Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л»

Впервые за два года я встретилась с Лёхой так близко и не могла не отметить, как он возмужал. Лицо стало чуть резче, взгляд увереннее, плечи раздались так, что казалось, рубашка вот-вот треснет по швам. Очаровательная мальчишеская смазливость обрела непривычную жёсткость. Идеальную картинку немного подпортил длинный белый шрам, тянущийся через всю левую щёку от скулы почти до уголка рта, но глаза остались всё те же: пронзительно-синие, раздолбайские и будоражащие.

В детстве мы оба были белоголовые – как брат и сестра, только Лёха, в отличие от меня, с возрастом потемнел, и его волосы приобрели соломенно-русый оттенок. Тем не менее летнее солнце сделало своё дело, высветлив отдельные пряди на чёлке.

Я едва успела отвести глаза, чтобы не встретиться с его ироничным взглядом.

– Давай-ка пошевеливайся, рассаживай гостей, – поторопил его отец.

Лёха нехотя поднялся, и стойкий запах маминых духов смешался со сладковатым ароматом его туалетной воды.

На нём были синие трусы от футбольной формы и полурасстёгнутая голубая рубашка с коротким рукавом.

– Ну привет! – натянув картинную улыбку, бросил он всем нам одновременно, от чего стало понятно, что Сабина сильно преувеличивала, называя их любовь с Олей взаимной.

Разъединив два вставленных друг в друга зелёных пластиковых стула, Лёха поставил их к столу и широким жестом пригласил Сабину с Олей садиться.

– Дуй за третьим стулом, – скомандовал дядя Вова, но Лёха не сдвинулся с места.

– Думаю, Варя сама справится. Не хочу покушаться на её независимость.

Оля издала сдавленный смешок.

Отлично. Сезон взаимных подколок открыт. И это ещё я себя упрекала в злопамятности.

– Лёша! – вспыхнула тётя Люба. – Как тебе не стыдно!

Тётя Люба была стройная, миниатюрная, с пепельно-серыми чуть вьющимися волосами и такими же ярко-синими глазами, как у Лёхи.

– Мам, ну ты чего? – Такую наивную простоту нужно ещё постараться изобразить, но у Лёхи это было в крови. – Я же, наоборот, стараюсь как лучше. Варя ведь за равноправие между полами, ты забыла?

Дядя Вова довольно хрюкнул.

– Мальчик мой, гости – это тебе не полы, – тут же осадила сына тётя Люба. – Быстро метнулся за стулом!

– Нет-нет, не нужно, – широким шагом я обошла стол и опустилась на качалку. – Не беспокойтесь, я здесь посижу.

Лёха собирался выдать нечто едкое, но мама не дала ему и рта раскрыть:

– Неси тарелки и приборы!

– Чего ты меня перед девчонками позоришь? – состроил обиженную гримасу Лёха. – Как будто я тут у вас лакей на побегушках.

– Вот видишь? – Тётя Люба покосилась на мою маму, наблюдавшую за происходящим с философской отстранённостью. – Теперь он – лакей.

– Да ладно, чего вы? Я же шучу. Будут вам и тарелки, и приборы, и вилки с ложками.

– Ты хоть знаешь, где они лежат, лакей?

– Я могу помочь, – быстро сориентировавшись в ситуации, Оля вскочила. – Простите, если доставили вам беспокойство.

– Не надо, – Лёха отпрыгнул назад и выставил руки перед собой, будто защищаясь: – Я сам. Я всё сам. Нам, лакеям, не привыкать.

Дядя Вова громко расхохотался, а тётя Люба погрозила ему пальцем. Обычно она была мягкой и дружелюбной, много смеялась, называла всех солнышками и пыталась накормить, но сегодня её было не узнать.

– Прекрати его поощрять, – сказала она, когда Лёха скрылся в доме. – Всё от этих ваших бесконечных шуточек.

– Отставить панику на корабле! – Поднявшись, дядя Вова наклонился через стол, чтобы долить моей маме шампанское. – Вот скажи, Ленок, как детский психолог, в каком месте мы умудрились так накосячить в его воспитании?

– Ну не при детях же, – мама со смехом покосилась на Сабину с Олей.

– Мы можем уйти! – с готовностью откликнулась я.

– Ни в коем случае! – запротестовал дядя Вова. – Вы обязаны попробовать мой шашлык.

– Тёть Люб, а вы совсем никуда Лёшу не отпускаете? – вкрадчивым голосом поинтересовалась Оля.

– Совсем!

