Графиня Оболенская. Без права подписи

Спутница помолчала.

– Вот и выходит, что приличия дороже человека.

– Иногда именно так и выходит, – согласилась я.

Священник зачитал заупокойную, ветер относил слова в сторону, долетали только обрывки. Горчаков стоял у могилы, низко опустив голову. Несколько дам вытирали глаза платочками.

Громова я высматривала всё это время, но так никого с хромотой и не приметила. Илья Петрович не пришёл.

Это тоже был своеобразный знак, только я пока не знала, как его интерпретировать.

Мы, подождав ещё минут десять, развернулись, чтобы уйти. Степанида двинулась первой, я следом.

По пустынному берегу Смоленки тянул холодный ветер. К естественному запаху речной тины и гнили примешивался тошнотворный дух нечистот и кислых промышленных стоков, беда петербургских речек, превращённых в открытые выгребные ямы. Я невольно прижала рукав к носу, Степанида, в отличие от меня, шла спокойно, заложив руки под шаль.

– Ну, – заговорила она первой, – старика твоего не было?

– Не было.

– Это хорошо или плохо?

Я помолчала, размышляя.

– Не знаю пока. Мне необходимо его найти, последить за ним на расстоянии, и только потом я решу, как быть дальше.

– Адрес нужен, стало быть.

– Да.

– Выясним как-нибудь.

– Спасибо, – ответила я.

Я шагала и думала о мальчишках, что крутятся у трактиров и постоялых дворов, они ведь знают все дворы и подворотни города, и готовы за гривенник бегать хоть до Нарвской заставы.

Смоленка осталась позади, смрад реки сменился запахом дыма и булочной на углу. Я шла чуть ссутулившись, держа руки в карманах, мысли перескочили снова на Горчакова. Дядюшка был сегодня весьма убедителен. А ещё напряжён, что-то явно не ладилось у подлого родственника.

Глава 8

Степанида вернулась с Восьмой линии около полудня, когда Мотя как раз домывала полы и гнала меня к столу, подальше от мокрых досок. Кума вошла в сени, не спеша сняла намокший платок, встряхнула его и только тогда, с видом человека, сделавшего дело без лишней суеты, вышла к нам.

– Держи, – сказала она и положила передо мной на стол небольшой прямоугольник серовато-жёлтой бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула. Паспортная книжка была потёртой на сгибах, с поплывшим от времени штампом в левом углу. Пробежала глазами по строчкам, задержалась на имени: Лебедева Елена Никитична. Вдова. Мещанка.

Прочла ещё раз, пытаясь найти потёртости или отличия в цвете чернил, но глаз так ни за что и не зацепился. Однозначно Семён Лукич знал своё дело.

Имя «смотрело» на меня с казённого листа, и было в этом что-то до странности правильное. Это мой инструмент, который поможет воплотить задуманное, ничего более. Елена Никитична Лебедева, вдова, двадцать два года, рост два аршина четыре вершка, волосы тёмно-русые. В графе «особые приметы» значилось: «нет».

Семён Лукич указал рост чуть выше реального, и цвет волос тёмный, сейчас же они больше рыжие, нежели русые. Оба несовпадения были некритичными: паспорт проверяют в участке при регистрации да при задержании, а не у дверей булочной. Рост никто не мерит линейкой на улице, а волосы под платком вовсе не видны. К тому же я всегда могла сослаться на визит к парикмахеру и модное веяние, в конце концов, женщины во все времена любили менять облик по первому капризу, так что всё описанное вполне годится.

– Передала Семёну Лукичу, – сообщила кума, садясь на лавку и расправляя подол. – Восемнадцать рублей, как сговаривались. Доволен остался.

– Добро, – кивнула я, складывая документ и убирая его в свой мешок. – Спасибо, Степанида Кузьминична.

Она привычно отмахнулась и взяла в руку кружку с горячим бульоном, который перед ней поставила Мотя.

