Кавказские записки

Море было пустынно. Слева от нас, на горах, зеленели леса. Над берегом капризно извивалась блестящая асфальтовая полоса Сочинского шоссе. Она то пряталась в зелени густых деревьев, то сверкала на крутых подъемах и поворотах.

Самолет покачивало. Летчик обернулся ко мне, левой рукой указал вперед. По движению его губ я понял, что он кричит: «Туапсе!» Впереди забелела башня Кадошского маяка, узкой черточкой обозначилась линия волнореза. Вдруг летчик резким движением кинул самолет вниз. Мы понеслись, почти прижимаясь к земле. Вокруг нас вздымались буровато-кирпичные облака разрывов, черной полосой тянулся густой дым, сверкало пламя. Где-то выше нас, в чистом небе, точно редкие снежинки, мелькали белые хлопья. «Стреляют зенитки», – понял я.

Вскоре я увидел вражеские самолеты. Они летели двумя девятками, делали плавный заход с севера и, резко пикируя, устремлялись вниз. Бомбили порт. Между темными облаками дыма я заметил горящую баржу на море, какие-то белые огоньки в портовых пакгаузах, поваленные наземь телеграфные столбы.

Еще левее, на взгорье, лежал город, вернее, обломки того, что еще совсем недавно было городом. Незадолго до войны я был проездом в Туапсе и любовался его чистыми уличками, светлыми домиками-дачами, аккуратно подстриженными деревьями. Сейчас подо мной были бесформенные кручи камней и обгоревших бревен, дымились какие-то темные руины, чернели глубокие воронки, полыхали пожары.

Вражеские летчики, вероятно, не заметили нашу «уточку». Через две минуты горящий Туапсе остался позади, замелькали дачи Дзеберкоя, Шепси, Магри, Вишневки. Летчик обернулся. Его бледные губы улыбались: «Пронесло!»

Солнце уже взошло. Гуще и ярче стала синева моря, и на ней пролегла искрящаяся полоса солнечных бликов. Слева на горизонте показались снежные вершины Главного Кавказского хребта. Мы летели на юго-восток.

После коротких остановок в Адлере и Очемчири, где пилот сдавал какие-то большие пакеты, испещренные красными сургучными печатями, мы снова полетели на восток. За Очемчири мы отклонились от моря влево, поднялись выше и полетели над ярко-зеленой долиной.

Под нами была легендарная Колхида. На двести километров простирается она вдоль берега моря, со своими вековыми трясинами, ольховыми зарослями, реками, болотами. Еще недавно здесь гибли от малярии целые поколения грузинских земледельцев. Теперь Колхида стала краем эвкалиптов, мандаринов, лимонов.

Миновав долину Риони, мы благополучно пролетели Кутаиси, Зестафони, Сурамский перевал, Хашури и к вечеру прибыли на Тбилисский аэродром. Я вышел из самолета, простился с летчиком, сел в автомобиль и поехал в город.

Двадцать третьего августа в помещении Театра имени Руставели состоялся антифашистский митинг представителей народов Закавказья. Театр стал наполняться задолго до начала митинга. Люди различных национальностей и возрастов ходили по фойе, курили, собирались группами по пять-шесть человек и тихо о чем-то говорили. У всех было суровое и тревожное выражение, оно накладывало на них какую-то неизгладимую печать напряженной заботы и горести. Такими были лица ростовчан, когда бои шли на подступах к городу, и краснодарцев, когда гитлеровцы подходили к пригородным станицам. Сейчас огромная фашистская армия подошла к Кавказскому хребту, бои уже шли в предгорьях, на перевалах и в Терской долине. И снова я увидел это знакомое выражение, которое сводило людям брови, делало взгляд неподвижным и острым.

Когда мне удалось протиснуться в ложу, к затянутой алым бархатом трибуне подошел академик Иосиф Абгарович Орбели.

– Братья! – сказал И. А. Орбели. – В течение двадцати с лишним лет в нашей Отчизне ковался слиток чудесной стали, самой упругой, самой твердой, никогда не темнеющей стали, из которой опытная рука кузнеца сумела выковать и серп для мирного труда, и меч для часа грозного сражения. Эта чудесная, сверкающая, как солнце, сталь – братство народов, наше святое побратимство, ныне узы нашего братства освящены и скреплены кровью советских воинов. Пусть же падет злодей, посягнувший на наше братство!