– Но ведь с психологической точки зрения ограничение свобод рождает только протест, правда, тёть Лен?

Лучше бы она этого не начинала, потому что после третьего бокала шампанского мама запросто могла устроить полуторачасовую лекцию.

– Это, к твоему сведению, Оля, называется – дисциплина, – поучительно сказала она. – А без дисциплины невозможно внутреннее освобождение. Дисциплина не ограничение свободы, а очень важный навык, который прививается детям родителями.

Она произнесла это таким тоном, что желание продолжать отстаивать Лёхину свободу у Оли немедленно пропало.

К тому же Лёха вернулся с тарелками и с галантностью официанта расставил их перед Олей и Сабиной, выложив с двух сторон, как полагается, вилки и ножи.

– Чего это вы все притихли? Ничего страшного, продолжайте меня обсуждать, я тоже с интересом послушаю.

Поставив чистую тарелку передо мной, он запросто плюхнулся рядом, от чего качалка жалобно скрипнула.

– Как поживаешь?

– Спасибо. Отлично, – отозвалась я в той же демонстративно приветливой манере, не поворачивая головы. – Как сам?

– Лучше всех!

– Это приятно слышать!

– Тебе правда приятно?

– После того, что зимой у нас в доме не было мышей, за сегодняшний день это самое приятное известие.

– Что ж, порадуй меня теперь тоже чем-нибудь, – от его ёрзанья качалка закачалась из стороны в сторону, и я прямо-таки физически ощутила, что от сидения дома в нём скопилась куча дури, которая готова вот-вот выплеснуться наружу.

– Так-так, спокойно! – тоже почувствовав это, вмешался дядя Вова. – Ишь, разговорился.

Лёха со вздохом застонал:

– Что я опять не то сказал?

– Вот так и живём, – подытожила тётя Люба, прежде чем дядя Вова принялся раскладывать шашлык.

У них в гостях мы проторчали почти два часа. Сначала дядя Вова развлекал нас шуточками и анекдотами, некоторые из них оказались действительно смешными. Мама рассказывала про поездку в Тунис, где была в июне, а Оля с Сабиной расспрашивали про её блог.

Неожиданное соседство с Лёхой вынудило меня помалкивать, и он, на удивление, тоже притих. Мы сидели в каком-то оглушающем нас обоих оцепенении, ковырялись в своих тарелках и делали вид, что сосредоточены на еде.

За запахом туалетной воды я уловила его собственный, который помнила с нашего беспечного детства и из-за которого на короткое мгновение мне вдруг почудилось, будто мы так же близки и дружны, как были прежде.

А потом я заметила, как тётя Люба смотрит на нас, и она, поймав мой взгляд, поманила меня рукой:

– Можно тебя на два слова?

Мы зашли к ним в дом и остановилась в прихожей.

Совершенно не понимая, к чему готовиться, я замерла в нетерпеливом ожидании.

– Варя, милая, прошу, пойми меня правильно, – синие глаза тёти Любы смотрели ласково. – Это просто предложение. Точнее, нет. Это просьба, и если тебе она будет неприятна или даже оскорбит, то, пожалуйста, так прямо и скажи. Я всё понимаю, и твой отказ будет абсолютно естественен, но я ни в коей мере не хочу тебя обидеть.

– Тёть Люб, просто скажите, в чём дело.

– В общем, у нас проблемы с Лёшей и его институтом. Если не сдаст экзамен, его отчислят. А он у меня товарищ такой, что если ему дать волю, то совсем учиться не будет. У него одни компании и девчонки на уме. Ну ты и сама знаешь. Потому пришлось его сюда силком вывезти, чтобы хоть подготовился нормально. Но у него же и здесь полно приятелей и девочки ещё эти… – Она сделала паузу. – И не только эти. В общем, ужас, Варь. Мы с Вовой, как могли, контролировали, а с понедельника у нас отпуск начинается и билеты в санаторий. Должна была Вовкина сестра приехать, но вчера она позвонила и сказала, что её с работы не отпускают. Я всю ночь не спала, придумывая, что с ним теперь делать. Пожалуйста, очень тебя прошу, не могла бы ты с Лёшей посидеть? Не бесплатно, конечно.

– В смысле – посидеть? Ему же не пять лет и даже не тринадцать. Как я буду с ним сидеть? Пожалуйста, скажите, что вы пошутили.

