Печалька и Петр Петрович

Саша Кристиансен

Печалька и Петр Петрович

Глава 1

Однажды на балу в доме князей А…, я увидела необыкновенно красивого молодого человека. Он был как картинка из модного французского журнала: высокий, статный, с копной иссиня-черных волос, а когда наши взгляды встретились, я просто обмерла от восторга. Его глаза были подобны двум полевым колокольчикам в стакане со льдом. Я никогда и нигде не видела таких ярко-голубых глаз, какие были у этого незнакомца. Потом я потеряла его в толпе, а когда пришло время танцевать кадриль, мой старший брат сказал мне:

-Софи, хочешь танцевать с моим товарищем по университету? Иди, я вас представлю друг другу… Это граф Петр Петрович Астахов… Петр, вот моя младшая сестра Софи, она только что согласилась танцевать с тобой кадриль…

Я подняла глаза и обомлела. Передо мной стоял молодой человек с глазами синими, как полевые колокольчики. Это и был Петр Петрович Астахов. До самого вечера мы не выпускали друг друга из объятий, все свои вальсы, мазурки и польки я безусловно отдала ему. Тем же вечером, граф Астахов оказался у нас дома, в Привольном, нашем тихом поместье близ Саратова, на берегу большого пруда, что был вырыт еще моим прадедом лет сто назад. До самой ночи мы с Петром Петровичем разговаривали и смеялись, а когда вышли с сад, было уже заполночь. И здесь, в нашем саду, на густой траве под яблонями, все и случилось между нами. Сначала, Петр Петрович положил свою студенческую куртку на траву, и мы сели на нее, собираясь смотреть на звезды. Потом оказалось, что звезд под ветвями старых яблонь не видно никаких. И вдобавок, мне по макушке ударило большое антоновское яблоко, свалившееся со старой яблони. Я чуть не заплакала, но Петр принялся целовать мою ушибленную макушку, потом мои виски, вслед за этим - мочки ушей, шею, грудь у ворота моего платья, и так далее, пока не добрался до моего пупка. Добравшись до этой заветной грани, Петр Петрович засунул внутрь моего пупка свой язык, и мне стало так щекотно, что я не обратила никакого внимания, когда Петя стянул с меня панталоны.

-Софи, будьте моей… прямо сейчас, прямо здесь… - поспешно говорил мой новый знакомый. Он прижался ко мне, и я почувствовала напряженную мужскую плоть под тканью его летних бриджей. Даже на задумываясь, я освободила его напряженный член из заточения, и слегка развела свои бедра, как бы приглашая Петра Петровича зайти внутрь. Я знала, что, скорее всего, я видела этого незнакомца с глазами как колокольчики первый и последний раз в своей жизни. И все же, я не могла отказать себе с этом удовольствии, завладеть таким красавцем, что встречаются только на обложках модных французских журналов. И я завладела им. А он завладел мной. Мы были упоительно счастливы еще минут двадцать, пока не раздался голос маменьки, звавший меня с веранды:

-Софи! Сколько можно мерзнуть в саду? Ступай в комнаты!

Незнакомец поцеловал меня и был таков. Я же пребывала в полной уверенности, что не увижу его больше никогда.

После утреннего чая папенька вдруг вызвал меня к себе в кабинет. Я шла, и коленки мои подкашивались. Я совсем забыла, что окно папенькиного кабинета выходит в яблоневый сад, так что отец мог видеть мое давешнее падение, проснувшись рано на рассвете и выглянув из своего окна. И точно, войдя в кабинет, я сразу поняла, что папенька не в духе. В правой руке у него был узкий плетеный ремень, который не предвещал мне совершенно ничего хорошего.

-Софи, ты что себе позволяешь?! - начал допрос папенька, - Ты это с кем под яблоней… загорала с утра?? А ну, отвечай!!

-Папенька, вы меня пороть будете? - спросила я, немного дрожащим голосом.

-Ну а что с тобой, маленькой поганкой, еще делать? Давненько я тебя ремешком не потчевал! Оголяй себе задницу! - командует мне папенька.

-Папенька, ну не надо меня по голой попе стегать… - умоляю я отца, - Папенька, простите, я больше так не буду!

-С голой попой давеча под яблоней лежала, с тем гусаром? - припомнил мне папенька, ошибочно приняв Петра Петровича за военного, - Вот по этой самой голой попе я тебе ремня и выдам! Спускай свои шальвары! На колени, мерзавка!