Я же некоторое время сидела, глядя перед собой и прикидывая: из трёх тысяч, что лежали в отцовском сейфе, восемнадцать рублей ушли Семёну, тысяча Штейну, рублей двадцать потрачено на аптеку, еду и дорогу. Остаток всё равно внушительный, и тем не менее считать каждый рубль придётся ещё долго. Надо придумать стабильный источник дохода. Хорошо оплачиваемый.

Дуняша в этот момент заглянула к нам из сеней:

– Куда вешать бельё, Матрёна Ильинична?

– На верёвку во дворе, – не оборачиваясь, бросила Мотя. – Дождя нынче нет, высохнет к вечеру. Тока оденься тепло.

Прачечного дня как такового в этом доме заведено не было, Мотя стирала малыми порциями, дня через три, чтобы не копилось. Для городского хозяйства разумно: большую стирку не затеешь, таз невелик, а бельё лучше держать чистым, не давая ему залёживаться. Дуняша быстро влилась в новый быт и, не дожидаясь просьб, спешила помочь везде, где могла.

Я смотрела, как она протискивается в дверь, придерживая локтем скользкий ком полотна, и поймала себя на мысли, что за эти несколько дней девушка заметно окрепла. Щёки порозовели, кашель отступил, в движениях появилась уверенность. Бывшая сиделка лечебницы Штейна выглядела уже не как полупрозрачная тень, что не могло не радовать.

– Мотя, – позвала я, когда Дуняша ушла во двор. – Нам нужно поговорить о жилье.

Няня тут же обернулась, бросив тряпку в ведро. Взгляд у неё сделался настороженным, она нутром почуяла, разговор будет не из простых.

– О каком ещё жилье? – буркнула она, выразительно уперев руки в бока.

– О том, что мне нужно съехать от Степаниды Кузьминичны, – ответила я спокойно. – Мы с Дуняшей и без того злоупотребили её добротой, а дальше стеснять вас всех не годится.

– Никуда ты не поедешь, – отрезала Мотя с такой интонацией, что и возражать было неловко. – Здесь тебе безопасно, никто тут тебя не найдёт, и соседи не лезут с расспросами. Кузьминична сама сказала, живи сколько надо.

– Степанида Кузьминична – добрая женщина, – согласилась я, – именно поэтому я и не намерена сидеть у неё на шее даже за деньги. К тому же одним жильём дело не ограничивается.

Мотя прищурилась.

– Это как понимать?

– Мне нужна контора. Рабочее место, куда можно принимать клиентов, вести дела и жить там же, чтобы по городу из одного места не ехать в другое.

Няня помолчала, обдумывая услышанное, потом села рядышком, взяла меня за руки и сжала в своих натруженных ладонях:

– Домик небольшой снять можно, – произнесла она наконец, уже без прежнего запала. – Два этажа, чтобы наверху жить, внизу дела вести. Тут на Васильевском есть такие, я видела намедни у хозяйки на Пятой линии. Только дорого это будет, Сашенька. Рублей пятьдесят в месяц, не меньше.

– Дорого, – согласилась я. – Но мне нужно зарабатывать на жизнь, деньги отца не бесконечны. Идти разнорабочей на завод, сама понимаешь, не для меня. Там копейки, на мои планы их не хватит.

Тут из своей комнатушки вышла Степанида, явно слышавшая весь диалог, осведомилась без лишних предисловий:

– И чем же тогда заниматься думаешь?

– Черчением. Архитектурными проектами, уверена, заказчики найдутся.

Если кума просто кивнула, то вот няня уставилась на меня с глубочайшим удивлением на округлом лице:

– Да откуда ж тебе оно известно? Ты ж Смольный кончила, потом на курсах этих сидела, всё больше книжки да стихи. Откуда чертежи-то?