– Какие уж тут шутки, – она горестно вздохнула. – Если его оставить одного, тут такое начнётся… Или, пока нас нет, в Москву умотает. А там у него гулянки сплошные или какие-нибудь мутные истории с драками и полицией. Так что мне проще вообще никуда не ехать, чем на успокоительных весь отпуск провести. А ты… Ты могла бы присмотреть за ним, соседи же всё-таки. Чтобы никуда не ходил, гостей не приводил, занимался… Питался нормально.

– Всё равно немного не понимаю.

Тётя Люба порывисто схватила меня за руку:

– Просто заскочить к нему утром и вечером, а потом написать нам, что всё в порядке. Но можно и не писать каждый день. Просто сигнализировать, если что не так. Тогда мы с Вовой сможем предпринять какие-то меры.

– Ну… Просто зайти я могу. Это несложно.

– Да-да, заглянуть в холодильник, выкинуть, что испортилось, пнуть его, чтобы поел; проверить, нет ли в доме пожароопасной ситуации и не забрёл ли кто из посторонних, особенно женского пола; поспрашивать, занимался ли он, заставить его выбросить мусор и убраться. Ну вот это всё, ты понимаешь. Ты же в прошлом году вожатой ездила и умеешь с такими вещами управляться.

– В лагере были десятилетки, а Лёха меня сразу на фиг пошлёт.

– Не пошлёт. Я проведу с ним беседу. К тому же тебя он уважает.

– Вы ошибаетесь. Мы уже несколько лет не общаемся.

– Я это знаю. Как и то, что тебя он послушает, – она сжала пальцы моей руки. – Ты одна из немногих девушек, кто не позволяет ему собой командовать и не ведётся на все эти его штучки. Я потому и прошу, зная, что задурить голову тебе у него никак не получится.

Всё это звучало нелепо: ходить контролировать великовозрастного балбеса, а потом выступать в роли доносчика. Но тётю Любу было жалко. И, по большому счёту, не такое уж и сложное задание, с учётом того, что я планировала проводить время в приятном и законном безделье.

Однако всё же стоило взвесить все за и против:

– Я могу подумать?

– Конечно! – Впервые, с тех пор как мы вошли в дом, тётя Люба озарилась улыбкой. – Я уж решила – ты прямо сейчас откажешься.

Глава 3

– Я считаю, что имеет смысл согласиться на это предложение, – сказала мама на следующий день. – Деньги, конечно, небольшие, но и они на дороге не валяются. Тем более делать ничего не надо. Сможешь себе новые туфли купить.

Мы завтракали на веранде кухни за плетёным круглым столиком. Солнце уже пекло вовсю, и горячий кофе никак не остывал.

– При чём тут деньги, мам? О них я вообще не думаю.

– А о чём ты думаешь?

На ней была широкополая соломенная шляпа, скрывавшая лицо почти полностью.

– О том, что если бы речь шла о коте, которого нужно кормить, или о поливе цветов, то это обычная соседская помощь. Но иметь дело с Лёхой – последнее, чем бы мне хотелось заниматься на каникулах.

– Да ну, перестань. Уверена, что Люба сгущает краски, и с ним вполне можно договориться.

– Как договориться?

– Как-как? Словами. Как это делают взрослые люди.

Разговаривая со мной, мама не отрывалась от телефона, ставя лайки под постами своих знакомых. На блестящей белой тарелке перед ней лежал порезанный на четыре части, но ещё не тронутый сэндвич, тогда как я уже доедала вторую сосиску.

– Скажи честно, это ты посоветовала тёте Любе поговорить со мной?

– Естественно. Вначале она меня попросила. Но ты же понимаешь, я не могу себе такое позволить.

– Почему это?

– Потому что это не статусно, Варя! Я публичный человек, и Лёша, кстати, тоже, – она наклонила голову, послав мне из-под шляпы многозначительный взгляд. – Хотя его охваты с моими, разумеется, в сравнение не идут, но рисковать по-любому не стоит. Как ты это себе представляешь? Я буду ходить по их дому и собирать его грязные носки? А потом строчить сообщения Любе типа: мальчик хорошо покушал и ни одной потенциально опасной особы женского пола поблизости замечено не было?

Я едва не подавилась сосиской:

– То есть мне собирать носки – это нормально?

Мама расхохоталась:

– Ну ты же с папой как-то живёшь.

Она явно пребывала в отличном настроении. И порой в такие моменты из неё начинала лезть «звёздность».

– То есть ты меня подставила?

– Я бы тебя подставила, если бы не позволила самой принять решение, а сразу пообещала Любе, что ты будешь это делать просто потому, что мы соседи и у нас хорошие приятельские отношения. Но, заметь, я дала тебе возможность самой определиться. А это дорогого стоит.

Мама действительно хороший психолог, и у неё всегда есть разумные, а главное, аргументированные ответы, так что спорить с ней бесполезно.

– Хочешь честно? – Она доверительно подалась вперёд: – Тебе самой это нужно, чтобы закрыть гештальт.

– Что? Какой ещё гештальт? – Я сделала большой глоток кофе.

– Все эти годы, с тех пор как вы с ним не общаетесь, ты жаждешь мести, – произнесла она тоном судьи, вынесшего приговор. – Понятия не имею, что у вас там произошло, но в тебе осталась обида и нереализованное желание восстановить справедливость. Ты не должна мне ничего рассказывать. Просто подумай об этом. Согласившись контролировать его, ты получишь в руки козыри и сможешь доказать, кто и чего стоит. Предположим, тебе нужны извинения – ты их получишь. Пожелаешь унизить его – это тоже нетрудно осуществить. Испортить репутацию – запросто.

– Мам, – я выдержала паузу, пытаясь осмыслить услышанное. – Ты страшный человек.

– Перестань. Я просто забочусь о тебе и твоём психологическом комфорте. Это мой родительский и профессиональный долг.

Все её высказывания балансировали на грани иронии и какого-то одной ей понятного посыла.

– В последнее время ты сильно изменилась, – сказала я.

– Как же тяжело с подростками, – она закатила глаза. – Всё нужно разжёвывать и объяснять.

– Что объяснять?

– Что мои слова не стоит воспринимать буквально. А то получается, как в том анекдоте, где психолог говорит: «Напишите на листке имя человека, который вас бесит, и сожгите его». Пациент обрадованно кивает: «Здорово! Спасибо. Я понял. А с листком что делать?» Короче, Варь, поступай как считаешь нужным. Потому что никто: ни мама, ни психолог – не должны за нас ничего решать. Я лишь обозначила направление, в котором ты можешь дать волю своей фантазии и понять свои истинные желания.

– Мои истинные желания на этот месяц: загорать, читать книжки, пить холодные коктейли, кататься на велике, купаться и уж точно не волноваться о проблемах Криворотовых.

– Так пойди и скажи об этом тёте Любе. Пусть наймёт ту девочку, которая с тобой вчера приходила. Оля, да? Судя по тому, что я видела, она готова поселиться у них двадцать четыре на семь и ещё доплачивать за это. Кстати, вот тебе отличный вариант бизнес-модели. Соглашаешься сама. А потом продаёшь Оле время посещений. А может, и не только ей. С учётом Лёшиной популярности, можно озолотиться.

Мама развеселилась ещё сильнее.

– Всё! Перестань! – Забрав недопитый кофе, я ушла на кухню.

Здесь нужна была хорошая сезонная уборка: помыть полы, освежить всю посуду в шкафчике, вытереть пыль, застелить обеденный стол скатертью, вытряхнуть из настенных светильников дохлых мух и снять кое-где паутину. Ну и традиционное мытьё окон. Сначала на кухне, потом в доме.

Мама убираться никогда не любила и, переехав от нас, наняла себе домработницу. Так что это не самое увлекательное занятие вошло в мою жизнь, пусть и естественным, но вынужденным образом. И именно на это намекала мама шуткой про носки.

Глупый разговор вышел.

По большому счёту, мне ничего не стоит помочь тёте Любе. Пускай её просьба и нелепая, но если ей так будет спокойнее, то почему бы и нет? Я бы и от денег отказалась, но мама потом при любом удобном случае станет напоминать о моей непрактичности.

В течение следующих трёх часов я воодушевлённо надраивала кухню, пританцовывая и подпевая портативной колонке с «моей музыкой». И решила, что если к обеду мой альтруистично-оптимистический подъём не пройдёт, то соседское предложение приму.

О самом Лёхе я не думала, давно выстроив вокруг его фигуры глухую стену неприятия и равнодушия. Маме неважно, что между нами произошло. Мне тоже неважно. Я не хотела вспоминать. И пусть отдельные моменты нашей детской дружбы иногда всплывали в памяти умилительными картинками, я настойчиво гнала их прочь, ибо это был путь в никуда.

– Значит, так, Лёш, – тётя Люба вытолкала на крыльцо жующего Лёху, босиком и в шортах.

Коротко кивнув мне, он растянул искусственную улыбку.