Глава 2

Догадавшись, что расправы все равно не избежать, я приподняла подол платья до талии, приспустила свои шелковые шаровары и опустилась на колени перед отцом, подставила свою голую попу для наказания. Отец подошел ко мне, взял меня за ворот платья, так чтоб я не смогла вырваться, и стегнул мой зад ремнем.

- Папа! Не надо! - Всхлипнула я. Меня уж года два или три не наказывали ремнем, с тех самых пор, как меня забрали из гимназии по причине моей полной бездарности к наукам. Потом нам с сестрами нанимали домашнего учителя, но он тоже был добрый и сек нас розгами крайне редко. И вот теперь, когда мне минуло шестнадцать, вдруг такая оказия. Я опять оказалась в папенькином кабинете, с голой задницей, виноватая в преступном падении своих моральных устоев. Отец снова хлестнул меня по попе, и я заревела.

- Реви-реви, распутница! - говорил отец, продолжая пороть мои ягодицы, - Вот я матери скажу, что я тебя в саду под гусаром видел… она тебе после бани березовой каши пропишет, по твоим голым телесам, бесстыдница этакая! Ишь что задумала, после бала с офицером в траве валяться! Уж я тебя!!

- Папенька, простите!! - завопила я, и обняла ноги отца своими руками.

- Михал Иваныч, что у вас тут за крики? - в дверь кабинета заглянула моя маменька.

- Да вот, одну из наших девиц обучаю ремешком по заднему месту… - пояснил папенька, на минуту приостанавливая порку.

- За что вы ее так? Софи, ты что сделала? - ахнула маменька.

- А вот расскажи теперь матери, что ты отчубучила в саду под яблонями, с самого утра? - предложил мне папенька, снова хлопая меня ремнем.

- Я с Петром Петровичем на звезды любовалась… - сказала я застенчиво, не смея раскрывать маменьке наших с графом любовных утех.

- Ага! Любовалась она на звезды! С голым задом она на звезды любовалась, пока лежала под каким-то гусаром, который наяривал ее во всю ивановскую! - объяснил отец, и снова наподдал мне ремня по попе.

- Розог ей надо за блуд, да за оголение своей задницы перед чужим офицером! - решила маменька, - Завтра в баню пойдем, я ее там и высеку, чтоб неповадно было! - пугала меня маменька. Я плакала. Из коридора в кабинет отца заглядывали мои сестры, Полина и Клавдия, близнецы:

- Что Сонька сделала? - спрашивали они, увидев, что меня стегают по заднице.

- Не вашего ума дело, пигалицы! - шуганула их маменька, - Марш отсюда в свою комнату!

- Нет, пусть войдут! - решил отец, - Пусть видят, что бывает молодым девицам в случае непотребства и развращенного поведения!

Краем глаза я видела, как мои сестры зашли и остановились на пороге, с ужасом и с любопытством глядя на то, как меня наказывают. Мои сестры были младше меня на три года, они были близнецами, которых трудно было различить по внешности, так они были похожи. Для них, я была непререкаемым авторитетом. Я носила самые пышные платья, ездила на балы, танцевала там с кавалерами. И вот теперь, мой авторитет пал так низко, что хуже и нельзя было представить. Меня, как маленькую пятилетнюю девчонку, стегали ремнем по голой попе. Я завыла пуще прежнего. И тут на пороге папенькиного кабинета показался дворецкий.

- Там какой-то барин изволили приехать… - доложил он, нерешительно.

Моя матушка ушла посмотреть, что еще за барин пожаловал с утра пораньше. Папенька хлопнул меня ремнем еще два раза, но потом сжалился и разрешил мне встать. Сестры помогли мне поправить платье, а папенька дал мне свой носовой платок и сказал: «Сморкайся!» Пока я сморкалась и вытирала глаза, в кабинет отца вернулась маменька.

