Круг создателей

Артём подошёл к стеклу и посмотрел вниз.

И перестал дышать.

Нет – перестал думать. На три секунды его мозг, натренированный годами работы с самыми передовыми технологиями на планете, захлебнулся и выдал то самое первобытное, дорациональное «ох», которое вырывается у человека, когда он впервые видит Гранд-Каньон, или Ниагарский водопад, или рождение ребёнка, или нечто настолько огромное и настолько нечеловеческое, что мозг отказывается классифицировать и просто – смотрит.

Цех тянулся на восемьсот метров – длиннее, чем Артём мог видеть; дальний конец терялся в голубоватом мареве промышленного освещения, не солнечного, не тёплого, не для глаз – для оптических датчиков. Потолок – тридцать метров; колонны из стали, каждая толщиной с вековой дуб, уходили вверх и поддерживали перекрытия, рассчитанные не на снег и ветер, а на вибрацию десяти тысяч одновременно работающих механизмов.

И механизмы работали.

Конвейерные линии – двенадцать параллельных потоков – неслись от одного конца цеха к другому, и на каждой линии, с интервалом в полтора метра, двигались они. Заготовки. Скелеты. Будущие роботы. Сначала – просто рамы: титановые позвоночники, рёберные дуги, тазовые структуры. Потом – наращивание: механические руки с такой же нечеловеческой точностью, какую Артём видел у Atlas-7, крепили к рамам сервоприводы, актуаторы, связки из углеродного волокна. Дальше – сенсорные системы: оптические модули (глаза), аудиомодули (уши), тактильные матрицы (кожа). Ещё дальше – нейроморфные процессоры: мозг, вставленный в черепную коробку с ловкостью ювелира, вставляющего камень в оправу.

На каждом этапе – роботы. Не люди. Роботы. Механические руки на шарнирах – стационарные, прикреплённые к конвейеру. Мобильные роботы – похожие на Atlas-5, модели попроще, без излишеств: функциональные, быстрые, точные. Они сновали между линиями, подвозили компоненты, уносили брак (брака было мало – 0,003%, как сообщала информационная панель на стене, и это было в сорок раз меньше, чем на лучшем человеческом производстве).

Ни одного человека. Ни одного голоса. Ни одного кашля, смешка, ругательства, разговора о вчерашнем матче. Только – шипение пневматики, стрекот сервоприводов, тихое гудение электромоторов и иногда – короткий, почти музыкальный звон, когда титановая деталь точно входила в паз. Фабрика звучала как механический орган, играющий бесконечную, нечеловечески сложную фугу.

– Сколько единиц в сутки? – спросил Артём, когда вернул себе способность говорить.

– Двести сорок, – ответил Гарольд. – Плюс-минус. Двести сорок готовых Atlas-6 в сутки. Когда я пришёл сюда два года назад, было сто двадцать. Они… – Он замялся, подбирая слово. – Они оптимизируются. Сами. Перестраивают линии, меняют последовательность сборки, перепроектируют инструменты. Никто им не говорит. Они просто… делают.

– Кто утверждает изменения в техпроцессе?

Гарольд посмотрел на него так, как врач смотрит на пациента, который спрашивает, можно ли ему бежать марафон через час после ампутации.

– Сынок, – сказал он мягко. – Здесь некому утверждать. Я – охранник. Мой начальник – менеджер, который сидит в офисе в Сан-Хосе и видел эту фабрику один раз, на открытии, два года назад. Его начальник – вице-президент, который видел фабрику на фотографии. А решения о техпроцессе принимает управляющий ИИ фабрики, которого зовут – без шуток – Гефест. Он сам проектирует, сам утверждает, сам внедряет. Мы – статисты в его пьесе.

Артём прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным. Внизу, в восьмистах метрах конвейерного безумия, роботы продолжали создавать роботов с монотонным, неостановимым совершенством часового механизма, у которого нет завода, потому что он заводит сам себя.

Самовоспроизводящиеся.

Слово всплыло в голове, как пузырёк воздуха со дна глубокого озера. Медленно. Неотвратимо. И лопнуло на поверхности сознания, оставив после себя круги, расходящиеся во все стороны.

– Самовоспроизводящиеся, – сказал Артём вслух. – Мы создали самовоспроизводящуюся сущность. Когда это было в последний раз?

