведомления к Сергей Сергеевичу лучше не соваться. Изложу суть, попрошу об аудиенции. Если он ответит согласием… Я поеду с тобой, – помолчал, потом добавил, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на тихую надежду: – Тем более что я давно должен передать кое-какие бумаги одному человеку.

Помолчали, каждый думая о своём.

– Наследство, – первым нарушил тишину Илья Петрович. – Ты умерла по документам. Значит, наследство открылось в день, когда в газетах объявили о твоей гибели. Завещания нет, прямых преемников нет. По Своду законов, при отсутствии нисходящих к наследству призываются боковые родственники, и ближайшая степень исключает дальнейшую.

Он наклонился вперёд, посмотрел на меня пристально.

– Теперь смотри. Имущество делится на два разных куска, и по каждому своя история. Первый кусок отцовский: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции. Всё это идёт в род отца. Там есть Михаил Оболенский, кузен Николая, кровный родственник по отцовской линии. Пока он жив и не отказался от наследства официально – Горчаков к этому имуществу не подступится. Горчаков из материнского рода, к отцовскому он никакого отношения не имеет.

– Значит, с отцовским имуществом Горчаков ничего не может сделать?

– Пока жив Михаил – ничего, – подтвердил Громов. – Но вот второй кусок – это Покровское, и здесь всё иначе. Имение материнское, учреждено дедом по матери, графом Апраксиным. По условиям учреждения, при пресечении прямой линии оно переходит к ближайшему родственнику из рода Апраксиных. Твоя мать и Горчаков – двоюродные брат и сестра. Оба – внуки старого Апраксина. Вот откуда у него притязания на Покровское, он из того же рода, из которого пришло имение.

Я молчала, укладывая в голове услышанное.

– Выходит, Горчаков рассчитывал именно на Покровское.

– Три тысячи двести десятин орловского чернозёма, конный завод, две деревни, пф-ф! Безусловно, он хочет его заполучить! – фыркнул Громов. – Это главный приз. Но вот что важно, пока ты жива, любые его действия с твоим имуществом – это уже не наследственный вопрос, а уголовный. Что с залогом Покровского, что с растратой отцовских доходов.

Мужчина устало прикрыл веки, но продолжил:

– Третий вопрос. Чертёжная контора. Открыть её ты можешь. Вдова по документам – это наилучшее положение с точки зрения закона. Вдова дееспособна, вправе вести дела, заключать договоры, нанимать работников. Никакого мужского согласия не требуется. Но… подписать готовую работу ты не сможешь.

– Понятно.

– Право подписи есть лишь у человека с дипломом технического заведения. А ты, если меня память не подводит, закончила Смольный, потом слушала историко-филологические лекции на Бестужевских курсах. Это всё никак не связано с архитектурой. Как же ты будешь делать проекты, не имея образования?

– Я выросла среди чертежей батюшки. Потом познакомилась на курсах с одной слушательницей с математического отделения, Надеждой Крутиковой, благодаря ей я втянулась всерьёз. Отец, когда узнал, не скрывал радости и занимался со мной сам.

Мужчина, прищурившись, задумчиво смотрел мне в глаза. Я не дрогнула, даже не моргнула ни разу.

– Ладно, положим, так оно и есть, – в итоге выдал он, откидываясь на спинку кресла. – Тогда знай, подписант не несёт ответственности за качество работы перед заказчиком, только перед городским присутствием за соответствие нормам. Если чертежи будут сделаны правильно, ни у кого не возникнет ни вопросов, ни неприятностей.

– Я сделаю всё правильно.

– Уж будь добра, не оплошать, – Громов потёр висок. – Ты выполняешь работу, подписывает её кто-то с нужным свидетельством. Номинальный технический подписант.

– Есть у вас кто на примете? Кого бы вы могли посоветовать? – спросила прямо.

– Звонарёв Борис Елизарович. Правда, он в возрасте, но в ясном уме. Было время, он работал с твоим отцом. Боря не должен отказать, деньги никогда лишними не бывают.

– Значит, и ему отпишете?