– На курсах познакомилась с одной слушательницей, с математического отделения, Надеждой Павловной Крутиковой, – ответила я, чуть помедлив. – Она и втянула. Я поначалу из любопытства, а потом увлеклась всерьёз. Оказалось, не так сложно, как думала. Папа как узнал, впечатлился и не скрывал радости.

Мотя помолчала, переваривая, потом медленно кивнула – объяснение её вполне устроило.

– Помогу поискать подходящий дом, – добавила она, вставая. – Похожу, поспрашиваю. Торговаться буду не на жизнь, насмерть, – её фраза заставила меня улыбнуться.

– Ты будешь жить со мной, – сказала ей в напряжённую спину, женщина мигом обернулась, в тёмных глазах блеснули слёзы. – А ты как думала, я тебя тут оставлю? Ты нужна мне, Мотя, ты мой единственный родной человек во всём свете. Больше у меня никого нет, – на этих словах у меня что-то защипало в глазах, засвербело в носу.

Няня отвернулась, украдкой смахнула покатившиеся слёзы.

– Ты и Дуняша будете жить со мной и работать на меня. Негоже тебе тратить здоровье на бумагопрядильной мануфактуре.

***

Ваську Мотя привела сразу после завтрака на следующий день.

Мальчишка возник на пороге и без промедления юркнул в комнату следом за няней, осмотрелся цепким быстрым взглядом, замер по центру помещения, глубоко засунув руки в карманы штанов. Лет двенадцати, вихрастый, с манерой держаться полубоком, будто готов в любую секунду шмыгнуть обратно в подворотню. Осторожный, привыкший к неожиданностям большого города пацанёнок.

– Это Васька. Анисьин сын, знаю её с мануфактуры, баба надёжная. И парнишка весь в неё.

Васька покосился на няню и благодарно кивнул, при этом отерев нос рукавом. Забавный какой.

– Садись, – кивнула ему на лавку у стола.

Он сел, положил руки на колени. Посмотрел на меня из-под кривой чёлки внимательно, выжидающее.

– Мне нужно узнать, где живёт один человек. Адвокат, присяжный поверенный Громов Илья Петрович. Дворянин, лет шестидесяти, высокий, сутулится, прихрамывает на левую ногу. Где живёт точно неизвестно, это и надо выяснить. Поспрашивай у мальчишек в разных дворах, у торговцев на углах, у дворников. Только в глаза сильно не лезь, отмахнуться, не настаивай. А если кто спросит, зачем, отвечай «барин послал с запиской к адвокату Громову, а дом запамятовал». Как что путное выяснишь, возвращайся с вестями ко мне.

Васька выслушал, не перебивая, когда я закончила, помолчал секунду, прикидывая что-то в уме.

– Гривенник, – выдал он наконец. – Сейчас. И ещё двугривенный, как вернусь.

Мотя за моей спиной неодобрительно засопела, но я мысленно его похвалила: не ждал, пока предложат, назвал цену сам и без лишних слов. Деловой какой, и это подкупало.

– Договорились, – ответила я, отсчитала монету и положила на стол.

Васька её смахнул в карман одним привычным движением, встал и, не прощаясь, вышел за дверь. Только в сенях скрипнули половицы.

– Ух и шустрый пострелёнок, – улыбаясь, заметила Дуняша, проводив его взглядом.

– Да, молодец, – согласилась я.

– Наглец, – отозвалась Мотя, но без злости, и, деловито засучивая рукава, повернулась к Степаниде: – Кузьминична, ты завтра с утра куда?

– На мануфактуру, – ответила та, вынимая из шкафа миску.

– Значит, ежели чего, с Сашенькой пойти к Громову не сможешь?

– Не смогу. Пора уже и на фабрику выходить, столько дней прогуляла. Сегодня ночью ещё Фома Акимович принёс чужое бельё на стирку, хоть немного наверстаю. А с утра на работу, там сейчас партия срочная, не появлюсь, могут и заметить, что нет меня…

– И мне бы надо с тобой, – вздохнула Мотя, доставая с полки муку.