В предгорьях западного Кавказа

Фронт Черноморской группы представляет собой нечто вроде огромного лука, тетивой которого является побережье, левым концом – Новороссийск, а правым – Туапсе. Центральный участок фронта выдвинут вперед, в горы, и пока не поколеблен.

Здесь наша армия стойко держится у Горячего Ключа и не пускает противника за хребет Котх, в долину Псекупса. Под ударом находятся наши фланги. Гитлеровцы, бросившие на Черноморскую группу пятнадцать дивизий, стремятся зажать наши войска в клещи и сбросить в море.

На правом фланге идут кровопролитные бои на подступах к Туапсе, на левом – фашисты теснят таманские части, отступающие с боями к Новороссийску.

Наш штаб размещался в селении Полковничье, со всех сторон окруженном горами, густо поросшими лесом. Под самым селением, вдоль единственной улички, бежит речка Каменистая, вполне оправдывающая свое название: дно ее устлано отшлифованными водой изжелта-серыми камнями. Над речкой и на склонах гор зеленеют старые яблоневые сады, в которых так много плодов, что далеко вокруг воздух, казалось, навсегда пропитался их терпким ароматом.

В маленьких двориках, в садах, в лесу, над речкой – всюду стояли замаскированные машины, мотоциклы, оседланные кони, кухни, тачанки. На деревьях, на заборах и даже просто на земле чернели телефонные провода. Вокруг селения и у ворот отдельных дворов расхаживали часовые-автоматчики.

Начинался жаркий сентябрьский день. Гимнастерки бойцов потемнели от пота, офицеры ходили с расстегнутыми воротниками. Я зашел к подполковнику Зараховичу, чтобы получить информацию о положении дел и выбрать дивизию, где могут происходить наиболее интересные события.

Зарахович посоветовал мне поехать на участок Аршинцева и сказал, что до отъезда я могу, если хочу, поговорить с двумя перебежчиками, которые рассказывают много интересного о своем пребывании в дивизии СС «Викинг». Условившись с Зараховичем, что вечером мы побеседуем с перебежчиками, я пошел добывать себе коня и по дороге встретил своего приятеля – корреспондента армейской газеты капитана Николая Неверова, который шел в роту охраны за тем же, за чем и я. Неверов попросил помочь выбрать ему лошадь, считая меня знатоком по этой части.

– Только я тебя очень прошу, – сказал он серьезно, – выбирай для меня кобылу. Наездник я средний, а кобыла спокойнее и деликатнее, чем жеребец.

С большим трудом и не без ругани мне удалось выпросить двух приличных коней. Для себя выбрал молодого каракового жеребца из краснодарской племенной конюшни. Собственно, дали мне его только потому, что у него был мокрец на левой задней ноге. Но все же это был стройный, упитанный и горячий конек-кабардинец, на котором можно было совершать далекие путешествия в горных лесах. Я тут же окрестил его Орликом. Для Неверова я выбрал было высокого буланого жеребца-текинца, но жеребец оказался необъезженным. Пока его седлали, он стоял еще более или менее спокойно, стоило же Неверову сесть на него, как проклятый жеребец стал козлить, брыкаться, на второй минуте классически сбросил с себя не очень уверенного всадника и неторопливо рысью убежал в лес.

Невозмутимый Неверов поднялся с земли, отряхнулся от пыли и укоризненно сказал мне:

– Я же говорил, что кобыла гораздо деликатнее…

Под смех коноводов он сам выбрал себе маленькую рыжую кобылу с огромным животом. Эта была типичная обозная ленивица с добрыми старушечьими глазами и отвисшей губой, которая придавала ее морде презрительное выражение. Неверов, не подпрыгивая, сел на нее, на ходу слез, пустил ее по дороге одну, потом догнал, снова сел и удовлетворенно сказал:

– Настоящая гусарская лошадь. Кавалеристы Антонеску отдали бы за нее целое состояние. Уверен, что она не подведет меня в горах и бомбежки не испугается. Впишите в мое удостоверение. Кличка Катюша. Масть – камуфляж для горных лесов. Порода – английская скаковая…

Стояла тихая звездная ночь. Из-за перевала доносился глухой пушечный гул. Внизу шумела река. Докурив папиросы, мы легли спать.

Нас разбудили в пятом часу. Умывшись холодной речной водой, мы выпили по стакану кофе с коньяком (благо Неверов никогда не расставался с вместительным термосом), оседлали коней и покинули Полковничье.

