Твари на нашей планете

С ног до головы мы обвешаны записывающей аппаратурой, фиксирующей частоту дыхания и сердцебиения, температуру и давление, считывающей мозговую активность, отслеживающей перемещения, прослушивающей переговоры и ведущей визуальное наблюдение. Устройств так много, что красной формы, которая должна камуфлировать нас среди буйной растительности Иновы, практически не видно. Зато каждый наш шаг, каждый вздох, каждое действие – равно как и все наши достижения, ошибки и самые мелкие мелочи – будут беспристрастно фиксироваться системой. Далее полученную информацию передадут в Схолярум венатеров и Венатерум, на базе которого проходит обучение в этот либеллус, а затем – в Протерум, где специальные программы тщательно всё проанализируют и выдадут соответствующие характеристики.

А вот сопровождающие схоляриусы начали следить за нами уже сей хорас, хотя мы даже не взлетели. Об этом не объявлено официально, но я вижу, какие взгляды они кидают не только на особо выделяющихся тресов, на которых невозможно не смотреть, но и на тех, кто не выделяется вовсе. А заодно будто мимоходом что-то отмечают в портативных планусах. Меня это совсем не удивляет. По сравнению с любой, даже самой чувствительной техникой, человеческий глаз способен уловить куда больше эмоций: едва заметные колебания, тонкие изменения психического состояния или вовсе интуитивные ощущения – то, что машины, просчитывающие людей по заданным алгоритмам, за сотни цикласов распознавать не научились.

Столь пристальный контроль на финальном экситусе необходим для формирования итоговых рекомендаций перед Интродуктусом, где каждый из нас выберет дальнейший катервис труда. А пока мы, схоляресы тре либеллуса обучения, просто сидим в планеволусе, болтаем (ну, практически все) и ждём высадки в заданном квадруме. Тресы отпускают подбадривающие шуточки, а схоляриусы снисходительно на них поглядывают, поскольку знают, что вся эта необдуманная болтовня также подвергнется анализу в Протеруме и повлияет на результаты.

Ноне, не желаю участвовать в подобном дебитусе!

С самого первого диаса, как мне исполнилось пять цикласов и меня отправили в Схолярум тутеров на уне либеллус, я – номнес, не со всеми. Не знаю, почему так сложилось, но остальные схоляресы собирались группами, общались и шутили, а для меня это было сложно. И со временем шутить начали уже надо мной. Сначала просто смеялись, а затем шутки стали серьёзнее и злее: мне портили пищу, прятали снаряжение или «Случайно» закрывали в схоляриумах после занятий. Издеваться не издевались и физически не трогали, ведь за это можно получить предупреждение, но и в покое тоже не оставляли.

Матрес говорила, что они просто завидовали, поскольку по теоретическим дисциплинам мои показатели часто превосходили и до сих пор превосходят показатели остальных. Но в физической подготовке я по-прежнему в отстающих, и это по-прежнему является поводом для шуток, хотя в целом мои обидчики немного успокоились. Возможно, потому что теперь рядом со мной Рэй. Он весёлый, любит привлекать внимание и легко находит общий язык с кем угодно. Он стал своеобразным буфером между мной и другими схоляресами: они общаются с ним, а он общается со мной, потому им волей-неволей приходится меня, если не принимать, то хотя бы терпеть.

Сей хорас Рэй пребывает в приподнятом настроении, болтает и смеётся, но схоляриусов не трогает – понимает, что и так накопил достаточно предупреждений, а поведение, которое пока позволено тресам, может горько аукнуться после Интродуктуса. Я же молча отворачиваюсь к смотровому отверстию и, игнорируя остальных, разглядываю проплывающую под днищем красную растительность. Планеволус бесшумно скользит над поверхностью, направляясь к южной части периметра сурвитеров, солнце только поднимается над финитусом, и семециклумы двух растущих лун – настоящей и искусственной – чётко вырисовываются на светлеющем сиреневом небосводе…

Из-за пожаров, радиации, выбросов углекислого газа и других химических соединений атмосфера стала токсичной. Кислород выгорел, а озоновый слой, защищавший планету миллиарды лет, был разрушен. Со временем воздух прояснился, вода и почва очистились, но оно осталось – беспощадное солнце, теперь отчаянно выжигающее ультрафиолетом всё живое. В таких условиях восстанавливать биосферу было бесполезно, ничего бы не выжило под его палящими лучами. Растения, способные поглощать углекислый газ и выделять кислород, сохранились в лабораториумах и терриумах, но их количество было ничтожно мало, а процесс естественного воссоздания озонового слоя занял бы слишком много времени, которого у людей не было.