– Вот и пойдём вдвоём, а то женщины говорят, смотрящий уже косится. Сама знаешь, на производстве текучка большая, одну за ворота, другую сразу берут, только успевай. Долго не прогуляешь.

Я молча их слушала, думая, что и Степаниду бы забрать к себе вместе с Фомой Акимовичем. Подумаю над этим потом, когда устроюсь и получу первые заказы.

Тем временем няня грохнула на стол деревянную доску и скомандовала:

– Дуняша, неси воду. Пельмени лепить будем.

Дуняша вытаращила глаза.

– Чего лепить?

– Пельмени, – терпеливо повторила Мотя. – Не слыхала? Блюдо сибирское, я у кухарки Оболенских научилась, Прасковьи Тимофеевны. И вас сейчас научу.

Дуняша удивлённо покрутила головой и пошла за водой. Мотя взялась за муку, облачко белой пыли поднялось над доской и осело на её тёмном рукаве. Степанида молча придвинула миску с говяжьим фаршем пополам со свиным, с луком и чёрным перцем, – и тоже присела к столу.

Когда тесто было готово и раскатано тонкими кружками, принялись лепить все четверо. Мотя работала быстро, её пельмени выходили ровными, одинаковыми. Степанида лепила медленнее, но у неё тоже получалось аккуратно. Дуняша поначалу мялась, края у неё расходились, начинка норовила вылезти, она смущённо переделывала. Я же лепила не хуже няни, и когда няня это заметила, на секунду остановилась, задумчиво поглядела на меня, но промолчала. Всё же придётся с ней потом поговорить без лишних ушей, рассказать в красках, как со мной обращались в психбольнице. Как все эти изуверства отразились на её доброй, ласковой воспитаннице, отчего Сашенька столь кардинально переменилась. Признаваться, что я подселенка, человек из другого мира – не стану, боком выйти может.

За работой разговор шёл сам собой: Дуняша осмелела и принялась расспрашивать про пельмени, откуда взялись, как правильно варить, сколько времени. Мотя отвечала обстоятельно, с удовольствием, тема была ей близкая. Видно, няня сильно любила это незатейливое, но очень вкусное блюдо.

Я слушала их болтовню вполуха и думала о Громове.

***

Васька вернулся к вечеру, когда уже зажгли лампу и Мотя разложила пельмени по мискам, исходящие паром, с блестящими боками. Ввалился в сени без стука, протопал в комнату и остановился у стола с видом человека, который сделал всё как надо и знает об этом.

– Нашёл, – сообщил без предисловий.

Я отложила ложку.

– Садись, поешь и потом доложишь.

Васька в это время плотоядно косился на наш ужин и второго приглашения, конечно же, ждать не стал, юркнул на лавку, но получил подзатыльник от Фомы Акимыча и был отправлен мыть руки.

Мальчонка долго не возился, обернулся быстро и сразу же взялся за ложку, параллельно умудрившись ухватить ломоть хлеба.

Первый пельмень отправился в рот целиком, Васька на секунду замер, глаза у него округлились, потом он шумно выдохнул сквозь зубы – горячо, – и всё равно немедленно потянулся за вторым.

– Чегой-то это? – пробубнил он с набитым ртом.

– Пельмени, – ответила Дуняша с видом знатока, хотя сама попробовала их впервые только сегодня.

– Фкуфно! – прошамкал Вася с полным ртом и снова сосредоточился на ужине, ложка мелькала с завидной скоростью. Мотя наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием: вкусно накормить голодного человека было для неё сродни победе.

– Пески, Болотная улица, дом Карасёва, второй этаж, – сыто отдуваясь, начал рассказ мальчик. – Пришёл по адресу, познакомился с их дворником, словоохотливый оказался, Никифором зовут, я ему про записку объяснил, он и разболтал мне всё. Говорит, барин перебрался к ним месяцев шесть назад, после пожара.