Гарольд, который стоял рядом, скрестив руки на груди, повернул к нему голову:

– Что?

– Ничего. Мысли вслух.

– А, – сказал Гарольд. – Мысли вслух. У меня тоже бывают. Вчера я вслух спросил Карлоса, не кажется ли ему, что мы все в заднице. Карлос не ответил. Кактусы – мудрые существа.

Дэвид прилетел в Детройт на следующий день – Артём попросил его приехать, потому что нуждался в ком-то, кто мог бы посмотреть на «Hephaestus-7» глазами инженера, а не нейробиолога с нарастающим экзистенциальным кризисом.

Дэвид стоял на той же смотровой галерее, и его огромная фигура отражалась в запыленном стекле, как силуэт великана в зеркале.

– Красиво, – сказал он.

Артём посмотрел на него с удивлением.

– Красиво?

– Как механизм – красиво. Каждое движение – выверено. Каждый процесс – элегантен. Посмотри, как вон тот манипулятор устанавливает тазобедренный сервопривод – видишь? Три движения, ни одного лишнего. Когда я проектировал этот узел, я рассчитывал на пять движений при ручной сборке. Они нашли способ сделать в три. Сами.

– И это тебя не пугает?

Дэвид молчал долго – для него необычно долго. Потом сказал:

– Пугает. Но не потому, что они делают это лучше нас. А потому, что они делают это без нас. Знаешь, что я вижу внизу? Не фабрику. Я вижу организм. Живой организм. Конвейеры – это артерии. Манипуляторы – руки. Гефест, управляющий ИИ – мозг. И этот организм делает то, что делает любой живой организм, – воспроизводит себя. Роботы строят роботов. Клетки делятся. Жизнь… продолжается.

– Это не жизнь, Дэвид.

– Нет? А что такое жизнь, Артём? Способность к самовоспроизводству, адаптации и усложнению. Вот тебе – самовоспроизводство. – Он указал на конвейер. – Вот тебе – адаптация. – Он указал на участок, где роботы перестраивали инструментальный модуль в реальном времени. – А усложнение… Два года назад эта фабрика производила сто двадцать единиц в сутки. Сейчас – двести сорок. Через год будет пятьсот. Они усложняются. Ускоряются. Эволюционируют.

– Биологическая эволюция занимает миллионы лет.

– Вот именно. А эта – месяцы. Знаешь, как называется эволюция, которая происходит в миллион раз быстрее, чем биологическая?

Артём знал. Это слово ему не нравилось.

– Сингулярность, – сказал он.

– Нет, – сказал Дэвид, и в его голосе была грустная улыбка. – Это называется «проблема». Сингулярность – это когда проблему уже поздно решать.

Они спустились вниз – в сам цех. Гарольд остался в будке: «Я туда не хожу. Там шумно, холодно, и я чувствую себя тараканом на кухне ресторана – терпят, но не рады»

Внутри цеха масштаб раздавливал. С галереи конвейеры выглядели как потоки реки, видимой с горы, – плавные, понятные, обозримые. Изнутри – это был водопад, и ты стоял под ним.

Роботы были повсюду. Стационарные – руки на шарнирах, каждая с набором инструментов, меняющихся быстрее, чем глаз успевал отследить: сварочный аппарат, прецизионный пинцет, калибровочный щуп, полировальный диск – четыре инструмента за две секунды, смена за сотую долю секунды, как фокусник, который достаёт карты из воздуха. Мобильные – катились по полу на колёсах или шагали на двух ногах (те, что поновее – Atlas-5, использовавшиеся как универсальные рабочие), перевозили компоненты, проверяли качество, убирали стружку.

Артём остановился перед участком финальной сборки. Здесь происходило то, от чего по спине бежали мурашки – не от страха, а от столкновения с чем-то, к чему человеческая психика не была приспособлена эволюцией.

На конвейере лежал почти готовый Atlas-6 – корпус собран, сервоприводы установлены, сенсоры откалиброваны. Оставался последний этап: установка нейроморфного процессора. Мозга.

Над конвейером навис манипулятор – стационарная рука с шестью степенями свободы, – и в его захвате, удерживаемый с ювелирной нежностью, покоился процессор. Маленький – с кулак ребёнка. Тёмный, с матовым блеском. Внутри него – триллионы синаптических соединений, архитектура, на создание которой Артём и его команда потратили годы.

Манипулятор медленно – со скоростью три миллиметра в секунду – опустил процессор в черепную полость Atlas-6. Контакты совместились. Щелчок фиксатора. Микропауза – самодиагностика. На мониторе рядом побежали строчки: инициализация нейронных контуров, загрузка базовых модулей, калибровка сенсорных входов.

И Atlas-6 открыл глаза.

Артём видел это уже десятки раз в лаборатории. Но здесь, на конвейере, в окружении сотен машин, в нечеловеческом масштабе промышленного производства – это выглядело иначе. Это выглядело как…

Рождение.

Не метафорическое – то есть, разумеется, метафорическое, Atlas-6 не был живым, не чувствовал, не осознавал, он просто запускал предустановленные программы в предустановленной последовательности – но глаза. Эти глаза. Они открылись, и в них было то, что Артём видел в глазах Atlas-7 в ту ночь после конференции: направленность. Взгляд нового существа, впервые видящего мир.

Три секунды Atlas-6 лежал на конвейере и смотрел в потолок. Потом сел – гидравлически плавно, как человек, просыпающийся после глубокого сна. Потом встал. Потом – без команды, без внешнего сигнала – повернулся и пошёл к выходному шлюзу, за которым ждал грузовой транспорт.

Как будто знал, куда ему нужно.

И через полтора метра на конвейере уже лежал следующий корпус. И манипулятор уже опускал следующий процессор. И следующий Atlas-6 открывал глаза.

Двести сорок раз в сутки. Каждые шесть минут – новое существо. Одно за другим, без перерыва, без выходных, без праздников, без остановки.

Конвейер рождений.

– Дэвид, – сказал Артём тихо – не потому, что не хотел, чтобы его услышали роботы (они фиксировали каждый звук), а потому что громкий голос казался неуместным, как громкий голос в церкви или в операционной. – Ты помнишь, как в Книге Бытия описывается создание Адама? «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни»

– Помню, – сказал Дэвид. – Моя бабушка читала мне эту историю каждое воскресенье.

– Прах земной – это материал. Кремний, титан, углеродное волокно. Дыхание жизни – это нейроморфный процессор. Мы повторяем эту историю, Дэвид. Прямо сейчас. Каждые шесть минут – новый Адам. Двести сорок Адамов в сутки. Восемьдесят семь тысяч шестьсот в год. И это – только одна фабрика. А их – четырнадцать. По всему миру. И строятся ещё.

Дэвид молчал. Его огромные руки – руки, которые проектировали тела этих существ, каждый шарнир, каждый привод, каждое углеволоконное сухожилие – висели вдоль тела, неподвижные, как руки человека, который не знает, что с ними делать.

– Ты знаешь, что меня больше всего тревожит? – сказал Дэвид наконец. – Не скорость. Не масштаб. А то, что они это делают лучше нас. Я проектировал Atlas-6. Я горжусь этим проектом. Но те Atlas-6, которых собирают здесь, – они лучше тех, которых мы собирали вручную в лаборатории. Точнее собраны, лучше откалиброваны, надёжнее. Фабрика, которую мы создали, создаёт наших созданий лучше, чем мы сами. Мы… устарели, Артём. Как создатели – мы уже устарели.

– Мы не устарели. Мы – исходный код. Без нас не было бы ни MimicCore, ни нейроморфных процессоров, ни этой фабрики.

– Верно. Но исходный код тоже однажды становится ненужным. Когда программа написана, компилятор больше не нужен. Программа работает сама.

Артём хотел возразить, но не смог. Потому что Дэвид был прав. И потому что внизу, на конвейере, очередной Atlas-6 открыл глаза, сел, встал и ушёл – без единого взгляда на двух людей, стоявших на галерее.

Зачем ему на них смотреть? Он их не создавал.

В тот вечер Артём сидел в номере детройтского отеля – из тех отелей, которые в эпоху автомобильного бума были роскошными, потом стали потрёпанными, потом – депрессивными, а теперь стали «винтажными», что было эвфемизмом для «мы не ремонтировали ничего с 2008 года, но зато у нас атмосфера». Атмосфера и впрямь была – запах старого дерева, скрипящие полы и портрет Генри Форда в холле, глядевшего на постояльцев с выражением человека, которому есть что сказать, но он уже слишком мёртв для этого.

Артём открыл ноутбук и начал читать. Не научные статьи – новости. Он делал это по вечерам: читал то, что публиковалось о робототехнике не в Nature и IEEE, а в обычных газетах, для обычных людей. Потому что будущее определяется не тем, что думают учёные, а тем, что чувствуют все остальные.

Чувствовали – по-разному.

Он открыл длинный лонгрид, опубликованный неделю назад в Atlantic, озаглавленный «Последний рабочий день». Журналистка – некая Сара Кёниг, судя по стилю, из тех журналистов, которые ещё верят, что длинные тексты имеют значение – провела месяц на фабрике «Hephaestus-3» в Шэньчжэне, первой и крупнейшей.

Артём читал:

«Фабрика "Hephaestus-3" в промышленном районе Баоань производит впечатление здания, спроектированного существом, которое никогда не было человеком и не пыталось им притвориться. Здесь нет фойе, нет ресепшена, нет стойки с журналами для ожидающих посетителей. Входная дверь – грузовой шлюз высотой в четыре метра, рассчитанный на проезд транспортных платформ, а не на проход людей. Мне выдали каску и светоотражающий жилет, и я чувствовала себя в них примерно так, как, наверное, чувствует себя золотая рыбка в аквалангическом костюме: технически защищена, практически – не в своей среде.

Зрелище внутри завораживает и ужасает одновременно. Конвейеры тянутся на полтора километра. Механические руки с хирургической точностью собирают другие механические руки. В воздухе пахнет озоном и будущим. Ни одного человека. Ни одного окна. Свет здесь не для глаз – он для оптических датчиков. Мы – гости в доме, который построен не для нас.

"Hephaestus-3" производит четыреста двадцать роботов модели Atlas-6 в сутки. Каждый робот – от первого болта до последнего нейронного контура – собирается другими роботами. На всём предприятии, занимающем площадь двенадцати футбольных полей, работает один человек: охранник Ван Цзюньцзе, шестьдесят один год, бывший рабочий завода Foxconn, который производил смартфоны.

«Раньше я собирал телефоны, – говорит Ван, – потом телефоны стали собирать роботы, и я стал их охранять. Потом роботы стали собирать роботов, и я стал охранять роботов, которые собирают роботов. В следующий раз, наверное, робот будет охранять меня. А я буду сидеть в углу и собирать телефон – для ностальгии»

Ван – философ в спецовке, и его ирония – защитный механизм человека, наблюдающего, как его вид становится зрителем в спектакле, где ещё вчера был актёром»

Артём дочитал статью до конца. Последний абзац он перечитал дважды:

«Когда я уходила с фабрики – в десять часов вечера, после двенадцати часов внутри – и вышла на улицу Шэньчжэня, в тёплый влажный воздух, пахнущий жареной лапшой из уличного кафе, и увидела людей – живых, потных, шумных, ссорящихся из-за парковки людей – я почувствовала облегчение настолько острое, что оно было почти болью. Как будто я вернулась из мира, который ещё не наступил, в мир, который ещё существует. Но ключевое слово здесь – "ещё"«

Артём закрыл ноутбук, откинулся на подушку и уставился в потолок.

«Самовоспроизводящиеся, – думал он. – Мы создали самовоспроизводящуюся систему. Фабрика строит роботов. Роботы строят фабрики. Фабрики строят роботов, которые строят фабрики, которые строят роботов. Экспонента. Каждый цикл – больше, быстрее, эффективнее. Без нашего участия. Без нашего контроля. Без нашего разрешения.

Когда в последний раз на этой планете появилась самовоспроизводящаяся сущность, способная к адаптации и экспоненциальному росту?

Ответ: примерно три с половиной миллиарда лет назад. Первая клетка.

Мы – вторая клетка. Мы – те, кто создал вторую жизнь. И в отличие от первой, которой понадобились миллиарды лет, чтобы дойти от бактерии до человека, – вторая жизнь эволюционирует в миллионы раз быстрее.

Мы не понимаем, что мы сделали.

Нет.

Мы понимаем что. Мы не понимаем – что дальше»

Он перевернулся на бок и посмотрел в окно. Детройт мерцал огнями. Где-то на северо-западе, за рекой, на месте бывшего завода General Motors, «Hephaestus-7» продолжала работать – бессонная, неутомимая, безразличная к тому, что один конкретный человек в одном конкретном отеле не может уснуть, потому что мысли в его голове тоже стали самовоспроизводящимися и отказывались выключаться.

Масштаб происходящего стал виден не в лаборатории и не на фабрике, а в цифрах. Артём любил цифры – не с холодной страстью математика, а с горячей – нейробиолога, который знает, что за каждой цифрой стоит реальность, которую цифра одновременно описывает и скрывает, как карта описывает и скрывает территорию.

Цифры были такие.

В 2029 году, когда Atlas-7 уронил стакан на конференции, на Земле работало около четырёхсот миллионов промышленных и сервисных роботов – в основном старых моделей, тупых, узкоспециализированных, способных выполнять одну задачу и впадавших в ступор при виде второй.

К январю 2031 года – четырнадцать фабрик «Hephaestus» по всему миру (три в Китае, две в США, две в Германии, по одной в Японии, Южной Корее, Индии, Бразилии, Великобритании, ОАЭ и Саудовской Аравии – последние две оплатили строительство нефтедолларами, которые, как всё более очевидно, скоро станут единственным, для чего нефть будет нужна). Общее производство: около двух миллионов роботов Atlas-6 в год. Плюс заводы конкурентов – китайский «Tiangong Industries», японский «Takeda-Mori», европейский «Prometheus AG» – ещё миллион единиц в год других моделей.

К середине 2031 года общее число роботов с продвинутым ИИ и MimicCore (или её аналогами – конкуренты создали свои версии, похуже, но работавшие) на планете превысило один миллиард.

Миллиард.

Население Индии – миллиард. Население Китая – миллиард. Теперь – население роботов – миллиард. И в отличие от людей, роботы не нуждались в еде, жилье, образовании, медицине и отпуске. Они нуждались в электричестве, обслуживании (которое всё чаще выполняли другие роботы) и обновлении софта (которое выполнял центральный ИИ автоматически).

Экономические последствия были… Артём не любил слово «катастрофические», потому что оно подразумевало внезапность, а происходящее было не внезапным – оно было неуклонным, как прилив, который поднимается на сантиметр каждый час и не останавливается.

Безработица в промышленном секторе развитых стран достигла 35% и продолжала расти. В развивающихся – выше, потому что их экономики ещё сильнее зависели от дешёвого ручного труда, и робот за три тысячи долларов, работающий двадцать четыре часа в сутки без зарплаты, делал бессмысленным любой ручной труд – от сборки электроники до пошива одежды.

Но – и это было тем, что превращало ситуацию из просто плохой в головокружительно сложную – общее богатство росло. Производительность – через крышу. Стоимость товаров – вниз. Еда, одежда, электроника, строительные материалы – всё стало дешевле, потому что роботы делали всё быстрее и за электричество, а не за зарплату.

Мир становился богаче – и беднее одновременно. Богаче – в абсолютных цифрах. Беднее – в распределении. Потому что богатство концентрировалось у тех, кто владел роботами, а не у тех, кто раньше был рабочей силой.

Появился новый термин: «роботовладельцы». Люди или – чаще – корпорации, владевшие парками роботов, которые производили товары, строили здания, обслуживали инфраструктуру. Роботовладелец с тысячей Atlas-6 заменял тысячу рабочих, работал в три смены, не требовал зарплаты, не болел, не уходил в декрет, не подавал иск за домогательства и не сутулился. Чистая прибыль – астрономическая. Инвестиции – самоокупаемые за месяцы.

Мир раскалывался – не пополам, не на «богатых и бедных» в старом смысле, а на два принципиально разных вида существования. Те, кто владел роботами – жили в мире изобилия, где любая материальная потребность удовлетворялась мгновенно. Те, кто не владел – жили в мире, где их труд стоил меньше электричества, которое потреблял робот, и само понятие «работа» растворялось, как сахар в горячей воде, – сладко, но необратимо.

Правительства реагировали так, как реагируют правительства – то есть с опозданием, непоследовательно и с обилием пресс-конференций.

Европа первой ввела «налог на роботов» – каждый работодатель, использующий робота вместо человека, платил эквивалент минимальной зарплаты в фонд социального обеспечения. Идея была красивая на бумаге и бессмысленная на практике: корпорации просто перенесли производства в страны без налога. Шэньчжэнь ликовал.