– Варя – мои глаза и уши, – тётя Люба наставила на него палец. – О Москве можешь забыть, попробуешь смотаться – я узнаю. Никаких гостей и гулянок, режим прежний, мусор выноси, парники поливай, питаться можешь как угодно, но просроченное не ешь. Сейчас по жаре всё очень быстро портится. Про занятия я тебе уже всё сказала. Так, что ещё?

Она задумалась.

– Мам, а на велике можно? – кривляясь, протянул Лёха тоном маленького ребёнка, но тётя Люба пропустила его ёрничание мимо ушей:

– Только по посёлку. За территорию не выезжать.

– А на мотике?

– Только в магазин!

– А купаться?

– Нет.

– Но почему?

– Потерпишь пару недель.

– Жара же! Через две недели погода испортится.

Тётя Люба посмотрела на меня:

– Если поедете с мамой купаться, захватите его?

– Угу.

– Вот. Только с Еленой Аркадьевной и Варей. Ясно?

Лёха заулыбался ещё шире. Но то была недобрая, упрекающая улыбка, словно это я придумала эти требования, и тётя Люба тоже её заметила:

– Чтобы девочку мне тут не обижал! – Она снова погрозила пальцем. – Выкинешь какой-нибудь фортель, ты у меня до пенсии под домашним арестом сидеть будешь. Ясно?

– Какую такую девочку? – Лёха покрутил головой по сторонам. – Не вижу никакой девочки. Или ты про Варю?

– Мне что, папу позвать?! Одно неверное движение, Лёша, и ты знаешь, что будет! – Она повернулась ко мне: – Ни на какие сделки с ним не иди. И на уговоры не поддавайся, он ещё тот змей. Просто зайди к нему и проверь, чтобы в доме никого не было. Это важно. Потому что наш чудо-сын уже проворачивал подобное.

– И сколько стоят такие услуги? – Лёхины синие глаза испепеляли.

– Для тебя – нисколько, – отрезала я.

– Класс!

– Я в прошлом году ездила к бабушке кормить кота. А это ещё проще – даже лоток менять не нужно.

– А вот этого я тебе не обещаю, – своим шуткам Лёха радовался как маленький.

– Ещё одно слово – и мы никуда не едем! – вмешалась тётя Люба.

– Короче, я всё понял, – лениво потянувшись, он отступил в прихожую. – Пойду. Мне же заниматься нужно, а вы отвлекаете.

– Каждый день себя спрашиваю, что я сделала не так, – пожаловалась тётя Люба, когда дверь за ним закрылась. – За что мне такое горе луковое досталось? Я же с ним бесконечно на нервах. Господи, одна надежда – передать его ответственному человеку в хорошие руки, но и этого не дождёшься. У него даже девушки постоянной никогда не было, потому что нормальные за версту обходят. Одни развлечения на уме. Прости, что я тебе всё это говорю, – накипело, сил нет.

– Да перестань ты утрировать, – из-за угла дома появился дядя Вова, уже в московской одежде и с пластиковой канистрой в руках. – Бывает и хуже. Главное, не наркоман. Всё остальное – вопрос времени. Привет, Варь!

– Здравствуйте.

Дядя Вова остановился передо мной:

– Просто, если будет выпендриваться, дай ему по башке.

– В каком смысле?

– Да в прямом! Берёшь книжку, желательно потяжелее, и хорошенько прикладываешь. Мама у нас так регулярно делает.

Дядя Вова едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Один раз сорвалась, – тётя Люба неожиданно прыснула. – Теперь всю жизнь припоминать мне будете?

И они одновременно так весело засмеялись, что всё напряжение мигом улетучилось.

– Ах да, – спохватилась она. – Запасные ключи под диваном в шатре. Просто пошаришь рукой и найдёшь. Самый длинный из них – от нижнего замка. Его изнутри не откроешь. Будет плохо себя вести, запри, пусть сидит до нашего приезда, сухари сушит. Внизу у нас на окнах решётки, а со второго этажа выбраться хоть и сможет, но влезть обратно не получится.

– Злая ты, – с усмешкой сказал дядя Вова, однако в его взгляде читалась любовь.

– Все эти годы я была доброй, но, как показала практика, это ошибочный путь. Так что теперь буду злой!

– Любаш, – дядя Вова обнял жену за плечи. – Поздно уже его перевоспитывать, как ты не понимаешь?

– Это не перевоспитание. А наказание! Когда-то же человек должен отвечать за свои поступки?! И от денег, пожалуйста, не отказывайся, – она понизила голос. – Это самое малое, что мы можем сделать для тебя за вынужденные неудобства. Тем более таких масштабов.