Поэтому первым этапом стала модуляция атмосферы.

Синтезировать кислород люди умели, чем и занимались для поддержания жизнедеятельности в Аркаме. Однако синтезировать озон не представлялось возможным: данное соединение было нестабильным, молекулы разрушались примерно с той же скоростью, с какой создавались, и в итоге объёмы газа получались минимальными – с такими результатами учёные прошлого столкнулись ещё до ядерной катастрофы. Едва спустившись под землю, гностеры приступили к решению этой проблемы, поскольку осознавали: без защитного озона люди никогда не смогут вернуться на поверхность. Их труд осуществлялся по двум направлениям: поиск стабильного способа синтезировать озон и создание аналога, который выполнял бы те же функции.

Через сотню цикласов подходящее химическое соединение было найдено – гностеры создали искусственный газ, по свойствам схожий с озоном и кислородом, который получил номен «Руберий» – Rr. Этот газ легко синтезировался в достаточном для планеты количестве, обладал стабильностью и малой плотностью, благодаря чему поднимался в верхние слои атмосферы, где при низких температурах конденсировался в своеобразную плёнку. Но самое главное – по результатам проведённых исследований, руберий оказался безопасен для живых существ и виделся настоящей панацеей, способной в кратчайшие сроки решить множество созданных нами проблем. Пять десятков цикласов ушло на изготовление машин и производство самого газа. Не останавливаясь ни диас, ни ночас, его выпускали в атмосферу новой Земли, пока уровень солнечной радиации не снизился до допустимого, что позволило новесам покинуть стены Аркама.

Вот только из-за руберия облик планеты изменился до неузнаваемости.

Во-первых, этот газ имеет красный оттенок и по-другому рассеивает свет. Небо перестало быть голубым, как на оцифрованных изображениях из Архиверума – теперь оно сиреневое с переходом в красный и даже бордовый.

Во-вторых, сколько бы ни возлагалось надежд, руберий справляется со своей функцией хуже, чем озон – показатели так и не снизились до первоначальных значений. Дабы уберечься от остаточного, не смертельного, но всё-таки повышенного уровня излучения, людям пришлось использовать дополнительные меры защиты, включающие как элементы одежды, так и средства для кожи, что повлекло за собой новую задачу – в условиях ограниченных ресурсов создать столь необходимое, действенное и малозатратное средство. Спустя цикласы сама природа подарила его нам, но тогда до этого было ещё далеко…

В-третьих, оказалось, что руберий не столь безобиден. Он может вступать в реакцию с некоторыми химическими веществами, замещая в них кислород, и обладает кумулятивным эффектом. Но самое страшное – он способен связываться с нашей кровью и изменять её состав. Поскольку одну молекулу руберия вынуждены тащить две молекулы железа, кровь постепенно загущается, и пока учёные выясняли данный факт, многие новесы умерли от тромбирования сосудов. Эта эпидемия вошла в реестр под номеном Сангве Морбус – Кровавая Болезнь, – которая значительно сократила наш и без того небольшой популяцис. Но всё же гностеры нашли способ справиться с данной напастью – людям стали добавлять в еду антикоагулянты, а выращиваемым в лабораториумах животным модифицировали геном.

Получив возможность на продолжительное время покидать стены Аркама, новесы приступили ко второму этапу – к модуляции геосферы.

Погибающие бесплодные земли нуждались в очистке и восстановлении, как и питающие их воды. Раскупорив замкнутую систему, мы начали использовать внешние ресурсы, но если в пределах урбума они подвергались необходимой дезактивации, то в более глобальных масштабах дезактивации следовало подвергнуть если не всю планету, то хотя бы достаточные арумы близ Аркама. Методично и целенаправленно мы орошали почвы специальными составами, которые связывали остаточную радиацию и насыщали их органическими соединениями и бактериями. Это был очень тонкий труд – подобрать такие химические и биологические компоненты, чтобы принести пользу и не нанести нового вреда; чтобы необходимые бактерии выжили, но не размножились бесконтрольно и тем более не были вытеснены вредоносными микроорганизмами. А вторая проблема заключалась в масштабах обрабатываемых арумов – они были огромными. Наших физических и временных ресурсов не хватало даже на небольшой континент, однако чистую зону для восстановления биосферы создать удалось. И с каждым диасом она всё расширялась, принося надежду на успех.