Васька сделал глоток из кружки и продолжил:

– Говорит, у барина год назад беда случилась. Дом у него сгорел, сынок младший там был, двадцати шести лет, так и не вышел. Самого барина вытащили еле живого, покалечило его при пожаре, – мальчик помолчал секунду. – С тех пор барин пьёт. Никуда не ходит, никого не принимает, прислугу распустил. Сам один сидит, как сыч.

В комнате стало тихо. Мотя у печи замерла с половником в руке, шокировано уставившись на Ваську.

– Старший сын жив? – уточнила я.

– Про старшего не сказывал, – пожал плечами Васька. – Я не спрашивал, больше слушал.

– Правильно сделал, – кивнула я. – Ещё что-нибудь?

– Соседи его стороной обходят. Говорят, страшный стал, кричит иногда по ночам. – Мальчишка помолчал, потом добавил без особого выражения: – Жалеют его, но боятся.

Я сцепила руки на столе и уставилась в огонь лампы.

Без сомнений, поджог устроил Горчаков. Его рук дело. Отец собрал доказательства, часть передал Громову, назначил встречу, чтобы обсудить детали, и погиб. Адвокат наверняка понял, что произошло, вероятно, что-то сделал против князя и его попытались запугать, или убрать, тут уж как получится. Расчётливо и подло. Вполне в духе дядюшки.

– Держи, – я положила перед Васькой двугривенный.

Он смахнул монету, вытер рот рукавом и поднялся.

– Ещё понадоблюсь, знаете, где меня найти… Вкусно было, – смущённо сказал он, уже разворачиваясь к двери.

Дверь за Васей, скрипнув, закрылась, и Мотя, помешкав мгновение, спросила:

– Пойдёшь к нему?

– Да, завтра же, – негромко отозвалась я. – Надо выяснить, что там и к чему.

– Переоденешься мужиком?

– Да, – кивнула я.

– Оно и верно, – покивала няня.

– Александра Николаевна, а ежели он и вправду такой страшный, как дворник говорит? Вдруг не захочет разговаривать? – робко вступила в разговор Дуняша.

– Не захочет, – согласилась я. – Но жажда мести… Она творит чудеса иной раз куда лучше, чем самое дорогое лекарство.

За окном зажгли уличный фонарь, мы принялись убирать со стола и готовиться ко сну.

***

Болотная улица встретила меня тишиной…

Пески вообще выглядели иначе, чем парадный Петербург, – деревянно-каменный, где трёхэтажные доходные дома соседствовали с покосившимися заборами, а из подворотен тянуло помоями. Булыжник здесь неожиданно переходил в разбитую грунтовую колею, и лужи после прошедшего два дня назад дождя не торопились исчезать.

Дом Карасёва нашла без труда. Кирпичное здание тёмно-жёлтого цвета в три этажа, с облупившейся лепниной над окнами второго этажа и двумя воротами: парадными и дворовыми. Парадные были заперты на засов изнутри, дворовые стояли нараспашку. Я вошла в тесный, замощённый булыжником двор-колодец, «украшенный» верёвками для белья, и огляделась.

Из сарая с метлой в руках вышел невысокий мужичок:

– Чего надобно? – окликнул он, подходя ближе, и уже потом, оглядев меня с ног до головы, добавил с запозданием: – Здравствуйте-с.

– И тебе доброго дня, – отозвалась я, намеренно понизив голос, имитируя мужскую хрипотцу. – Громов Илья Петрович тут проживает?

– Проживают, – дворник прислонил метлу к стене. – Второй этаж, третья дверь по левую руку. А вы по какому делу?

– Из Городской управы, – соврала я, не моргнув.

Дворник почесал затылок.

– Илья Петрович не велели никого пускать.