Дорога все время петляла в густом лесу, взбегала на невысокие горы, вилась вдоль каменистого русла бесконечной речушки. Мы ехали, шутливо перебраниваясь друг с другом. Я не мог без смеха смотреть на уморительную фигуру длинноногого Неверова, горделиво восседавшего на своей рыжей каракатице. Неверов отшучивался, напевал и рассказывал мне о ночном поиске разведчиков, в котором ему довелось участвовать три дня назад.

В одиннадцатом часу мы переехали речку Шапсухо, миновали гору Чубатую, высоту 740 и взобрались на Хребтовый перевал, где оборонялась дивизия Аршинцева. На вершине перевала копошились саперы. Ободрав кору с подпиленных деревьев, они ставили на них черные клейма, чтобы в случае необходимости быстро завалить дорогу. Отсюда, с перевала, орудийная канонада сразу стала слышнее, точно кто-то раздвинул занавес. С гор понеслись оглушительные перекаты взрывов.

– Дорога между селениями Лысый Кутык и Хребтовым сильно простреливается, – предупредил нас лейтенант-сапер. – Когда доедете до Лысого Кутыка, переждите немного, а чуть перестанут стрелять – скачите до Хребтового без задержки.

– Катюша моя обскачет любой снаряд, – усмехнулся Неверов.

Действительно, выехав на поляну, мы увидели на лежащей внизу дороге черные клубы дыма. Гитлеровцы вели по дороге методический огонь. Перевалив на северные скаты Хребтового перевала, мы въехали в маленькое селение Лысый Кутык. Жители покинули это селение, в нем даже собак и кошек не осталось.

Ожидая перерыва в обстреле дороги, мы въехали в один из садов и, не слезая с коней, стали рвать сочные груши. Груши были сладкие, с янтарной желтизной, и мы набили ими седельные кобуры, чтобы угостить товарищей на переднем крае.

Минут через пятнадцать обстрел прекратился, и мы поскакали по дороге на Хребтовое. Вот тогда-то сразу же обнаружилось «непримиримое противоречие в наших средствах передвижения», как сказал потом Неверов: мой Орлик, зло прижав уши и высоко выбрасывая передние ноги, понесся в быстром, все нарастающем карьере, а неверовская Катюша, перекатываясь, как бочка, двигалась словно в замедленной киносъемке, и мне даже показалось, что она бежит не вперед, а назад. Неверов отстал и едва успел проехать половину проклятой дороги, как артиллерийский обстрел возобновился с прежней силой.

Я уже был вне зоны обстрела, но, почувствовав угрызения совести за столь опрометчивый выбор лошади для Неверова, решил вернуться к нему. Однако в эту минуту обнаружились бесспорные преимущества неверовской Катюши. Оглянувшись, я увидел, что Неверов подошел к воронке и спокойно уселся в ней, в то время как его Катюша неторопливо пощипывала траву, помахивая рыжим хвостом, как будто вокруг нее жужжали не осколки, а мухи.

Мой же Орлик словно взбесился. Напуганный обстрелом, он становился на дыбы, фыркал, прыгал в сторону, совершал какие-то головокружительные пируэты. Пока я с ним возился, обстрел закончился, и Неверов как ни в чем не бывало подъехал ко мне, помахивая хворостиной.

– Неудачный жеребчик, – сказал он язвительно, – давай-ка я его обстреляю.

Мы слезли с коней и занялись боевым воспитанием Орлика. Я держал его за повод и ласково поглаживал по шее, а Неверов, сняв с плеча автомат, стал давать очередь за очередью. Орлик метался, скалил зубы, лягался, но затем утихомирился и, повинуясь моей руке, пошел по дороге.

– Первый урок оказался довольно успешным, – удовлетворенно заметил Неверов, – еще каких-нибудь два сеанса, и он будет почти так же мил и скромен, как Катюша.

Мы миновали селение Хребтовое и выехали на тропу западнее высоты 648, где, как нам сказали, расположился штаб Аршинцева. Лес вокруг нас совсем сдвинулся, деревья стали выше и гуще. Тропа, по которой мы ехали, была каменистая, влажная, очевидно, это было русло высохшей речушки. Ее то и дело пересекали боковые тропы, на которых белели фанерные стрелы с черными надписями: «Полевой госпиталь», «АХО», «Ветеринарный лазарет».

Где-то впереди беспрерывно стреляли из пулеметов. Горное эхо сливало пулеметные очереди в сплошной гул, и невозможно было определить, сколько пулеметов работает. Но людей нигде не было видно. Мы спустились в ущелье. Оттуда потянуло трупным запахом.