На самом деле причин, по которым я согласилась на нелепую авантюру с Лёхиным домашним заключением, было две.

Первая та же, что и в случае с Галкой и Геной. Я моралистка и ничего не могу с этим поделать. Конечно, я никого не поучаю и не лезу ни к кому со своими взглядами, но если вдруг на моих глазах происходит нечто неправильное – безнравственное, подлое, некрасивое, то оставаться в стороне я не в силах. И, казалось бы, история с Галкиной семьёй должна была научить меня, что такие ситуации чреваты последствиями, однако я считала тётю Любу и дядю Вову хорошими людьми, в полной мере заслужившими право отдохнуть от Лёхиных похождений. Тогда как тот, в свою очередь, заслуживал справедливого наказания. И мысль о том, что я могу его свершить, воодушевляла. Так что в какой-то мере мама была права: наказание Лёхи – часть моего незакрытого гештальта.

А вторая причина была ещё более понятная и простая – я любила Лёху с самого детства, и, как вчера выяснилось, с тех пор ничего не изменилось.

Глава 4

В Москве мы живём с папой, потому что мама переехала от нас в большой загородный дом. Не то чтобы она нас бросила – просто мы стали для неё, как она сказала, «якорем». Раньше так делали только отцы, но теперь равноправие, и каждый волен сам выбирать, как ему устраивать свою жизнь.

Так-то сейчас отношения у нас с мамой нормальные. Она время от времени спрашивает про наши дела, лайкает мои посты, приглашает нас с папой на праздники; он, правда, никогда не ходит, но я, бывает, хожу. Раз в сезон мы с ней ездим на шоппинг, раз в полгода – в театр, а летом, на месяц её так называемого отпуска, приезжаем сюда, на дачу. Мама даёт мне деньги на «текущие расходы» и никогда не выясняет, куда я их трачу.

Мне не на что обижаться или предъявлять претензии. Другой семьи у неё нет. Её и наша устраивала, просто она человек-работа и всё крутится только вокруг этого.

Когда она не консультирует, то путешествует, или посещает мероприятия, или на косметические процедуры – да много чего ещё, и одновременно с этим постоянно пишет свои посты. Для семьи в таком графике совершенно нет места.

Правда, мама думает, что я горжусь ею, но на самом деле мне нет никакого дела до того, сколько у неё подписчиков и как они её любят, я не читаю её посты и не оцениваю фотографии. Данная сторона маминой жизни мне в принципе неинтересна. Знаю только, что всё это приносит ей «удовлетворение» и хорошие доходы.

Папа, в отличие от меня, на неё обижен и считает, что она поступила некрасиво и подло.

Все наши родственники, включая маминых родителей, его в этом поддерживают и советуют развестись. Однако он стоически предпочитает обижаться и грустить, ни на минуту не выходя из образа драматического героя. Иногда это злит, но по большей части я его понимаю. В глубине души он надеется, что в один прекрасный день мама передумает и вернётся.

А я ничего не жду, привыкнув за эти пять лет без неё к той жизни, которая есть и в которой меня всё устраивает.

Папу я люблю. Пусть он и печальный, но добрый, и у нас с ним вполне доверительные отношения. Он работает главным инженером на фармацевтическом предприятии, слушает рок и читает фантастику, заявляя, что это его способ бегства от неуютной реальности. Папа немного пессимист, и с этим уже ничего не поделаешь.

– У меня для тебя задание, – сказала мама, когда я вернулась от Криворотовых.

Она никогда ни о чём не просила. Только давала задания.

– Сходи, пожалуйста, к Анне Андреевне. Она узнала, что мы приехали, и приготовила корзину вишни. Я бы и сама к ней зашла, но у меня три консультации подряд, а потом трансляция на канале. Поэтому будь добра, меня не беспокой. А в семь часов я освобожусь, и мы поужинаем.

Анна Андреевна – семидесятилетняя учительница истории на пенсии, а её сын Павел – гениальный художник. Ему около сорока. Одно время он был модным, но потом запил, объявил о творческом выгорании и стал продавать свои картины за бесценок. Тогда Анна Андреевна пришла к моей маме за советом. Мама ответила, что она не знахарь и не медик и с пьянством бороться не умеет. Поэтому просто посоветовала «спасать коллекцию», скупая картины сына анонимно, а заодно дала контакты хорошей пиарщицы. Теперь же, насколько мне было известно, Павел продавался на аукционах и его картины стоили целое состояние. А мою маму Анна Андреевна боготворила.