– Я понимаю, – кивнула терпеливо. – Но дело казённое, ждать не будет. Мне только бумагу подписать.

Собеседник помолчал, перебирая в уме доводы против и не находя достаточно весомых.

– Ну, пройдите. Только не обессудьте, – добавил он, уже отворачиваясь, – Илья Петрович нынче не в духе. Могут и не открыть.

– Ничего, я попытаюсь до него достучаться, – бросила я и направилась к парадной лестнице.

Внутри пахло сыростью, кошками, известью и плесенью. Лестница была деревянной и скрипучей, с шатающимися перилами. На втором этаже горела одна керосиновая лампа в железном кольце на стене, давая жёлтый тусклый свет, едва достаточный, чтобы разглядеть номера дверей. Третья по левую руку оказалась без таблички, только светлое пятно на двери там, где она когда-то висела.

Постучала. Раз, другой. Тишина.

Дёрнула ручку, и дверь неожиданно поддалась…

Глава 9

Я замерла, затаив дыхание. А если адвокат мёртв? Что тогда?

Секундное замешательство и вот я толкнула дверь…, створка с тихим скрипом распахнулась.

Проскользнула внутрь, замерла, прислушиваясь.

В помещении царил полумрак. Окно было завешено дырявой рогожей, сквозь прорехи пробивался серый октябрьский свет. Невольно поморщилась, потому что в нос ударил смрадный дух перегара, смешанного с прокисшей едой. Мне нестерпимо захотелось немедленно выйти обратно, насилу удержала себя на месте.

Огляделась. Взгляд зацепился за узкую кровать у стены. Поверх скомканного одеяла лежал мужчина. Я тихо, буквально на цыпочках, подошла к нему и посмотрела в измождённое морщинистое лицо. И тут же узнала старика Громова. До этого, сколько ни силилась, вспомнить его так и не смогла, сейчас же, спрятанный глубоко в памяти образ Ильи Петровича обрёл чёткость.

Громов бывал у Оболенских по делам, приходил к отцу, засиживался иной раз до позднего вечера. Саша его побаивалась в детстве: высокий, громогласный, с густыми бровями, из-под которых смотрели чёрные пронизывающие глаза, как у ворона, он даже вроде не моргал… Но однажды, лет в двенадцать, когда приехала домой на рождественские каникулы, она застала его в гостиной у комнатного деревца в кадке. Адвокат стоял к ней спиной, ссутулившись, и прикладывался к плоской округлой фляжке, явно полагая, что его никто не видит.

Саша застыла подле, с любопытством рассматривая друга отца. Илья Петрович почуял её взгляд, обернулся, и секунду они смотрели друг на друга. Потом он неторопливо спрятал фляжку во внутренний карман канареечного цвета пиджака и подмигнул ей с видом заговорщика.

– Только батюшке не говори, Александра Николаевна. Нехорошо, когда старики пьют при детях.

Александра тогда фыркнула и убежала. Но отцу ничего не сказала.

Тогда в его волосах было куда меньше седины, и скорбная складка в уголках губ и между бровей отсутствовала. Человек, лежащий передо мной, вовсе не походил на преуспевающего адвоката. Больше на бомжа с седой неопрятной бородой, длинными сальными волосами…

Но, слава богу, Громов был жив. Дышал ровно, тихо похрапывая. На полу у лежанки выстроились три пустые бутылки, четвёртая валялась на боку. Рядом стояла широкая табуретка с лежащими на ней смятой газетой, остатками сушёной рыбы и огрызком хлеба.

Облегчённо выдохнув, ещё раз осмотрелась: полка с книгами в хороших переплётах на стене, тяжёлый письменный стол у окна, кресло, обитое дорогой тканью с высокой спинкой. Но всё это тонуло в беспорядке: на столе громоздилась немытая посуда, тут и там валялись скомканные листы бумаги. В углу шкаф с косой приоткрытой дверцей, я подошла ближе и увидела висящий на крючке пиджак ярко-жёлтого цвета в мелкую клетку.