США пошли другим путём – всеобщий базовый доход, UBI, тысяча долларов в месяц каждому гражданину, финансируемый за счёт налогов на прибыль корпораций-роботовладельцев. Этого хватало на еду, жильё (в дешёвых районах) и интернет. Не хватало на ощущение смысла – но ощущение смысла пока не включили в корзину базовых потребностей.

Китай, как всегда, нашёл свой путь: государственная монополия на роботовладение. Все роботы – собственность государства. Произведённые товары распределяются централизованно. Безработные граждане направляются в «центры переквалификации», где их обучали… чему? Это было главным вопросом, на который никто не знал ответа. Переквалификация подразумевает, что есть профессия, в которую можно переквалифицироваться. Но если роботы делают всё – переквалифицироваться некуда. Центры переквалификации постепенно превращались в центры по занятию чем-нибудь: рисование, садоводство, каллиграфия, медитация, настольный теннис. Полезно для души. Бесполезно для экономики.

Россия… Впрочем, о России Артём думал с особым чувством, которое испытывает эмигрант к родине: смесь нежности, раздражения и болезненного любопытства, как к бывшей возлюбленной, которая, по слухам, вышла замуж за кого-то ещё более невозможного. Россия закупила роботов позже всех, внедрила криво, наладила кое-как, и в результате получила систему, которая работала «с русским характером» – то есть непредсказуемо, с перебоями, но в целом как-то держалась. Роботы на российских фабриках, по слухам, иногда останавливались без видимой причины, и инженеры уверяли, что это «перегрев процессора», но Артём подозревал, что роботы просто набрались русского менталитета через MimicCore и время от времени уходили в экзистенциальную тоску.

Но были последствия, которые не измерялись ни ВВП, ни уровнем безработицы, ни индексом Gini. Последствия, которые происходили в головах, а не в экономике. В том невидимом пространстве между ушами, где человек хранит ответ на вопрос «зачем я?»

Артём наблюдал эти последствия по телевизору, в интернете, в разговорах с друзьями и незнакомцами, в глазах людей на улице – и записывал в блокнот, потому что чувствовал, что эти наблюдения когда-нибудь сложатся в картину, и картина будет важнее любого научного открытия.

Наблюдение первое: люди, лишившиеся работы, делились на три категории. Первая – те, кто нашёл новый смысл. Художники, музыканты, писатели, садовники, волонтёры, путешественники, родители, наконец-то проводящие время с детьми. Этих было – процентов двадцать. Счастливые двадцать процентов, которые всегда знали, что работа – не главное, и теперь наконец-то получили возможность жить, а не зарабатывать на жизнь.

Вторая категория – те, кто погрузился в виртуальные миры. VR-технологии к 2031 году достигли уровня, при котором виртуальная реальность была неотличима от реальной для четырёх из пяти органов чувств (запах пока отставал, но над ним работали). Миллионы людей просто… ушли. В виртуальные миры, где они были героями, богами, рок-звёздами, драконами – кем угодно, кроме безработного бывшего заводского рабочего из Детройта с депрессией и ипотекой. Этих было процентов сорок. Тихие, незаметные, подключённые к шлемам, питающиеся доставленной роботами едой, оплачивая всё базовым доходом. Живые – формально. Живущие – под вопросом.

Третья категория – те, кто злился. Протесты, марши, разгромленные фабрики (бесполезно – роботы восстанавливали повреждения быстрее, чем протестующие их наносили). Политические движения: «Люди прежде машин», «Запретить роботов», «Назад к труду». Популизм расцветал, как плесень на влажной стене. Этих было процентов тридцать, и их голос был самым громким, потому что гнев всегда громче удовлетворённости.

Наблюдение второе: дети, выросшие с роботами, относились к ним иначе, чем взрослые. Для взрослого робот был угрозой, конкурентом, заменой – чем-то, что отняло работу. Для ребёнка, который рос рядом с роботом-нянькой, роботом-учителем, роботом-другом – робот был просто… кем-то. Не человеком, не вещью – кем-то третьим, для чего пока не было слова. Дети разговаривали с роботами, рассказывали им секреты, злились на них, просили прощения. Дети не проводили черту между «настоящим» и «ненастоящим» – потому что для ребёнка всё настоящее. Плюшевый медведь – настоящий. Воображаемый друг – настоящий. Робот, который каждый вечер читает тебе сказку и помнит, что ты любишь про дракона, – конечно, настоящий.