– Убитые кони, – сказал Неверов.

За ущельем оказалась небольшая поляна, а справа, на скате заросшей лесом высоты, между огромными деревьями, мы увидели вырубленные прямо в скале блиндажи, несколько легковых машин и зеленые палатки. Это и был штаб Иркутской дивизии, державшей оборону от горы Лысой до селения Фанагорийского и знаменитых Волчьих Ворот. Часовые остановили нас, коноводы приняли лошадей, и дежурный офицер проводил в блиндаж полковника Аршинцева.

Иркутскую дивизию я узнал и полюбил еще на Южном фронте, где она обороняла позиции юго-восточнее реки Миус. Это одна из старейших наших дивизий. Зародилась она в 1918 году в уральских рабочих поселках, сражалась в Сибири, на Байкале, освобождая от белых Иркутск, дралась на Крымском перешейке, на Чонгаре.

Михаил Васильевич Фрунзе высоко ценил боевые действия сибиряков и всегда ставил их в пример. Одним из ветеранов-бойцов этой дивизии был писатель Мате Залка (Лукач), впоследствии-героически павший в Испании, где он командовал Интернациональной бригадой. Орден Ленина и три ордена Красного Знамени украшали боевое знамя Иркутской дивизии. Война с фашистской Германией застала ее на границе. Путь отступления дивизии в 1941 году благодаря героизму и беззаветной отваге ее солдат и офицеров не стал путем бесславия: тысячи вражеских трупов обозначили его, а гитлеровский генерал Хейпциус жаловался высшему командованию, что «адская артиллерия и похожие на дьяволов солдаты четырежды награжденной орденами Сибирской дивизии непреоборимы».

В дивизии свято хранились старые боевые традиции, и ее путь в Отечественной войне уже был отмечен многими подвигами. Так, весь Южный фронт знал о подвиге героически погибшего молодого офицера Владимира Асауленко, который с горсточкой солдат атаковал вдесятеро превосходящего противника и освободил селение. Правительство посмертно присвоило Асауленко звание Героя Советского Союза. Каждый солдат Иркутской дивизии чтил память бойца Синеглазова, который в течение трех часов в одиночку отбивал атаку гитлеровцев, а потом прыгнул в горящий стог сена, чтобы не сдаться в плен.

Борис Никитич Аршинцев пользовался в дивизии всеобщей любовью. Сын грозненского плотника, он добровольно пошел семнадцатилетним юношей в Красную Армию, в 1920 году вступил в партию, окончил Академию имени Фрунзе и сражался на озере Хасан. Несмотря на внешнее спокойствие и даже некоторую флегматичность, Аршинцев воевал темпераментно и отличался исключительной храбростью.

Аршинцев встретил нас очень приветливо, попросил обождать несколько минут и углубился в чтение сводки. Пока он читал, я осматривал его блиндаж. Убранство этого блиндажа говорило о сыновней любви солдат к своему командиру. Все вокруг сияло ослепительной чистотой: стены были обиты кремовым картоном, деревянный пол устлан свежей травой, на столе, в пустой снарядной гильзе, стоял пучок синих горных цветов. Прямо над столом тикали ходики, а под ними был приколот портрет Мате Залки. В блиндаже пахло свежими сосновыми досками, травой и цветами.

– Теперь я свободен, – сказал Аршинцев, закончив чтение. – Вас, конечно, интересует положение на нашем участке. Я коротко расскажу вам, а рано утром мы отправимся с вами на наблюдательный пункт, оттуда все видно как на ладони. Там вы увидите кое-что интересное.

Расстегнув китель, Аршинцев зашагал по блиндажу.

– Вы, разумеется, знаете, что у нас тут нет сплошной «линии фронта», да такая линия и не нужна. Не все горы тут проходимы, и поэтому незачем распылять силы для установления какой-то линии. Мы создали целый ряд узлов сопротивления, чтобы запереть ими все горные тропы, ущелья, долины рек. Кроме того, мы оседлали все господствующие высоты, чтобы не оказаться слепыми. Вот за эти отдельные очаги и идут бои. Особенно жестокие бои идут сейчас на трех направлениях: за высоту триста восемьдесят семь – западнее селения Пятигорское, за гору Лысую и в теснине – за Волчьи Ворота. Нужно заметить, – продолжал Аршинцев, – что гитлеровские генералы изменили тут свои тактические приемы. Они отказались от наступления на широком фронте, как это имело место на Дону и Кубани, и перешли к методическому, упорному и последовательному выполнению отдельных задач.