Поскольку второй этап в перспективе казался безмерно долгим, ещё до его завершения на дезактивированных арумах начался третий – модуляция флоры.

Большая часть сохранившихся растений не могла существовать в условиях повышенного излучения, но некоторые виды оказались способны ему противостоять. В основном это были суккуленты, мхи и красные лишайники – с них и началось изменение растительности.

Учёным прошлого было известно, что красные лишайники питаются от бурых водорослей и бактерий, осуществляющих фикобилиновый синтез. И появились они миллиарды цикласов назад – то есть в тот период существования молодой Земли, когда уровень солнечной радиации был слишком высок. Потому именно к бурым водорослям и синтезу фикобилинов обратились наши гностеры. Дальнейшее изучение этой линии дало положительные результаты, позволив создать красно-зелёные гибриды, которые могли отражать основную часть вредного излучения. Такие гибриды высадили близ Аркама, а их семенами засеяли дезактивированные арумы.

Но тут коварный руберий проявил себя снова – он изменил состав вырабатываемых растениями углеводов, что со временем изменило и их. Новые экземпляры получили окрас от тёмно-фиолетового до ярко-оранжевого, стихийно мутировали и успешно распространились по очищенным арумам. В результате, истинно зелёные растения сохранились в лабораториумах и терриумах с насыщенной кислородом атмосферой, возле урбума остались красно-зелёные гибриды, а на диких территориях появились совершенно новые виды, которые приходится заново изучать и исследовать.

Теперь мы пролетаем над плотным покровом, окрашенным во всевозможные оттенки красного, и словно ничего не замечаем. Его цвета, всегда приглушённые активированными фотофильтрами, являются привычными, поскольку с партуса мы не знаем ничего другого. Хотя, ноне – знаем. На уне либеллусе нас обязательно водят в терриумы и показывают, как растут сорта древних растений, которые люди до сих пор употребляют в пищу, а на занятиях по истории Иновы демонстрируют изображения из Архиверума. Однако у непоседливых схоляресов это не вызывает особого интереса и моментально забывается. Сие, почти каждый диас на раздаче пищи нам дают какой-нибудь салат или рагу, в том числе с зелёными овощами, но никто не задумывается, почему они такие, если остальная природа возле урбума – красно-фиолетовая. Овощи воспринимаются просто как еда – как кусок приготовленного мяса не воспринимается частью организма, бывшего некогда живым. И потому нам сложно осознать, что сей циклас планета могла бы выглядеть иначе: что мы летели бы над зеленью лесов, а над головой было бы голубое небо, из-за преломления света в толще кислородной атмосферы.

Некоторые считают, что предки сделали новый мир более красочным и интересным, чем прежде. Не знаю… Более сложным – это точно. Однако, глядя на колыхающиеся под днищем пунцовые заросли, невозможно не признать, что они являются настолько же прекрасными в своём буйстве и жажде жизни, насколько ужасны обстоятельства, способствовавшие их появлению…

Вскоре заходим в нужный пунктум. Авитеры выбирают подходящее место и аккуратно опускают планеволус. Двигатель замирает – то есть прекращается мелкая вибрация, всё это время противно зудящая за ушами и на кончиках пальцев. Значит, место действительно удачное. Посадка не всегда проходит столь гладко. Иногда авитеры производят лишь высадку и уходят в другой пунктум. А иногда, из-за неровности рельефа, возможность сесть отсутствует вовсе, и нам приходится спускаться по тросам, пока планеволус зависает в воздухе. Благо, машина функционирует бесшумно, вместо тяговой силы используя магнитное поле планеты, иначе все твари разбежались бы задолго до нашего появления.

Надев галусы, подключив аурусы и натянув текстусы, мы спрыгиваем на землю и по колено утопаем в красном разнотравье. Затем схоляриус выстраивает нас в линум, быстро проводит инструктаж, раздаёт указания, озвучивает пары, и по сигналу мы отправляемся на осмотр выделенного квадрума.

Ничего сложного: ходи по зарослям с сагмитом наготове, прочёсывай местность и старайся не попасться в лапы какому-нибудь зверю или твари. Многие относятся к подобным задачам легкомысленно, но некоторые потом не возвращаются. Например, не так давно ордис 48-3 Дельта подвергся нападению, и из двух десятков опытных фертилисов не выжил никто. Обезображенные останки людей и клочья снаряжения были найдены среди лесов в квадруме, где ордис выходил на связь в последний раз. Дисмиты и передатчики пропали, сигнал был утерян. Это дало повод для рассуждений, что твари являются не настолько дикими, как предполагалось ранее, и что они готовят вооружённое восстание против аркамесов. Но то были лишь рассуждения – восстание так и не случилось, а оружие мёртвых тутеров до сих пор никто не применил.

Почему участники диспутуса решили, что на ордис напали именно твари? Потому что на единственном найденном, сильно повреждённом передатчике сохранилась запись, как к людям бегут красные существа – дамнаресы.

Никто не знает, откуда они взялись. Гностеры предполагают, что не одним новесам, укрывшимся в стенах Аркама, удалось спастись от глобальной катастрофы, что были и другие выжившие. Возможно, они спрятались в пещерах, шахтах или старинных бункерах и как-то переждали ядерную зиму. Только у этих людей, в отличие от нас, не было надёжной защиты и мощных систем очистки, потому они пили заражённую воду, питались мясом заражённых животных, а в условиях нехватки припасов могли даже поедать своих умерших. Также, возможно, используя старинные генераторы, они выращивали растения и овощи, но в итоге голод и истощение выгнали их из ненадёжных укрытий в объятия радиоактивного мира.

Их ДНК изменилась, мутировала, что привело к появлению совершенно иных существ.

Тех, кто ещё сохраняет облик, близкий к человеческому, мы называем дамнаресами или, по-простому, – тварями. Их тела напоминают наши, но имеют хвосты, небольшие рога и красную кожу, иногда пигментированную неровно – с более тёмными и более светлыми участками. Дамнаресы передвигаются на двух конечностях, общаются при помощи элементарных звуков и имеют некоторое подобие социализации: живут общинами, пользуются примитивными орудиями – во всяком случае, подобные свидетельства мы обнаруживали, когда находили их селения.

Гностеры утверждают, что столь убогий уровень является следствием стремительной и до сих пор прогрессирующей деградации. А насколько стремительной и насколько прогрессирующей, можно наблюдать на примере индомесов – существ, человеческий облик утративших вовсе. Это потомки людей, которые подверглись более сильному и длительному облучению. Они в край одичали, передвигаются на четырёх конечностях, хотя всё ещё могут вставать вертикально (физиология это позволяет). Их кожа имеет насыщенно-красный цвет с оттенками фиолетового, обладает свойством подстраиваться под растительность, а кроме визуального камуфляжа осуществляет камуфляж температурный, из-за чего наши термевизусы их не засекают. Рога у них больше и внушительнее, кости черепа – толще и массивнее, потому мозг, которому осталось меньше места, сжался. Считается, что издаваемые индомесами звуки напоминают смесь рычания и криков чимесов – древесных приматов, – а речь они полностью утратили. На латинском языке слово «Индомес» означает «Свирепый», но чаще мы называем их бестиями, от слова «Бистес» – «Зверь».

И, по великой насмешке уничтоженной нами природы, именно в таких зверей превратились некогда великие хомо сапиенсы, и продолжают превращаться твари.

Индомесов удаётся добыть ещё реже, чем дамнаресов. Они менее умные, зато более осторожные и обладают инстинктами, граничащими с предвидением. Они не просто слышат приближение планеволусов – существует теория, что бестии ощущают изменения поля, потому всегда успевают скрыться, и потому мы часто находим следы их присутствия, но их самих никогда. К тому же от Аркама бестии давно разбежались. За последнюю сотню цикласов было добыто всего пять экземпляров, и то по чистой случайности, а не по результатам отменных действий венатеров. Чаще же все попытки оборачиваются трупами самих добытчиков, из-за чего официально это не входит в наш функционал. И всё же, не смотря на данные обстоятельства, поймать красного зверя, живым или мёртвым, мечтает каждый уважающий себя венатер.

Точнее, почти каждый.

Хоть мы с Рэем являемся тутерами, и наши лица украшают простые квадрегонумы, посвящать жизнь труду венатеров не собираемся. Ловить и убивать бестий или тварей не собираемся тем более – отсутствует в нас такое желание. Однако, пока идёт обучение в Схоляруме венатеров, приходится действовать вопреки всем желаниям.

Бене, что данный диас – последний.

Мы снова в паре. Благодаря камуфлирующей расцветке, подобно бестиям, сливаемся с цветом обступающего со всех сторон леса и медленно продвигаемся вглубь.

Форма венатеров является продуманной, универсальной одеждой для долгого нахождения в зарослях и немного отличается от аналогичной формы тех же милитеров или визеров. У них другие ордусы и другие задачи – в основном, в стенах урбума. А венатеры каждый диас рискуют остаться один на один с дикими землями: могут затеряться, сорваться с обрыва, попасть в бурный поток или сделаться единственным выжившим из всего ордиса. Собирать необходимые вещи в объёмный рюкзак и постоянно таскать его с собой, как это делают эксплоры и редкие гностеры, – не лучшая идея. Потому продуцеры придумали форму, благодаря которой венатеры носят всё на себе, и в которую сей хорас облачены и мы.

Во-первых, она сделана из особой синтезированной ткани: отводит от тела лишнюю влагу, не рвётся, не промокает, не горит, быстро высыхает, способствует термерегуляции и защите от большинства кровососущих паразитов. Последние просто не могут её прокусить, а единственный способ подобраться к телу – проникнуть через плотноприлегающие манжеты либо заползти за пояс во время отправления естественных нужд. Таким образом, в ночасы форма легко заменяет защитную сетку везде, кроме головы и лица, для которых в вороте предусмотрен складной капюшон.

Во-вторых, в специальных карманах на плечах, предплечьях, бёдрах и голенях располагается необходимый запас выживания (НЗВ): питательные капсулы, плазменный скребок, ножи, карабины, тончайший паракорд из прочных нанонитей, складная ёмкость для воды, минимальное количество шоковых медикаментов и жгуты для остановки кровотечений (когти и зубы зверей могут нанести существенные повреждения даже при наличии защиты). Из технических средств в НЗВ входят: передатчик с аурусом, портативный планус, компас (он же хронус) и фонарь. Поверх формы мы надеваем защиту, которая состоит из отдельных пластин и не сковывает движения. Ещё галус, текстус, подстраивающиеся под интенсивность освещения очки, перчатки, а также разгрузку с боеприпасами, медицинской сумкой, сигналками, энергеблоками, ещё ножами и ещё карабинами (в горной местности лишними не бывают). Ну и, естественно, оружие. На длительных экситусах к этому комплекту добавляется малый или большой (мы называем его «Гностерический») рюкзак, в котором находятся не столь необходимые, а скорее обеспечивающие комфорт вещи: тент, предметы гигиены, запасная форма, нательное бельё и обувь, личная и прочая посуда, сухпаёк и прочие продукты, если протоколом не предусмотрен пунктум питания и эдер.

Сей диас проходит финальный экситус, потому идём без рюкзаков. А всё остальное из НЗВ, разумеется, находится на нас, прикрытое бесчисленным количеством датчиков и пишущих устройств. Внимательно и осторожно обследуем выделенный квадрум и, сверяясь с данными, загруженными в планусы, проверяем расставленные там ловушки. Тварей пока не видно. Бестий – тем более. Схоляриусы рядом отсутствуют, они направились с другими парами, однако незримый и пристальный контроль всё равно ощущается. Обычно Рэй заводит какой-нибудь бестолковый разговор, но теперь молчит, осознавая ответственность момента.

За это его и люблю: когда надо, он может поговорить, а когда надо – помолчать.