-Быстро иди умойся… - сказала она мне, - тут какой-то друг Васеньки, граф Астахов приехал, он просит твоей руки…

Глава 3

Когда мы вышли на веранду, Петр Петрович стоял рядом с обеденным столом и разговаривал с моим братом. Он был в студенческой фуражке и куртке, так что отец не признал в нем того гусара, что лежал со мной в обнимку под яблоней. А если и узнал, то виду не подал. Надо сказать, Петр Петрович всегда был в фаворе абсолютно у всех, как женщин, так и мужчин. Его яркие голубые глаза и безупречные манеры зачастую вводили его в те заоблачные сферы, куда людям с более скромными внешними данными вход был бы строго воспрещен. Вот и теперь, меня сосватали ровно за пять минут. Узнав, что Петр Петрович принадлежит к роду Астаховых, и что я буду, безо всякого сомнения, жить в трехэтажном особняке с окнами на Яузу, все принялись меня поздравлять и наперебой желать мне счастья. Только Петр Петрович, увидев меня с красным носом и слегка зареванную, удивленно спросил:

-Софи! Софи? Что с вами случилось?!

Я не стала говорить ему, что в краткий момент нашей разлуки папенька успел выдрать меня ремнем по заднице. Я скрыла этот позорный факт от своего нового жениха, и только сказала ему, томно:

- Петенька, я так по вам скучала, что вот даже расплакалась… Невыносимо одиноко было мне без вас, дорогой мой…

Петр Петрович радостно мне улыбнулся и тоже подтвердил, что и ему без меня стало вдруг так одиноко, что он немедленно вернулся ко мне с предложением руки и сердца. Мой отец был на седьмом небе от счастья: граф Астахов с сыновьями были благосклонно приняты при дворе, и царская семья не раз обедала с семьей Астаховых в особняке на Яузе, где теперь должна была поселиться и я. Только матушка моя, когда мы мылись в бане, сказала мне, почти с досадой:

-Учти, Софочка, выходишь замуж за красавчика, легкой жизни не жди…

Так сказала мне маменька, и вдруг хлестнула меня веником по попе, да так больно, что я чуть не взвыла.

**************

В день свадьбы, все было просто великолепно. Огромный розовый особняк Астаховых был битком набит гостями, среди которых преобладали военные в эполетах и чиновники государственной службы в мундирах. Дамы были в роскошных бальных нарядах, звуки вальса не замолкали до полуночи. Среди присутствующих мое внимание привлекли два молодых человека чуть старше меня, один из них был в студенческой фуражке и куртке, другой - в форме военного. Первый из них сидел за столом со стороны жениха, то есть Петра Петровича, и как-то мечтательно на меня поглядывал. Второй, тот, что в форме, кружил в вальсе то одну даму, то другую. Однако, возвращаясь к столу, он тоже как-то странно на меня посматривал. Молодые люди временами о чем-то тихо переговаривались, не спуская с меня глаз. Я уже знала, что это - родственники жениха, только вот не запомнила, то ли это были его братья, то ли кузены. Одного из них, как мне сказали, звали Иван, а второй был Феликс. По виду, им были не более двадцати. Иван был чуть повыше, чем Феликс, у него были серьезные серые глаза, которые он несколько презрительно щурил, разглядывая танцующих. Феликс был гораздо шире в плечах, чем Иван, и ему очень шла военная артиллерийская форма. Он почти ничего не ел, но зато я постоянно видела его среди танцующих, то с одной дамой, то с другой.

Петр Петрович не обращал ни на Ивана, ни на Феликса никакого внимания, как будто бы вовсе их не видел. А мне они были очень интересны, поскольку мне редко приходилось бывать в мужском обществе. В моей семье, кроме одного брата и отца, мужчин больше не было, все преобладали сестры, кузины, вдовые бабушки да незамужние тетушки. Разве что дворецкий да конюх разбавляли наше женское царство в Привольном, но они, конечно же, были не в счет.

Глава 4

Уже после свадебного торжества, когда мы с Петром Петровичем остались одни в спальне, он вдруг сказал:

- Софи, будете глазеть на моих братьев, и я вас высеку…

Так сказал Петр Петрович, а потом продолжал, как ни в чем не бывало, целовать мою шею. И я подумала в тот миг, что он просто так шутит. Но когда Петя развязывал мне корсет, и я стояла перед ним в одних панталонах, он вдруг стянул мне панталоны до колен и довольно чувствительно, с размаху, съездил меня по правой ягодице. Я вскрикнула.

- Это вам за Феликса… повторюсь, будете пялиться на него так откровенно, как вы делали это сегодня на нашей свадьбе, и я вас выпорю розгами, учтите, Софи! - жестко сказал Петр Петрович. Я замерла от ужаса, и ничего не ответила. Тогда Петр Петрович размахнулся снова и хлестнул меня по левой ягодице, сказав при этом:

- И Ивану не надо подмаргивать, я этого не допущу, Софи… с завтрашнего дня, в нашей спальне будут розги. Так что, если будете себя плохо вести, пеняйте на себя!