– Каких задач? – спросил Неверов.

– Различных, но связанных с общим планом наступления. Искусство и состоит сейчас в том, чтобы, разгадав этот план, помешать выполнению частных задач.

Аршинцев усмехнулся и потер руки:

– Что касается меня, то я уже успел привыкнуть к характеру своих противников, генералов Штейнера и Юреха, и заранее могу определить их мысли. Вот вчера, например, генерал Юрех одним полком почти захватил у меня гору Лысую, подбил мне левый глаз, и сейчас он полезет на дорогу Пятигорское – Хребтовое. Я ему приготовил на этой дороге достойную встречу, а завтра дам реванш за Лысую. С генералом Юрехом сражаться нетрудно. Вот господин Феликс Штейнер – тот гораздо более серьезный противник, а солдаты его, особенно из полка «Германия», – самые отпетые головорезы. Штейнер на меня в большой обиде. Правда, из-за ротозейства одного из моих батальонов эсэсовцы утром сшибли меня с Безымянного хребта, но зато под Волчьими Воротами мы им так накладываем, что там из вражеских трупов образовались целые завалы. Сейчас Штейнер бросил в бой полк СС «Нордланд» и лезет на гору Фонарь – это у меня на правом фланге; если он захватит Фонарь, у меня будут подбиты оба глаза.

Аршинцев помолчал, прислушался к грохоту пушечной канонады, потом повертел ручку спрятанного в кожаном футляре телефона и отрывисто сказал:

– «Дунай»! Тринадцатого к аппарату. Первый. Тринадцатый? Как у тебя? Лезут? Так. Так. Ничего, не окружат. Доноси чаще. Через каждые четверть часа.

Положив трубку, он снова заходил по блиндажу и стал говорить об особенностях боев в горных лесах.

– Вот у меня под руками книги о горной войне, – сказал он, – и написаны они умными людьми, и много в них справедливого. Особенно о несостоятельности пассивной обороны в горах и о значении особых мелких отрядов. А ведь о самом главном почти ничего не сказано. Я имею в виду разведку. Это и есть самое главное. В горах без хорошей разведки – смерть. Тут ведь тысячи всяких возможностей для обходов, охватов, даже для выброски небольших парашютных десантов. Если не следить буквально за каждым движением противника, он вас скрутит моментально. Я, если останусь жив, обязательно напишу большую книгу о разведке в горных лесах. Это великое искусство.

– А ваша разведка хорошо работает? – спросил я.

– Удовлетворительно, – серьезно ответил Аршинцев. – Есть у меня тут майор Малолетко. Вы познакомьтесь с ним, он вам расскажет о разведчиках и сведет куда надо.

Пока мы беседовали с Аршинцевым, стемнело. Мы простились с гостеприимным хозяином, проверили своих лошадей, поужинали и отправились в резиденцию политотдельцев, куда нас пригласили на ночевку. «Резиденция» оказалась зеленым пригорочком, на котором было разложено сухое сено и постланы плащ-палатки. В этой импровизированной «спальне» нас встретили начальник политотдела подполковник Козлов и майор Сергей Суханов, бывший работник Ростовского горкома партии, мой старый знакомый.

Мы улеглись на душистом сене, закурили и стали говорить о боевых друзьях. Над нами темнела густая листва буков, где-то внизу трещали цикады. Сквозь сон я услышал разговор Козлова и Неверова о мести. Козлов, у которого гитлеровцы повесили мать, тихим, глухим голосом говорил о том, что ненависти его нет предела. С гнетущей мыслью о своей оставшейся в Пятигорске семье я уснул…

Наблюдательный пункт, куда мы пошли с Аршинцевым, Сухановым и Неверовым сразу же после завтрака, располагался на самой вершине горы Солодка, но я не думал, что дорога туда займет два с лишним часа. Вырезав толстые буковые палки, мы перешли вброд мелкую речушку и начали подъем. Тут даже не было охотничьих троп, и нам пришлось пробираться сквозь непроходимые заросли. Подошвы сапог скользили по каменистому склону, ноги путались в густых зарослях папоротника, колючие ветви кустарника царапали лицо. Деревья росли так густо, что не было никакого движения воздуха, и мы все потемнели от пота. На бровях, на губах и груди оседала цепкая паутина, которая висела на кустах серебристыми гирляндами. Сердце билось тяжело, дышать было трудно.

Примерно на середине пути Аршинцев, который шел впереди, остановился, вытер платком потный лоб и указал на груду огромных, покрытых мохом камней, опоясывающих склон горы.

– Присмотритесь к этим камням, – сказал Аршинцев, – мы тут сделаем десятиминутный привал.

Я стал осматривать камни и по виду их довольно правильных ребер, а главное – по тому, как они были расположены, прикрывая край вырубленного в граните глубокого и длинного рва, заключил, что камни были уложены руками человека.

– Что это? – спросил я Аршинцева.

– Это траншеи Тенгинского пехотного полка, в котором, если не ошибаюсь, служил Лермонтов, – тихо сказал Аршинцев. – Мне неизвестно, бывал ли тут сам Лермонтов, но Тенгинский полк строил на этой горе оборонительный рубеж. Километрах в тридцати южнее этой горы, за Хребтовым перевалом, есть селение Тенгинка, названное так в память этого полка.

– Давненько это было, – задумчиво сказал Неверов, – пожалуй, лет сто тому назад.

– Да, примерно сто лет, – кивнул Аршинцев.

В глубоком молчании посидели мы у этих древних камней, покрытых сизо-зеленым мохом, выкурили по папиросе и пошли дальше. Подъем становился все круче и труднее, в иных местах нам приходилось пригибать молодые деревца и подтягиваться на них, как на пружинных трамплинах. Из-под ног осыпались вороха сухих листьев, с глухим шуршанием падали мелкие камни. Напуганные шумом, разлетались в стороны птицы, недалеко от нас пробежали два диких кабана. Подавая друг другу поясные ремни и палки, мы поднимались все выше и наконец достигли вершины горы.

Очевидно, о нашем восхождении предупредили по телефону, потому что в ответ на негромкий свист Аршинцева сразу же раздался ответный свист, из-за деревьев вышел сержант-наблюдатель и проводил нас на северный угол вершины. Там, под молодыми дубочками, лежали чьи-то сапоги, разостланная на траве шинель, две винтовки, несколько гранат, бинокли, сумка с сухарями. Неподалеку стояли котелки с водой.

Молодой лейтенант-армянин, стоявший на коленях с биноклем в руках, при нашем приближении вскочил, приложил руку к пилотке и отрапортовал Аршинцеву:

– Товарищ полковник! В течение двух последних часов на дороге Горячий Ключ – Пятигорское наблюдается движение машин противника с севера на юг. На Лысой горе ружейная и редкая минометная перестрелка. На горе Фонарь артиллерийский огонь со стороны противника и бомбежка с воздуха четырьмя самолетами.

Мы вооружились биноклями и осмотрелись. Правда, здесь вполне можно было обойтись без бинокля: с вершины все окрестности были видны как на ладони. Прямо перед нами, между двумя горами, белела дорога. Сейчас над ней стояло густое облако пыли. Чуть левее и ниже дороги, на южном скате невысокого холма, пестрело селение Пятигорское. Оно оказалось на «ничейной полосе», и там не было видно никаких признаков жизни. Правее селения, отделенная от него узкой долиной, высилась гора Лысая, та самая, на вершину которой позавчера ворвался противник. Скаты этой горы были покрыты лесом, и только самая вершина, точно гигантская плешь, желтела выжженной травой. На вершине и на южных, обращенных к нам скатах горы Лысой время от времени вспыхивали бело-голубоватые клубочки минных разрывов. Это наши минометчики стреляли по противнику, который засел на южном склоне.

Вокруг лежали необозримые горные леса. Ярко-зеленые на вершинах и на склонах, обращенных к солнцу, они казались иссиня-лиловыми в глубоких ущельях и напоминали волнующееся море. На темном бархате лесов, словно брызги червонного золота, выделялись кроны увядших деревьев, кое-где розовели гранитные глыбы скал. Мы как очарованные молча смотрели в глубокую даль, на сверкающую за Хребтовым перевалом полоску моря.

Наше молчание прервал гул самолета.

– Товарищ полковник, – доложил наблюдатель, – «фоккевульф» справа. Следует курсом на север.

Аршинцев отвел бинокль от глаз и прикрыл их от солнца веткой клена. Совсем рядом с ним, на уровне вершины, медленно проплыл двухфюзеляжный вражеский самолет. От его крыла отделился сноп розовых листков.

– Листовки сбрасывает, – усмехнулся Суханов.

Аршинцев, хмуря брови, смотрел вниз, на дорогу, где вился тонкий дымок костра.