Я внимательно слежу за окружающими звуками: шёпотом ветра в кронах гигантских деревьев, пением авесов в зарослях, шуршанием крыльев в кустарнике, стрекотанием инсектесов в лесной подстилке. Периодически в аурусах раздаются голоса тресов из нашего ордиса, кроме необходимых данных обсуждающих всякую ерунду, то есть ответственность не осознающих и потому вызывающих жуткое раздражение. Однако злюсь я не только из-за болтовни – они мешают слушать. Даже обычный шорох листьев может предвещать опасность, оказавшись грозными шагами твари или лёгкой поступью горного тайреса. Приходится постоянно быть начеку, ведь мы находимся на задании в дикой местности. А так хотелось бы отдохнуть, снять с себя тяжёлую экипировку, избавиться от голосов в голове и сесть возле филиксе арбеса, чья крона похожа на раскрытый тент, надёжно защищающий от палящих солнечных лучей.

И просто слушать лес…

Но всё, что мы можем – лишь сдёрнуть текстусы в густой тени.

Через какое-то время я улавливаю подозрительный шорох и замираю. Следуя инструкции, старательно вдолбленной в голову, подаю напарнику знак, тихо докладываю в передатчик, и уже с удвоенной осторожностью мы начинаем продвигаться в направлении звука. Я медленно шагаю, не сводя глаз с точки впереди, где, как мне кажется, растительность неестественно колышется. А Рэй прикрывает наши спины, поворачивая сагмит во все стороны.

Протягиваю руку, отодвигаю занавес из пурпурных лианесов…

И вижу её.

Тонкое, гибкое тело едва прикрыто выделанной шкурой, прошитой грубыми, жилистыми нитками. Длинный хвост, продетый в отверстие (то есть в обычную дырку в шкуре), яростно взлетает вверх и бьёт по листьям, отсекая от них куски и не позволяя подойти ближе. Взгляд зелёных глаз, наполненный страхом и животной ненавистью, перескакивает с меня на Рэя, а из открытой пасти вырывается шипение зверя, почуявшего опасность.

Это самка твари, и она попалась в ловушку.

В её ногу впилась петля-удавка, из-за чего по гладкой красной коже стекают струйки более тёмной крови. В попытках освободиться самка отчаянно дёргается, однако петля лишь сильнее затягивается, рассекая и кожу, и мышцы. Нанонити невозможно разрезать примитивными ножами, какие имеются у дамнаресов, петлю невозможно ослабить, не зная, как действует механизм, потому другие особи ничем не смогли ей помочь и просто ушли. И, видимо, это произошло недавно, ведь от долгого нахождения в такой ловушке можно лишиться конечности. Поскольку раненые звери всё равно не выживут, то их отправляют на мясо, а тварей в любом случае отправляют в лабораториумы, где гностеров не особо интересует – четыре у них лапы или вообще ни одной!

Моментас замираем в нерешительности.

Знаю, какие мысли проносятся в голове Рэя, те же, что и в моей: ну почему именно в этот диас и почему именно у нас?! Ещё на солепримасе мы думали, что проведём финальный осмотр периметра, выберем труд в урбуме и никогда больше не будем участвовать в подобном зверстве.

Однако всё пошло не по плану.

Следует доложить схоляриусу, обезвредить тварь и доставить её на планеволус, но ни я, ни Рэй не решаемся начать. Ситуация становится критической, ведь наше бездействие тоже записывается – дальше медлить просто нельзя. Я уже открываю рот и подношу к нему передатчик, когда Рэй делает едва заметное движение – предупреждение «Сзади», только несколько иное. Мы давно условились, что при таком сигнале смотрим в разные стороны, дабы камеры ничего не зафиксировали. Резко разворачиваюсь, вскидываю сагмит и прочёсываю глазами пространство в поисках опасности, которую он якобы заметил. Разумеется, таковая отсутствует, но Рэй просил, а значит, он хочет…

Слышу громкое шипение у себя за спиной. Даю амесу ещё несколько мгновений, чтобы не скомпрометировать…

Всё.

Поворачиваюсь обратно и вижу: сломанные очки валяются на лесной подстилке, руки измазаны кровью, петля разомкнута, а тварь хвостом схватила Рэя за горло и душит. Выглядит как нападение при попытке нейтрализации. Направляю на самку оружие, и она шипит уже на меня. Моментас смотрит своими зелёными глазами в мои, спрятанные под посветлевшим пластиком, а затем молниеносно бросается в заросли. Я делаю пару выстрелов, и стрелы прогрызают древесину в миллиметрах от её исчезающего хвоста. Так задумано. Я хороший сагитер, ведь у нас с Браем это наследственное – стоило мне прицелиться, и она не ушла бы отсюда живой.