- Петенька, я больше не буду! - пробормотала я и залилась слезами.

- Ну, ладно, ладно… - легко простил меня Петя, - На первый раз прощаю, я и сам понимаю, что мои братья - очень импозантные молодые люди…

- Особенно Феликс… - мечтательно добавила я, и вдруг, сама не зная как, очутилась поперек колен Петра Петровича. Он поднимал над моим задом свою правую ладонь и шлепал меня по голым ягодицам, довольно-таки чувствительно.

- Петр Петрович, пожалуйста! - сказала я, умоляющим голосом. Петр прекратил меня шлепать и язвительно добавил:

- Ну что же еще с тобой делать, когда ты не понимаешь простого человеческого языка! Кстати, о языке! Софи, ты так безобразно разговариваешь по-французски, что это невозможно слушать! У твоего французского такой явный саратовский акцент, что Государь этого просто не поймет, когда мы будем на высочайшем приеме… Софи, ты безбожно путаешься в местоимениях, склонениях и спряжениях, когда ты говоришь по-французски… - сказав это, Петр Петрович снова хлопнул мои ягодицы:

- Знаешь что, Софи, я пожалуй дам тебе несколько уроков французского, чтоб ты не позорила меня в светском обществе… Я думаю, это будет лучше всего, поскольку я знаю французский гораздо лучше нынешних учителей и могу донести до тебя все правила французской грамматики так, чтоб тебе было понятно…

Тут Петр Петрович перестал хлопать мою задницу, он положил меня на кровать лицом вниз и вошел в меня сзади. Я только ойкнула. Все-таки это были довольно болезненно и совсем не так приятно, как это получалось у полковника Калинкина.

Глава 5

Во все последующие дни, когда Феликс вдруг смотрел в мою сторону, я просто показывала ему язык. Мне не хотелось, чтобы из-за горячих взглядов Ивана и Феликса, Петр Петрович сек меня розгами. Тем более, что уже на следующий день после свадьбы, ближе к вечеру, Петр Петрович позвал меня в нашу спальню, и я с ужасом увидела березовые розги, разложенные на широком подоконнике.

- Вот, Софи, сами видите теперь, что жаркие взгляды в сторону Феликса могут выйти вам боком… Кстати, о французском! С завтрашнего дня начинаем заниматься, просто представьте на время наших уроков, что я вам вовсе не муж, а французский учитель! Готовьтесь к первому уроку, Софи! - сказал мне Петр с нескрываемым энтузиазмом.

Я покосилась на пучок розог на подоконнике, вздохнула и сказала:

- Как это - учитель французского? Что, и розгами тоже сечь будешь?

- Если будешь делать ошибки во французских местоимениях, придется мне тебя высечь, Софи! - ответил Петр и заключил меня в объятия, - Ничего страшного, Софи, детка, я совсем не сильно тебя постегаю, а просто так, для науки…

Пока Петр раздевал меня, снимал мне платье и развязывал корсет, я все никак не могла забыть того, что он сказал мне, и все косилась на подоконник, где лежали розги. Петр был очень нежен, как и всегда, и мне даже не верилось, что он может вот так запросто отхлестать меня по попе, как это делал мой папенька, когда я плохо себя вела. Но Петр Петрович был старше меня на одиннадцать лет, и я понимала, что все-таки я еще ребенок по сравнению с ним. Да, он казался мне тогда очень взрослым…

- Будьте послушной девочкой, Софи! - говорил мне Петр Петрович, заключая меня в свои объятия, - И держитесь подальше от Феликса, будьте осторожны рядом с ним, Софи… Феликс тот еще сорванец, вы просто даже не знаете, на что он способен…

- А можно, я тогда буду дружить с вашим братом Иваном? - смиренно говорила я.

- Ванька не такой сорви-голова, как Феликс… - соглашался Петр Петрович, - Одно плохо: Феликс на Ваню сильно влияет, и не самым лучшим образом…

Чем больше Петр предупреждал меня в отношении своих братьев, тем больше мне хотелось с ними познакомиться. И теперь, стоило мне показать Феликсу язык, он мне так подмигивал, что я начинала смеяться. Мне казалось, что мы с Феликсом понимаем друг друга без слов. Феликса часто не бывало дома, он много времени проводил в казармах своего полка, но когда он возвращался в особняк Астаховых, у меня сразу улучшалось настроение.