Хм-м… Если любимая вещь не валяется где-то в углу, а аккуратно убрана, значит, не всё так плохо. Человек, который так поступил, ещё держится за что-то, и, следовательно, у меня есть шанс достучаться до него.

Что ж приступим! Я засучила рукава и начала работать.

Первым делом нашла ведро, стоявшее перевёрнутым в общем ватерклозете у чёрной лестницы, набрала воды из бочонка, помыла в нём посуду, затем, вылив воду, подняла бутылки, сложила объедки в газету, скрутила и, закинув всё в ведро, выставила за дверь в коридор.

Минут через двадцать в помещении стало более-менее чисто.

Решительно сдёрнув вонючую и пыльную тряпку, дала дневному свету ворваться в комнату. Громов поморщился, что-то невнятно пробормотал, но не проснулся.

Окно в комнате Громова было двойным, некогда крашенным краской, но облупившимся до серого дерева на углах. Внутренняя рама перекосилась так, что закрывалась неплотно, в щель между створками была натолкана пожелтевшая вата, местами выбившаяся наружу. Стекло с внутренней стороны покрывали разводы от давней немытости, снаружи же к нему прилипла листва и тянулись потёки от дождя. Форточка в верхней части внутренней рамы держалась на погнутом крючке. С трудом, но я её открыла, пустив осенний воздух внутрь.

С кружкой в руке подошла к лежанке, и, помешкав мгновение, решительно выплеснула воду в лицо Илье Петровичу.

Реакция последовала незамедлительно.

– Что за?!. – мужчина рванулся сесть, промахнулся локтём мимо края лежанки, едва не свалился, выровнялся и уставился на меня мутными чёрными глазами. Несколько секунд смотрел, явно не понимая, кто перед ним и откуда вообще этот кто-то здесь взялся.

– Доброе утро, Илья Петрович, – сказала я, не меняя голоса.

– Кто ты такой? – просипел он, тяжело моргая. – Я никого не звал.

– Не звали, я сама пришла. Дверь была не заперта, уж простите, зашла без спроса.

Он обвёл взглядом комнату, от увиденного шире распахнул глаза, кустистые седые брови медленно поползли вверх.

– Зачем убрался?

– Жить как свинья не по-христиански.

Громов тут же насупился, чёрные глаза сверкнули злобой и яростью. Сев, привалился спиной к стене, провёл ладонью по мокрому лицу, потом поднял на меня взгляд и тихо прорычал:

– Пшёл вон.

Илья Петрович пока не заметил, что я говорила о себе в женском роде.

– Непременно, – спокойно согласилась я. – Но сначала вы посмотрите на одну вещь.

Достала клеёнчатую тетрадь и положила рядом с ним на кровать. Илья Петрович глядел на неё сначала безразлично, потом нахмурился, рука будто сама потянулась к дневнику… И выражение его лица сменилось с хмурого на растерянное.

– Откуда это у вас? – выговорил он негромко, перейдя на «вы».

– Из сейфа Николая Александровича Оболенского, – ответила я, засунув руки в карманы брюк. – До своей гибели папа велел мне запомнить код…

***

Долгую минуту он смотрел на меня, не мигая. Я молча ждала.

– Господи милостивый, – выдохнул Громов, и голос его переломился на последнем слове. – Сашенька?!

– Я, Илья Петрович.

Он поднялся с лежанки так порывисто, что едва не упал, но равновесие удержал, выровнялся. В чёрных глазах было такое потрясение, что я невольно сделала шаг назад.

– Но ты… сгорела, – проговорил хрипло. – В газетах писали… Третьего октября случился пожар в лечебнице Штейна на Выборгской, и среди погибших наследница Оболенских, – и ткнул пальцем на табуретку, где не так давно лежала газета, которой сейчас там не было.