Кавказские записки

Первым по времени серьезным успехом наших войск на побережье был разгром 3-й горнострелковой дивизии генерала Фылфенеску.

3-я горнострелковая дивизия генерала Раду Фылфенеску летом 1942 года была переброшена в Крым, а в сентябре подтянута к Новороссийску. Некоторое время она находилась во втором эшелоне; когда же 9-я гессенская дивизия, наступавшая южнее Абинской, была измотана боями и отведена на отдых, дивизию Фылфенеску выдвинули на рубеж Абинская – Узун. Полки Фылфенеску получили приказ повести демонстративное наступление на поросшие лесом высоты у поселка Эриванский и у станицы Шапсугской, с тем чтобы отвлечь на себя часть наших сил и облегчить наступление гитлеровцев на Туапсе.

Генерал Фылфенеску, самонадеянный и жестокий самодур, был убежден, что его дивизия блестяще продемонстрирует силу своего оружия и без труда прорвет наш фронт. Все батальоны этой дивизии были полностью вооружены и оснащены горным снаряжением. Кроме артиллерийского полка, в распоряжении Фылфенеску были приданный ему гитлеровским командованием дивизион шестиствольных минометов, саперный батальон, четыре роты специального назначения и отдельные подвижные отряды автоматчиков, гранатометчиков, диверсантов.

На высотах, где предстояло действовать 3-й вражеской дивизии, оборонялись на широком фронте пехотные части Гордеева и Кабакова, ослабленные в предыдущих боях.

Двадцать первого сентября 3-я вражеская дивизия после длительной артиллерийской подготовки перешла в наступление. Вначале наша артиллерия почти не отвечала врагам. Им удалось форсировать несколько речек, захватить ряд высот и даже углубиться в нашу оборону. 3-я дивизия полностью втянулась в горные леса и потащила за собой свои тылы – обозы, склады с боеприпасами, узлы связи. Генерал Фылфенеску был на седьмом небе от счастья, рапортовал о «выдающемся успехе» операции и уже планировал резкий поворот своего левого крыла на юг и заход на шоссе Кабардинка – Геленджик. Однако радость незадачливого генерала оказалась преждевременной; он и не заметил, что его дивизия с хвостом увязла в опасном мешке.

Двадцать пятого сентября наше командование, подтянув к месту вклинения врагов морскую пехоту, решило ударить по ним с обоих флангов, зажать их в тиски и уничтожить. Советские части получили приказ перейти в наступление. Этот приказ был отдан очень своевременно: лихие бойцы морской пехоты яростно рвались в бой и готовы были разнести интервентов вдребезги; в людях накопилась тяжелая, точно свинец, злость, они уже знали о том, как фашисты мародерствуют, грабят и убивают мирных жителей, им были хорошо известны бредовые планы Антонеску о фашистской «Великорумынии» и наглость трусливых и фатоватых вражеских офицеров; больше того, наши бойцы уже слышали хвастливые реляции Фылфенеску о том, что «гордые трансильванские стрелки наголову разбили отборные отряды советских моряков». И каждый из моряков поклялся, что разбойники Гитлера и Антонеску в ближайшие часы узнают, что такое советский матрос…

Сражение началось на рассвете 25 сентября. Загрохотали все наши пушки и минометы, в небе появились бомбардировщики. Леса наполнились громом бомбовых взрывов. С трех сторон затрещали сотни ручных и станковых пулеметов.

Уверенные в своем успехе, враги даже не потрудились укрепить захваченные ими рубежи и в первый же час боя дрогнули по всей линии, смешались, стали пятиться, а к вечеру обратились в бегство. Связь между их батальонами и командованием была прервана, артиллеристы совершенно потеряли ориентировку и открыли беспорядочную пальбу «в белый свет», офицеры покинули свои роты и побежали. В течение суток дивизия превратилась в скопище панически разбегающихся животных. Ошалелые от страха вражеские солдаты кинулись в лесную чащу, поодиночке и мелкими группами прятались в ущельях, целыми взводами сдавались в плен.

Начался бой. Бойцы морской пехоты загоняли врагов на поляны, расстреливали их из винтовок, уничтожали в яростных рукопашных схватках. Рота политрука Цыбульского коротким штурмом выбила противника со склона высоты. Четыре наших солдата – Ткаченко, Бокурский, Ромашкин и Губаренко – настигли неприятельский взвод на гребне лесистой горы, забросали гранатами, расстреляли из ручных пулеметов. Геройский подвиг совершил краснофлотец Кузьмин. Он ворвался в самую гущу фашистов, пустил в ход гранаты, разбил две офицерские землянки, захватил важные документы. Рота лейтенанта Зайцева, отбив четырнадцать контратак противника, уничтожила свыше трехсот фашистов.

На третьи сутки кровопролитный бой окончился. В лесах южнее Абинской осталось свыше трех тысяч трупов неприятельских солдат и офицеров, около пятисот человек сдались в плен, свыше двух тысяч были тяжело ранены, а многие разбежались по лесам. Только жалким остаткам удалось спастись. Наши бойцы уничтожили 27 орудий, 70 пулеметов, 50 автомашин с грузом, 30 мотоциклов, два склада с боеприпасами и захватили много трофеев.

Тридцатого сентября Советское Информбюро сообщило в сводке о разгроме 3-й горнострелковой дивизии. Через несколько дней Антонеску отстранил генерала Фылфенеску от командования. 19-я вражеская пехотная дивизия, которой командовал трансильванский немец генерал-майор Карл Шмидт и которая уже была предназначена для отправки на Сталинградский фронт, получила приказ прекратить погрузку и занять рубеж разгромленной 3-й дивизии южнее Абинской.

– Вот это называется братская помощь сталинградцам, – удовлетворенно говорили моряки. – Девятнадцатая дивизия Антонеску присохнет под Новороссийском…

Где бы ни находились наши моряки, защищавшие предгорья Кавказа, всюду они видели море, в блиндажах и землянках они слышали рокот морского прибоя. И моряки сохранили здесь, на дрожащей от взрывов земле, все свои привычки, все корабельные термины, все то, что могло напоминать родное море. Точно священную реликвию, носили они под пехотной шинелью свои полинявшие, застиранные тельняшки, как зеницу ока берегли черные матросские бескозырки, пели песни про смерть кочегара, про геройскую гибель «Варяга» и про севастопольский камень. Когда шли в бой, дрались с невиданной лихостью, с вызывающим молодечеством, а погребая убитых, плакали и давали такие клятвы о мщении, от которых, казалось, должно было содрогнуться небо и море.

Каждый из них точно знал дату и место гибели военных и торговых судов Черного моря.

Перечисляя наши потери на море, солдаты морской пехоты сжимали кулаки и говорили сквозь зубы:

– Ничего, мы за все рассчитаемся с Гитлером, за все… Мстители встанут и со дна морского.

Как-то на горе Колдун, близ Новороссийска, офицеры-моряки показывали мне вырезки из вражеской газеты «Панцер форан», в которой говорилось, что «вслед за истощением снарядов и горючего Черноморский флот пойдет на самоуничтожение».

Эти хвастливые пророчества нацистов еще больше возбуждали в сердцах моряков непримиримую ненависть к гитлеровским захватчикам и страстное желание любой ценой отомстить.

– Уж мы им, паразитам, покажем, – сурово говорили моряки, – они нас на веки вечные запомнят…

О боевых действиях батальонов морской пехоты можно было бы написать отдельную большую книгу, и, если бы в такой книге было рассказано хотя бы о сотой доле того, что сделали моряки для обороны Кавказа, это была бы героическая летопись матросской славы.

Вот славный батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Вострикова (позже Востриков получил звание капитана третьего ранга и был награжден двумя орденами). Этот батальон все время сражался на крайнем левом фланге Закавказского фронта, в районе Новороссийска, и отличился многими подвигами. Это здесь военком Родин и пять краснофлотцев, стоя в кузове трехтонного грузовика, на полном ходу врезались в гущу атакующих нашу батарею фашистов, смяли их и обратили в бегство. Политрук Пещеров со своей ротой за одни сутки отбил шесть психических атак и расстрелял роту вражеских автоматчиков. Четыре краснофлотца – Красношлык, Минченко, Белочашка и Зясько – двенадцать часов отбивали атаки вражеского взвода и не отдали противнику свой рубеж; моряк-пулеметчик Зинов перед боем привязывал к себе ремнями ручной пулемет и стрелял в гитлеровцев прямо на бегу; матрос-комсомолец Харламов, узнав наземные сигналы противника, белой и красной ракетой отводил от батальона фашистских летчиков, которые потом обрушивали бомбы на головы своих солдат. Здесь, в этом батальоне, приняла героическую смерть бесстрашная девушка-санитарка Клава Недилько.

Сам командир батальона капитан-лейтенант Востриков отличался исключительной храбростью и твердостью. Моряки всегда видели его на самых опасных участках. Он ходил в атаки молча, нахмурив брови, с неподвижным лицом, с трофейным маузером в правой руке. Этот человек пережил столько опасных минут, что их хватило бы на жизнь сотни самых закаленных солдат, но он ни на одно мгновение не дрогнул, не потерял присутствия духа. Он горячо любил своих доблестных матросов, они платили ему нежной любовью и, повинуясь его приказу, готовы были бестрепетно пойти на смерть. И когда вражеские автоматчики в одном из боев прицелились в капитан-лейтенанта, краснофлотцы Терещенко и Мкртумов прикрыли Вострикова своими телами и умерли как герои.

Нельзя не упомянуть также и о батальоне майора Дмитрия Красникова. Мужественный офицер, превосходный спортсмен, Красников и в своих людях воспитывал поразительную выносливость, ловкость, быстроту, чисто спортивную четкость движений, презрение к опасности. Моряки прозвали батальон Красникова «сборная флота» – в этом батальоне люди были как на подбор.

Гитлеровцы не раз бросали на батальон Красникова средние и легкие танки (а танковые атаки в предгорьях Западного Кавказа вообще были довольно редким явлением), однако эти атаки ни разу не увенчались успехом – моряки не отступали ни на шаг. Однажды на позицию, где сидел с противотанковым ружьем младший лейтенант Тюнтяев, ринулись два вражеских танка. Позиция Тюнтяева оказалась очень неудобной, и он не раздумывая пошел навстречу танкам. Вражеский танкист дал пулеметную очередь. Тюнтяев обливался кровью, но продолжал идти вперед. Собрав последние силы, он выстрелил на самой короткой дистанции, подбил один танк и потерял сознание. Его успел выхватить чуть ли не из-под гусениц второго танка младший лейтенант Виктор Сабежко, который видел всю картину неравного боя и вовремя помог товарищу.

…В один из холодных осенних дней (к сожалению, я не запомнил точной даты) я ехал на мотоцикле по Новороссийскому шоссе, потом свернул в горы, чтобы посетить батарею, о людях которой мне много говорили в штабе армии. В сумерках мы заблудились на скрещении двух дорог, потом, в довершение этой неприятности, мой шофер наскочил на пень и что-то сломал в мотоцикле. Пришлось, проклиная свою судьбу, идти пешком по тропе. Когда мы прошли километров шесть, таща за собой мотоцикл (благо тропа шла вниз), нас остановил патруль краснофлотцев. На мой вопрос, в расположение какой части мы попали, статный старшина в бескозырке ответил мне, что тут стоит батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Кузьмина.

Я уже слышал о Кузьмине и поэтому решил переночевать у него, а с рассветом двинуться дальше. Меня проводили в командирский блиндаж, убранство которого ничем не отличалось от сотен других блиндажей. При свете подключенной к аккумулятору автомобильной лампочки сидел у стола молодой человек. У него было красивое, чуть удлиненное лицо, прямой нос с едва заметной горбинкой, гладкие, тщательно расчесанные на пробор волосы. Ничто в этом человеке не обличало моряка: он был одет в защитную гимнастерку пехотного офицера, в петлицах которой красовались капитанские шпалы; на груди его сверкала начищенная медная пряжка портупеи – пехотинец! Но вот едва заметные детали: прокуренная маленькая трубочка, чуть-чуть выше, чем обычно, приподнятый над воротом гимнастерки белый воротничок, пуговицы с якорями на карманах – все это говорило, что передо мной моряк.

Я поздоровался и назвал себя. Офицер привстал, протянул мне руку и сказал:

– Капитан-лейтенант Олег Кузьмин.

На столе у Кузьмина я заметил испещренную цветными пометками карту, циркуль, выписки из статьи Энгельса о горной войне, книгу французского подполковника Абади «Война в горах» и несколько чертежей и схем.

– Я интересуюсь горной войной, – сказал Кузьмин, заметив мой взгляд, – и уже успел полюбить горы. Между горами и морем есть, как мне кажется, что-то общее: то ли это дикость и свежесть, то ли размах и величие. Во всяком случае, я полюбил горные операции.

Когда мы познакомились ближе, Олег Кузьмин сообщил мне, что батальон морской пехоты, которым он командует, на рассвете начнет наступление на хорошо укрепленную фашистами высоту.

– У меня с противником равные шансы, – сказал Кузьмин. – Высоту занимает вражеский батальон, которому неоткуда ждать помощи, так как высота, как вы видите на карте, расположена несколько в стороне от очагов боевых действий и не имеет достаточных путей подвоза. Мне тоже придется управляться самому. Словом, на доске одинаковое количество фигур. На рассвете я сделаю первый ход.

Я взглянул на карту. Вражеская оборона представляла собой замкнутую окружность: склоны высот были кольцеобразно опоясаны тремя линиями окопов, на вершине расположились блиндажи, землянки и командный пункт батальона.

– Это точная схема? – спросил я.

– Очень точная, – усмехнулся Кузьмин, – тут у меня несколько суток работали шесть групп лучших разведчиков.

– Каков же ваш план?

Кузьмин пыхнул трубкой, пустил несколько затейливых колец густого дыма и концом трубки коснулся карты.

– Я ударю с трех сторон. Час тому назад группа автоматчиков Жукова отправилась вдоль реки в тыл к гитлеровцам. К рассвету она обойдет высоту и будет ждать в засаде, чтобы отрезать противнику пути отхода и ударить ему в спину. На правый фланг вражеского батальона уже вышли автоматчики Вяземского, чуть левее продвигается рота Евстафьева. Прямо в лоб пойдет рота Васильева, ее поддержат пулеметчики Мамаева. Таким образом я окружу высоту мелкими группами и по сигналу начну бой…

План Кузьмина мне понравился не только свежестью замысла, рассчитанного на уничтожение равного по силам, но обладающего крепкими позициями противника, но и той законченностью, тщательностью, с какой он был разработан. Кузьмин предусмотрел каждую мелочь: пути подхода были хорошо разведаны и обозначены, стрелки получили точные задачи, минометчики – точные ориентиры и сигналы к открытию и переносу огня, все было расставлено на свои места и все подготовлено к бою.

В эту ночь мы почти не спали. Мне удалось вздремнуть часок на походной койке гостеприимного хозяина, но потом меня разбудил негромкий голос Кузьмина. Капитан-лейтенант разговаривал по телефону. Это был короткий, отрывистый разговор намеками – видно было, что Кузьмин доволен продвижением своих групп на исходные рубежи и уверен в успехе.

В третьем часу ночи заспанный ординарец принес термос с горячим кофе и тарелку с гренками. Мы курили, пили кофе, говорили о литературе, о музыке, спорили о системах пистолетов, и Кузьмин ни разу не вспомнил о предстоящей операции. Но я понимал, что он все время думает о бое и не только мысленно представляет этот бой, но и разыгрывает различные его варианты. Это было заметно по тому, как нетерпеливо посматривал он на ручные часы, сосредоточенно насвистывал или, рассеянно отвечая мне, бросал взгляд на карту.