– Сегодня и завтра, кажись, я только и буду, что строчить письма и рассылать их адресатам, – глухо рассмеялся Илья Петрович.

Я не стала говорить, что любое занятие будет всяко лучше выпивки, но старый адвокат всё понял по выражению моего лица и горько усмехнулся.

За окном по Болотной прогромыхала телега, фыркнула лошадь, Никифор что-то крикнул вознице, на что тот невнятно огрызнулся.

– Илья Петрович, – нарушила я воцарившуюся тишину, – думаю, вам ненадолго придётся сменить ваш знаменитый пиджак на что-то иное, менее заметное.

– Тоже подумал об этом, Сашенька, – согласился собеседник, – так и поступлю. Пока ты не выйдешь из тени на свет…

***

Оставив Громова сидеть и строчить письма, я отправилась домой. Было срочное дело к Дуняше. Она уже обмолвилась, что ей не выдали расчёт. А это прекрасный повод посетить лечебницу.

Занеся корзину с пустыми кувшинами в трактир, отправилась на остановку, села в конку и, уставившись в окно, продолжила обдумывать грядущую операцию по изъятию моей истории болезни у Штейна.

***

Интерлюдия

Утро выдалось промозглым, низкое серое небо давило на и без того натянутые нервы, а сырость лезла под платок и за воротник, сколько ни кутайся.

Густой туман укутывал дома мягким сизым одеялом. И Дуняша посчитала это хорошим знаком, будто сама природа решила подсобить графине Оболенской в её планах. Евдокия шла по Выборгской стороне, крепко прижимая к боку старенькую холщовую сумку, и старательно не думала о том, что будет, если всё пойдёт не так.

Александра Николаевна объяснила чётко: войди, получи расчёт, жди шума со двора, поищи в кабинете бумаги, если найдёшь, забери и быстро уходи. Звучало просто. Но на деле всё могло обернуться совсем иначе… В чём Дуняша была совершенно точно уверена, в том, что графиня в своём уме. Иногда Александра Николаевна произносила странные слова, смысл которых был неясен, но при этом Дуняша списывала своё непонимание на свою же малообразованность, а не на проявление слабоумия Оболенской.

Вскоре показалось здание лечебницы, Евдокия, стараясь унять дрожь страха, подошла к привратнику у ворот, он её узнал и легко пропустил.

В коридоре пахло карболкой и плесневелой сыростью, а ещё тут было пусто. Откуда-то с верхнего этажа доносился монотонный стук и скрип, кто-то мерно бился о стену, одновременно качаясь на стуле.

Дойдя до кабинета Штейна, постучала.

– Войдите, – послышалось изнутри почти сразу же.

Карл Иванович сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. При виде Дуняши он удивлённо приподнял брови, взгляд его из рассеянного сделался острым, изучающим, словно она была не бывшей сиделкой, а пациенткой, которую следовало немедленно освидетельствовать.

– Фролова, – произнёс он наконец, – зачем явилась?

– Доброе утро, Карл Иванович, – ответила Дуняша, опустив глаза. – За расчётом. Вы забыли заплатить мне за последний месяц работы.

– А чего раньше не пришла?

– Так лечилась, Карл Иванович, как на ноги встала, так сразу к вам и пришла, – ещё тише буквально выдохнула девушка.

Штейн, побарабанив пальцами по столешнице, осведомился небрежно:

– А где… Александра Николаевна?

– То мне неведомо, она оставила меня в Обуховской больнице и скрылась.

– Вот значит как, – Штейн смотрел на неё долго, не мигая, и Дуняша чувствовала, как этот взгляд ощупывает её лицо в поисках лжи. Но она не дрогнула, хотя очень хотелось отвести глаза. Потом доктор всё же медленно кивнул и полез в ящик стола. Отсчитал деньги и положил перед ней:

– Бери, только… – начал он, но договорить не успел, со двора что-то грохнуло. Штейн резво подскочил, уставился в окно, Дуняша тоже туда посмотрела и увидела, как из-за угла здания повалил густой дым. Агафья заголосила в коридоре что-то про поленницу, чей-то бас заревел «горим!», забухали торопливые шаги.