Глава 6

Мы начали занятия французским на следующий день, после обеда. Я сидела на венском стуле у окна и держала на коленях толстый том французской грамматики для детей, а Петр ходил взад-вперед вдоль подоконника, и чего-то такое говорил по-французски. Но, поскольку говорил он очень быстро, я улавливала только отдельные слова, а общий смысл исчезал, растворялся в потоке французской речи. Я смотрела за окно, на Яузу, где речная вода серебрилась под солнцем, и мне нестерпимо хотелось пойти погулять на реку. «Выйти бы сейчас на набережную, и пройтись под кружевным зонтиком, на зависть всем тем маленьким гимназисткам, которые гуляют с маменьками и няньками и у которых зонтиков нету!» - так думалось мне. И вдруг я услышала над собой голос Петра Петровича. Он говорил мне:

- Софи, повторите мои последние слова! Просклоняйте глагол «гулять» со всеми местоимениями, пожалуйста!

- Я гуляю, ты гуляешь, он гуляет, они гуляют, - сказала я, все еще глядя на реку.

- А теперь то же самое, но по-французски, Софи! - нетерпеливо сказал Петр Петрович.

- Же не манж па сис жу .. Шерше ля фам.. - неуверенно сказала я первое, что пришло мне в голову, и как бы подходило для ситуации.

Петр Петрович тут же вскипел:

- Сейчас я вам такой «Шерше ля фам» покажу, Софи! Встаньте и подойдите сюда! - велел мне Петр и взял розгу.

Я подошла, коленки у меня слегка дрожали. Петр бесцеремонно наклонил меня над подоконником, задрал мне юбку, стянул мои панталоны, и принялся стегать меня прутом по голым ягодицам.

- Ай, Петенька, не надо! - умоляла я супруга, но он не знал жалости в тот момент.

- Ты стегаешь, он стегает, они стегают.. Мой муж стегает меня розгами по попе, - с горечью думала я, но вслух ничего не говорила.

Закончив порку розгами, Петя наклонился надо мной и принялся целовать мою шею, мочки моих ушей. Он шептал мне что-то по-французски, и я поняла его так:

- Ты моя глупенькая женушка.. ну ничего, ты у меня французский будешь знать назубок! Я люблю тебя, Софи, но без розог ты, кажется, заниматься не намерена. Когда ты не хочешь учиться, тебе приходится подставлять свой зад под розги, такова жизнь!

Петя еще много всего говорил мне по-французски, но я просто млела в его руках и ничего не понимала. Наконец он вошел в меня и стал двигаться быстро и резко, пронизывая мое тело своим острым, жестким членом.

- Совсем как тогда, в саду, когда нас застал папенька.. - подумалось мне.

Глава 7

В эту ночь, мне почему-то приснился наш сосед по Привольному, полковник Калинкин. Совсем как тогда, в тот памятный день, он сидел в кабинете отца и курил сигару. Я, совсем как тогда, вошла в кабинет отца взять ментоловых леденцов, потому что у меня болело горло. И совсем как тогда, в моем сне все домашние тоже уехали в гости к графине К.., а меня оставили дома, из-за моего горла. И вот вхожу я в кабинет папеньки за леденцами, как тогда. А там уже сидит этот Калинкин, который притащился почем зря, потому что папеньки нет дома. И вот, в моем сне он, как тогда, снова зажимает меня в угол, совершенно бесцеремонно залезает мне под юбку, и начинает своими пальцами делать со мною что-то совершенно невообразимое. И я хочу позвать на помощь, потому что знаю, что дворецкий Прокофьич прибежит по первому моему крику. Но я почему-то не зову Прокофьича, и сама даже не понимаю, почему не зову. А полковник тем временем продолжает нанизывать меня на свои пальцы, как если бы я была перламутровая бусина, а он был иглой, на которую надобно было ее нанизать. И мне хочется кричать, а я не могу. А полковник меж тем поворачивает меня к себе задом и начинает гладить мою попу, и я просто млею в его руках. Ну, согласитесь, когда вам то и дело достается ремнем по заднице, и тут вдруг кто-то начинает вас гладить, это довольно приятно и как-то даже необычно. Потом я чувствую, как полковник входит в меня своей напряженной плотью, и это тоже приятно, хотя и странно, потому что полковник совсем уже пожилой человек, ему, наверное, лет тридцать пять, не меньше. И так он пронзает меня своим членом, а руками держит мои обнаженные бедра, и мои кружевные юбки то приподнимаются над моими голыми ягодицами, то опускаются на них, повинуясь движениям полковника. Потом вдруг снизу раздаются голоса и хлопанье дверей, и полковник тут же отпускает меня. Он шлепает меня по попе и говорит мне, довольно строго:

- Беги в свою комнату, и никому ни слова. Я приеду в будущий четверг, выходи к беседке на озере, как стемнеет.

И я бегу в свою комнату, почему-то скрываясь от маменьки, папеньки и сестер.. И я помню, что в тот четверг, когда я собиралась выйти к озеру в сумерках, чтобы подождать Калинкина в беседке, я ничего этого не сделала. Вместо свидания с Калинкиным в беседке, я надела свое лучшее лиловое платье и уехала на бал к князьям А.., у которых в тот день были именины княгини. И там я впервые увидела Петра Петровича, так что вместо того, чтоб встречаться с полковником в беседке на озере, я лежала с Петечкой под яблоней, чем вызвала гнев отца и последующую порку. И я знаю, это гораздо лучше, что я встретилась с Петром Петровичем на балу и не попала в тот вечер в беседку, в руки полковника Калинкина. И все же там, во сне, меня терзают угрызения совести, что я обещалась полковнику встретится с ним в беседке, а сама не пришла.

Я просыпаюсь резко, от какого-то странного движения, и понимаю, что Петр Петрович проснулся раньше меня, и теперь он развел мои бедра в стороны, проник вглубь меня и уже двигается внутри моего тела, плавно и медленно берет меня, целуя при этом мою шею:

- Ты проснулась, дорогуша? - говорит он мне ласково, будто вчера не наказывал меня розгами по попе.

- Да, я проснулась, - говорю я Петру Петровичу, и чуть было не называю его Пал Палычем, потому что так звали полковника Калинкина.

Глава 8

Следующим вечером, сон про Калинкина снится мне снова, и я просыпаюсь в холодном поту. Петр сидит рядом со мной на постели, читая французский ежегодный журнал.

- Вот одна хорошая статья, мон шер, - говорит он мне по-французски, - «Прогулки вдоль набережной Сены в ясный апрельский день». Здесь все слова понятные, и тебе может быть интересно..

Но я все еще нахожусь в объятиях моего сна, и опять чуть было не называю Петра Петровича Пал Палычем. Так продолжается три дня, а на четвертый происходит катастрофа. Утром, когда я прихожу в столовую, я вижу там совершенно взбешенного Петра Петровича, с распечатанным конвертом в руках. Он потрясает конвертом перед моим носом и говорит мне, весьма сердито:

- И кто это такой Пал Палыч, что поздравляет тебя с днем твоего бракосочетания и сожалеет, что ты не пришла к нему на свидание с беседку?!

- Это просто.. знакомый.. сосед.. - объясняю я Петру Петровичу, слегка заикаясь.

- И почему же тогда этот «знакомый сосед» называет тебя «солнце мое» и сожалеет, что не может «сжать твои чресла в своих объятиях»?? И «покрыть поцелуями твои груди как тогда, в кабинете»??? Что вы себе позволяете, Софи? - кричит на меня Петр Петрович на чистом русском языке, и довольно громко.

- Это не я себе позволяю .. это он себе позволяет.. - говорю я по-французски, желая задобрить Петра Петровича. Но мой план не срабатывает, и я вдруг понимаю, что лежу на обеденном столе Астаховых, моя голая задница у всех на виду, а мой супруг уже заносит над моими ягодицами розгу. Все Астаховы, собравшиеся к утреннему чаю, смотрят на меня с некоторым сожалением, но безо всякого удивления. И так я понимаю, что подобные экзекуции в доме Астаховых - не редкость. Старая княгиня, Мария Федоровна, подходит ко мне и вытирает мне слезы и сопли своим платком, гладит меня по голове, говорит утешительно:

- Ну, Сонечка.. не надо изменять Петеньке, он этого не любит, как видишь!

Старый граф, Петр Алексеич, крепко держит мои лодыжки и говорит мне:

- Врешь, не уйдешь! Ишь распустилась, письма от любовников получать! Так ее, Петро, на давай ей спуску!

Сам же Петр Петрович молча хлещет меня по попе, безо всяких комментариев. Так я получаю дюжину розог, а то и полторы. Наконец старый граф говорит своему сыну: